Глава 39
24 июля 2025 г., 16:39
На протяжении всего пути Тобирама был вынужден лицезреть спину идущего впереди Изуны, направлявшегося, по всей видимости, к той же цели, что и он. Оба спешили увидеть Хану.
Тобирама, не желая, чтобы это выглядело слишком очевидно, замедлил шаг. С напускной сосредоточенностью он рассматривал фасады домов, словно в них скрывалась государственная тайна. С тех пор, как отряды вернулись в селение, с Ханой они виделись лишь раз — в госпитале, мимолётно. Они не сказали друг другу ни слова. Лишь обменялись вымученными полуулыбками — и каждый снова ушёл в своё.
Но Тобирама видел: она держалась. Уставшая, измотанная, но выносливая. Она оказалась полезна даже в том, в чём, казалось бы, едва что-то понимала. И делала это с таким упорством, что в его груди поднимался волной тихий, крепкий прилив гордости.
Он находил в Хане всё больше качеств, которые бессознательно считал идеальными. Если судьба и сыграла с ним злую шутку, то он, кажется, понял её урок. Ветер перемен больше не пугал — теперь они шли в одном с ним направлении.
Сквозь туман мыслей он не сразу заметил, что спина впереди перестала отдаляться. Изуна замер посреди улицы. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял Тоши. Они перекинулись парой коротких фраз и, словно по молчаливому сговору, одновременно обернулись.
Что-то в их взглядах насторожило Тобираму — внутренне сжавшись, он ускорил шаг.
— Что? — резко бросил он, не дожидаясь, пока заговорит Тоши. Переглядки между Учиха и соклановцем усилили тревожное предчувствие.
— Старейшины послали за тобой. — Без обиняков выдал Тоши. — Двое уже приходили в дом. Думаю, они хотят устроить показательное задержание — публично, с силой.
— А я-то гадал, чего тянут. — Мрачно хмыкнул Тобирама. Его это не удивило.
— Это всё из-за той женщины? Из-за Таори-сан? — Изуна сдвинул брови. Лицо его стало жёстким, сосредоточенным.
Тоши подозрительно уставился на Учиха, потом перевёл взгляд на Тобираму.
— Он в курсе? — шепнул Тоши, не удосужившись приглушить голос. Изуна явно слышал, но остался невозмутим. Не дождавшись ответа, Тоши пожал плечами, будто отмахнулся от мысли, и сказал уже вслух. — Мне идти за Хаширамой-доно?
— Нет. — Резко отозвался Тобирама, проводя рукой по переносице. — Они наверняка выжидали именно его возвращения. Не знаю, что задумали, но что-то подсказывает — хотят втянуть его в это и выставить в дурном свете.
— Если провернут всё так, что виновным окажешься ты — Хашираме придётся выбирать: наказать тебя или выступить против совета. — Тихо и разумно добавил Изуна. Он смотрел прямо, без вызова, но со знанием дела.
Мужчины обменялись взглядами. У каждого был брат, и каждый знал, на какие жертвы старший может пойти ради младшего.
— Он будет выглядеть предвзятым. Любое его решение потом можно будет оспорить.
— Он не должен быть на этом допросе. — С холодной убеждённостью произнёс Тобирама. — Только тогда у него останется возможность использовать это против старейшин. Потому что суд, прошедший без участия главы клана — вне закона. Но если он вмешается сейчас — он потеряет право слова. Потом — будет уже поздно.
Изуна нервным движением поправил ворот одеяния. Ветер усилился, но по его виску катился пот — он был бледнее обычного.
— Ты в порядке? — Насторожился Тобирама, всматриваясь в лицо Учиха.
— В порядке. — Отмахнулся тот, но в голосе проскользнула усталость.
Тобирама заметил болезненный оттенок кожи, но не стал настаивать. Просто отвернулся.
— Тоши. Сделай всё возможное, чтобы отвлечь Хашираму.
— Что, прости? — Ошеломлённо переспросил тот, явно не ожидая такого поручения.
— Придумай что-нибудь. — Тобирама раздражённо взмахнул рукой. — Срочное дело, тревожный доклад... хоть что-то. А если не выйдет — устрой драку. Это у тебя получается лучше всего.
— Устрой драку, устрой драку… — Буркнул Тоши ему в спину, когда тот уже удалился. — А потом поселись по соседству с Таори-сан. Чудесная перспектива.
