Ловушка для каменного сердца

      Тобирама удивился, заметив знакомую фигуру у входа. Изуна стоял с видом человека, который давно хотел уйти, но не позволял себе этого – будто ждал. На шорох открывающихся седзи он рассеянно оглянулся и тут же отвернулся обратно. –Мне нравится территория вашего клана. – Произнес он, пряча руки в широкие рукава просторного одеяния. – Природа, лес, много зелени. Все живое. –Хаширама никогда не позволит превратить эту землю в камень. – Отозвался Тобирама, приближаясь. – Для него важна связь с природой. –Да, у Хаширамы поистине уникальные таланты. – Искренне сказал Изуна. – Я ведь и раньше сталкивался с ним на поле боя. Хотя лично не сражался, знал о его способностях. Но в этой битве его мастерство и умение предугадывать действия врага впечатлили. С более хладнокровным и рассудительным шиноби мне не приходилось сражаться. –Это не удивительно, ведь прежде плечом к плечу ты сражался с Мадарой. – Заметил Тобирама. В его словах скользнула кривоватая полуулыбка – нечто среднее между шуткой и уколом. –Мадара плохо владеет собой, но и он обладает врожденной изворотливостью и проницательностью. – Резко отрезал Изуна, бросив косой взгляд, полный укора. – Не думай, что Учиха умеют только кулаками махать. –Почему Мадара так плохо относится к Хане? – Вопрос сорвался у Тобирамы, как будто помимо его воли. Оба замерли, удивленные самим звучанием этих слов.       Изуна помрачнел. Он скрестил руки на груди и долго молчал. Его бледное лицо отражало внутреннее