— Уверен, ты что-то придумаешь. — С иронией добавил Изуна. — Не прибегая к крайним мерам.
Тоши метнул на него скептический взгляд, но Учиха даже не моргнул.
— Ну, бывай. — Бросил Изуна и продолжил путь.
***
Тобирама тянуть время не стал. Уже на полпути к дому развернулся и направился прямиком в резиденцию старейшин. В былые времена это место было сердцем административной власти. Здесь решались военные и экономические вопросы, проходили судебные слушания и разрешались мелкие споры. Главе клана отводилась роль военачальника, а старейшины вершили всё остальное. Но то было прежде. С приходом Хаширамы многое изменилось. Устав переписан. Порядки — обновлены. Ценности — переосмыслены. Люди начали дышать иначе, и Тобирама — хоть и не сразу — признал: ему по душе этот мир. Мир, в котором нет бесконечной войны. Резиденция старейшин по-прежнему выглядела величественно. Комплекс из одноэтажных зданий с четырёхскатными крышами, покрытыми плотной дранкой кипариса, возвышался над остальными домами. Терассы, соединённые галереями, словно оплетали пространство. Всё утопало в зелени. Сад был ухожен. Беседки располагались под навесами — для неспешных прогулок даже в ненастье. Тобирама пересёк широкую, выметенную до блеска, брусчатую дорожку и с каменным лицом ступил под свод входа в главное здание. Прохлада старого зала ударила в лицо. Тобирама шагнул внутрь, мысленно прокручивая возможные сценарии: вопросы, ловушки, словесные удары. Он знал — сейчас всё будет зависеть не от правды, а от того, кто лучше её подаст. В просторном помещении было тихо. В дальнем углу, у низкого столика, мальчик-писец под диктовку одного из старейшин выводил символы на пергаменте, аккуратно обмакивая кисть в чернильницу. Трое молодых мужчин у распахнутых створок перебирали стопки документов, вполголоса переговаривались, но при виде вошедшего мгновенно умолкли. В их взглядах промелькнула настороженность, граничащая с тревогой — будто они увидели не человека, а хищника на пороге. Писец только мельком поднял глаза, вздрогнул, узнав вошедшего, и торопливо вернулся к работе. Старейшина — седой, сухопарый, с проницательными маленькими глазами — уловил движение, обернулся и, глянув на Тобираму через плечо, с нарочитым достоинством воскликнул: — Прекрасно. Мы сегодня славно потрудились, Акэми. Можешь отдыхать. Мальчишка тут же закрыл чернильницу, собрал исписанные пергаментные листы, низко поклонился и рысью кинулся к выходу, кротко опустив глаза, осторожно огибая стороной Тобираму. — Проходи, Тобирама. — Пригласил старейшина, указывая на свободное место у длинного низкого стола. После чего подал знак затихшей троице, и молодые люди, зашуршав листами, покинули помещение, оставив их наедине. Тобирама, не спеша, скинул сандалии, прошёл по татами, устилавшим зал. Он выражал уважение, но в каждом движении сквозило бесстрастие — как будто он присутствовал на похоронах чего-то большого, но ему чуждого. Старейшина наблюдал за ним с демонстративным спокойствием. — Прикрой фусума, чтобы никто не помешал нашему разговору. — Произнёс он, даже не оборачиваясь. Тобирама стиснул зубы, но подчинился. Створки зашуршали по полу. — Сам пришёл, значит. — Произнёс старейшина, с явным удовольствием оценивая шиноби. В глубине его глаз сверкнуло злорадство. Ощущение превосходства наделило старика излишним высокомерием. -Вам было бы приятней видеть меня скрученным и приведенным силой? - Спокойно отозвался Тобирама. Его голос был бесстрастен, но в нём слышался вызов. Вопрос скорее риторический. Конечно, старейшинам было бы приятнее видеть его униженным, на коленях. — Признай, это было бы… справедливо. — С едкой усмешкой заметил старик. За этой фразой скрывался целый пласт вражды. — Вы считаете меня преступником? — Усмехнулся Тобирама, криво, устало. Он ожидал подвоха — и не ошибся. — Преступником? — Старейшина театрально округлил глаза, мастерски изображая изумление. — Что ты, как можно! Преступники — это убийцы, насильники, лжецы. А ты… ты ведь всегда был добропорядочным шиноби. Верным клану. Верным законам. Тобирама уловил иронию, но вида не подал, принимая решение держаться выжидательной позиции. —И все же оказался там, где не должен был быть. Делал то, что не должен был делать. – Седые брови старейшины сошлись на переносице. — Прежде чем говорить что-либо в свою защиту, позвольте уточнить: вы осведомлены о деталях произошедшего? — Холодно спросил Тобирама. —О случившемся осведомлен весь клан. — С упреком заявил старейшина, неодобрительно качая головой. — Вы без суда и следствия заключили под стражу достопочтенную госпожу. Это возмутительно и не подлежит оправданию. — Если вы обвиняете меня в превышении полномочий, полагаю, следует для начала узнать, какие причины побудили меня на это. Он выпрямился и сложил руки на столе. Его поза — уверенная, открытая, но в каждом движении чувствовалась сдержанная угроза. — Мне известно достаточно. — Резко отрезал старейшина, больше не скрывая лица под маской миролюбия. — Вы предъявили Таори-сан обвинение в покушении на убийство. Без свидетелей. Без доказательств. В этот момент створки фусума разъехались, и в зал, сопровождаемая Хитоши и Ючи, вошла женщина — пожилая, седая, с высоко уложенными волосами. Её шаги были плавными, почти парящими. — Доброго дня, господа. — Произнесла она сиплым, но твёрдым голосом. Затем грациозно опустилась на циновку рядом со своим коллегой, аккуратно поправив подол кимоно узловатыми пальцами. — И вам, Микото-сан. — Кивнул старик. Тобирама ограничился коротким поклоном. Он знал: Микото-сан — не только опытный политик, но и двоюродная тётка Таори. Прямая, хлёсткая, с острым умом. От неё он не ждал ни милости, ни мягкости. Она внимательно посмотрела на него. Карие глаза в сеточке морщин будто впивались под кожу. Позади неё — Хитоши и Ючи. Их взгляды были издевательски любопытны. Они не скрывали — ждали провала. Когда Хаширама пришел к власти, начались перемены. Тихие, но глубокие. Новый глава верил в диалог. Он говорил о мире, объединении, отказе от бесконечной вражды. Его поддерживали: простые люди, уставшие от крови, шиноби, мечтавшие о будущем для своих детей. Его не боялись — в него верили. Но были и другие. Старейшины. Хранители старого порядка. Для них власть была не ответственностью, а инструментом. Они не доверяли союзу с Учиха. Не верили в мирные договоры. Они опасались не врагов — а утраты контроля. Вокруг них сплотился второй лагерь — те, кто считал, что мир нельзя построить на доброте. Что прав тот, у кого за спиной сила. Хитоши и Ючи были из их числа. На войне они не прославились ни способностями, ни отвагой. Их знали, как жестоких, но посредственных шиноби, получивших власть не за доблесть, а за преданность старым хозяевам. — Вы без брата, Тобирама-сан. — Заметила Микото с едва прикрытой усмешкой, замаскированной под вежливость. Фраза прозвучала, как упрёк. Или как прелюдия к обвинению. — Я думал, вы вызывали именно меня. — Спокойно ответил Тобирама, не меняясь в лице. — Вас. — С натянутой доброжелательностью подтвердила старейшина. — Хотя и к вашему брату у нас есть ряд вопросов. Но что ж, зададим их позже. Она сложила руки на низком столике, сцепила пальцы в замок и обвела присутствующих цепким взглядом. — Наш дорогой коллега, увы, не сможет присоединиться, так как отправился на границу — оценить ущерб, нанесённый нашими врагами. — Улыбка на её лице стала приторной, почти сладкой. — Между прочим, во многом благодаря вашей оперативности, Тобирама-сан, удалось избежать большей трагедии. Мы все искренне признательны вам за это. — Я служу клану и его людям. — Отрезал он сухо, не скрывая равнодушия. Лесть была слишком топорной, чтобы задеть. — Разумеется. — Жеманно кивнула Микото. — Вот почему нас так поражает ваше решение. Она на мгновение сменила маску: с её лица исчезла любезность, и в голосе появилась театральная усталость — как будто говорить о случившемся было для неё мукой. Тобирама перевёл взгляд на стоящих позади шиноби, на их самодовольно застывшие лица — и вернул внимание к собеседнице. —Полагаю, мои объяснения не изменят вашего отношения. — Произнёс он, всё ещё бесстрастно. — Вы уже составили картину произошедшего. Я здесь лишь для ритуала. Чтобы вы могли формально задать вопросы перед тем, как вынести обвинение и осудить. — Вы полагаете, мы предвзяты? — Старейшина вспыхнула. Пальцы её хрустнули от напряжения. — Это вы несправедливы, Тобирама-сан. Прежде чем выносить приговор, мы выслушиваем обе стороны. Мы стремимся к истине. — Да, я вижу. — Почти беззвучно хмыкнул Тобирама. Старейшина шумно откинулась назад, придерживая рукав кимоно. Затем медленно встала и, заложив руки за спину, начала расхаживать по комнате. Шаги её были точными, размеренными. Она кружила, как хищник вокруг добычи. — Вы ворвались ночью в дом вдовы и её дочери. — Отчеканила она. — Обвинили Таори-сан в преступлении без улик, без свидетелей. Когда вам возразили — применили силу. Заключили под стражу без суда и следствия. С каждым словом её голос становился резче, тон — более ледяным. Презрение больше не скрывалось. —Чем вы руководствовались, творя это вопиющее беззаконие? – Наконец старейшина остановилась, впилась злобным взглядом в лицо шиноби. – Вседозволенностью? Желанием показать силу в отсутствии брата? Или решили, что вы — и есть закон? Тобирама медленно приподнял бровь, но не ответил. Не из страха. Из мудрости. Он знал: каждое слово здесь может быть использовано против него. А значит — тишина станет лучшим оружием. Более того, понимая шаткость своих предположений, которые, в конце концов, им были признаны неверными, Тобирама сомневался, стоило ли говорить об этом здесь и сейчас. Главное – Таори замешана. Но назвать ее прямо виноватой – нельзя. И именно в этом состояла вся сложность. Она играла на грани. Опасна, но не поймана с кинжалом в руке. — Вы не скажете что-либо в своё оправдание? — Спросил старейшина, пристально глядя на него с другой стороны стола. Пальцы его мерно постукивали по дереву, будто выстукивали приговор. Тобирама встретил этот взгляд с невозмутимым спокойствием, будто услышанное не задело его вовсе. Но внутри он ясно ощущал: здесь никто не ищет истины. Это не допрос, не попытка разобраться — это расстановка фигур на доске. Его вызвали не для разговора, а как угрозу, которую необходимо устранить. Слишком прямой. Слишком умный. Слишком неудобный для тех, кто уже давно выстраивал свою власть за спиной Хаширамы. И в этой партии Таори уже не обвиняемая. Она — удобная жертва. Её почти оправдывали — не словами, но тоном, тенью, намёком. Говорили о "давлении", о "ситуации", о "непростом положении". А вот он, Тобирама, — стал символом беспорядка. Напоминанием о том, что справедливость — это не марионетка. Убрать с шахматной доски его – значит лишить Хашираму противовеса, советника, готового сказать неудобную правду. Его окружат советом. И со временем изолируют. А, если понадобится, заменят. Но кем? Таори? Нет. Она — не лидер. Но она могла быть проводником чужой власти. Временной фигурой. Один из старейшин? Маловероятно. Они всегда предпочитали тень. Им не нужны были правители — им нужны были куклы. Те, кого можно контролировать. Не важно, кто будет главой – важно, кто будет управлять им из тени. — Непременно скажу. — Произнёс Тобирама, ледяным спокойствием вырезая каждый слог. — Но сделаю это не здесь, не в тени, не за закрытыми дверями. А на открытом суде — в рамках закона, которому вы присягали. Пусть будут допрошены свидетели. Пусть выступят все, кто связан с делом. Только тогда мои слова будут иметь значение. Старейшина передёрнула плечами, как будто перед ней кто-то совершил нечто неприличное. — Вы забываете о презумпции невиновности. — Прошипела Микото, склонившись ближе. — Но когда речь заходит о вас — требуете её от других. Вы кричите о законе, о правде, но где была ваша беспристрастность, когда вы арестовывали госпожу Таори? — Я не оправдываюсь. — Твёрдо ответил Тобирама. — Мои действия можно оценить. Я не боюсь суда. Но я не позволю, чтобы его подменили спектаклем. — Ты хоть понимаешь, что творишь, Тобирама?! — Старейшина взвился с места. Лицо его перекосилось. — Вместо того чтобы укреплять клан, объединять силы перед угрозами, ты сеешь раздор! Мы закрывали глаза на многое, но всему есть предел. — Закрывали глаза? — Повторил Тобирама медленно, как будто смакуя это лицемерие. — Позвольте напомнить, кто первым нарушил мир внутри клана. Не я подстрекал людей. Не я ставил под сомнение волю почившего главы. Не я публично называл союз с Учиха позором. Он поднял взгляд. И сталь в его глазах сверкнула, как клинок. — Это Таори-сан открыто выступала против воли умершего лидера. Это она называла Хашираму слабым. Это она, под покровом ночи, шептала на ухо тем, кто не хотел перемен: что пора вернуть старый порядок. Что Учиха — враги навеки. Вот кто мутил воду. А вы — потакали. Или, что ещё хуже, подыгрывали. Старейшины напряглись. Кто-то стиснул зубы. Кто-то нервно шевельнул пальцами на коленях. Но ни один не возразил. — Не называйте это «грызнёй». — Продолжал Тобирама. — Это не я начал. Но, клянусь, я не позволю, чтобы тех, кто принёс клану мир — ценой крови — оболгали и затоптали. — Таори-сан всего лишь выражала своё мнение. — С фальшивым смирением произнесла старейшина. — Да, оно разнилось с мнением нынешнего главы. Но разве у нас запрещена свобода слова? Или вы предлагаете наказывать за мысль, отличную от линии власти? В её голосе звучала надменная учтивость, как ядовитый мёд. — Может, назовём это диктатом? — Продолжила она. — Что дальше — будем устранять всех, кто осмеливается сомневаться? В зале повисла тишина. Тобирама вздохнул и на миг опустил глаза. Но когда он снова взглянул на собеседников — в его взгляде бушевало что-то острое, непреклонное. — Свобода слова. — Повторил он медленно. — Вы бросаетесь красивыми словами, забывая об их цене. Свобода — это не право сеять ненависть. Не право подстрекать к мятежу, прятаться за чужие жертвы и звать это «мнением». Он обвёл взглядом каждого. — Таори-сан не просто недовольна. И теперь, когда её действия привели к яду в чаше моей жены, — вы называете это «свободой слова»? — У вас нет никаких доказательств, что это была она. — Холодно отрезала старейшина. —Нет. – Согласился Тобирама. — Но вы и не хотите слышать то, что она действительно делала. Потому что тогда рухнет ваша удобная картина мира. Он ожидал возмущения, гнева — но в ответ получил тишину. —Скажите честно. — Раздался вдруг мягкий, приторный голос старейшины. — Не стоит ли за всем этим... личная неприязнь? Вопрос был ловушкой. Тобирама понял это мгновенно. Признай, что движим эмоциями — и всё: честь, доводы, аргументы станут ничтожны. Всё будет представлено как месть. И всё рассыплется. Он выпрямился. — Это не месть. — Отчеканил он. — Это защита. Защита того, во что я верю. И за что мой отец отдал жизнь. Повисла злая, колючая тишина. Старейшины смотрели на него с раздражением и досадой. — Вызвали меня судить? — Наконец сказал он негромко. — Так судите. В голосе его была сталь. Спокойствие — как у воина перед битвой. —Если есть вина — назовите ее. Если есть доказательства — предъявите. Но, если вы собрались использовать клановый суд, чтобы устранить меня по политическим мотивам, тогда говорите это вслух. И пусть все услышат. Я не боюсь суда. Я боюсь лишь одного — что мы, шиноби одного клана, начнём рвать друг друга не за истину, а за влияние. Тогда мы погибнем не от рук врага. Мы сгниём изнутри. И это будет на вашей совести. —Довольно! Фусуме со свистом распахнулись, и в комнату ворвался разгневанный Хаширама. — Как вы посмели? — Прогремел он. — Без моего ведома, без моего участия решать судьбу моего брата? Шиноби, который каждый день рискует жизнью ряди клана. Старейшины отпрянули под натиском его слов. Тобирама побледнел и вскочил со своего места, но повелительный жест Хаширамы вынудил его молчать. —Ваш брат… — Попытался начать один из старейшин. —Действовал по моему приказу. — Прервал Хаширама, и в его голосе не дрогнуло ни нотки. — Таори-сан была задержана, как мною и было велено. Это моё решение. И если вы с этим не согласны, тогда судите меня. Тобирама сглотнул рвущийся с губ протест, зная, что теперь уж поздно выражать несогласие, способное погубить их обоих. Это была ложь. Но теперь, здесь, это звучало, как истина, неоспоримая, подтвержденная силой слова главы клана. —Я устал от интриг, от тайных советов и вражды внутри нашего дома. — Продолжил Хаширама. — Мы только заключили союз, только начали лечить старые раны. А вы, вместо того, чтобы помогать, продолжаете рвать клан на части. — Напомню. — Вмешался старейшина с искажённым гневом лицом. — Решения подобного рода не могут приниматься единолично! — Я лично подписывал этот свод законов. — Резко ответил Хаширама. — И я признаю: моё решение было поспешным. На границе гибли люди. Я спешил к ним. Не было ни времени, ни возможности вчитываться в каждое слово, в каждый след. Я доверился тем, кого считаю надёжными. Он повернулся к брату — на мгновение. И в этом взгляде была тишина между бурями. — Если в том решении была ошибка — она моя. И я ее приму. Но это не дает вам права выносить приговоры втайне от главы клана. —Конфликта у границ возможно было избежать, послушай ты нас. — Ударила кулаком о стол пожилая старейшина, от чего рядом сидящий старик вздрогнул и схватился за грудину. —Я думал, этот вопрос давно решенный и не требует очередного обсуждения. – Глаза Хаширамы опасно сверкнули. Тобирама знал этот взгляд, означающий, что игры кончились. — Если вы хотите вновь поднять его, то лучше вам еще раз хорошенько все обдумать. Я не оспариваю последнюю волю своего отца, для меня он всегда был и остается воплощением абсолютной преданности клану и его людям. —Решение вашего отца почти перечеркнуло дальнейшую судьбу нашего клана… —Старейшина злорадно оскалила зубы. —Наш отец положил конец многовековой вражде, предотвратил дальнейшее уничтожение нашего народа, взял на себя удар всех недоверчивых и сомневающихся. — Вспыхнул Тобирама, впервые прерывая молчание. — Он предотвратил уничтожение нашего народа. Он взял на себя удар всех, кто сомневался. А мой брат… он до сих пор несёт на себе это бремя. Он сражается не за себя, а за всех нас. За то, чтобы наши дети росли не на пепле. — Ваш отец имел связь с женщиной из вражеского клана. — Прошипел старейшина. — Кто знает, не была ли эта связь навязанной. Кто знает, не манипулировали ли им с самого начала? Учиха — мастера иллюзий. А потому, союз, заключенный на его предсмертном слове, не более чем обман. — Вы обвиняете Учиха в том, что они подчинили разум моего отца?! — Шагнул вперёд Тобирама. — Великого воина, мудрого лидера?! Вы осмеливаетесь приписывать ему слабость — только потому, что его выбор не укладывается в вашу картину мира? —Мы говорим лишь о вероятности. – Холодно ответил старейшина. – О сомнениях, которые вы, Хаширама-сама, обязаны учесть, если хотите оставаться на своем месте. — Всё, на чём вы строите свою логику — это слова Таори-сан. — Твёрдо произнёс Хаширама. — Женщины, которая с первого дня выступала против союза. Женщины, которая подрывала мою власть, сеяла вражду и страх. И как удобно, что именно сейчас, когда союз заключён — всплывают эти "подробности". Он выпрямился. Его голос звучал не гневно — торжественно. — Вы никогда не узнаете, что было на самом деле между моим отцом и женщиной из клана Учиха. Потому что они мертвы. У нас нет ничего, кроме слов Таори-сан. — Значит, вы предлагаете игнорировать возможность предательства? — Нахмурилась старейшина. — Я утверждаю. — Хаширама глядел ей прямо в глаза. — Что вы не имеете права выносить приговор на основании слухов, продиктованных личной неприязнью. Если вы сомневаетесь в своём главе — скажите это вслух. Подпишите своё имя под этими словами. Но не притворяйтесь, будто заботитесь о клане, разрушая его изнутри. Он шагнул вперед, решительно, встал между братом и тенью, что нависла над ним. — Хотите суда? Пусть будет суд. Открытый. Законный. Прозрачный. Но пока он не состоялся — не смейте больше трогать моего брата. Последние слова прозвучали как клятва. И как угроза. Тишина, опустившаяся после этого, была почти торжественной. Старейшины молчали. Не в знак согласия — в знак вынужденного отступления. На этот раз — они проиграли. А Хаширама, не дожидаясь разрешения, с бескомпромиссной прямотой взял Тобираму за плечо и выставил за дверь. Несмотря на его сопротивление. Несмотря на протестующее бормотание из-за спин. Он увёл его не от стыда — от яда.
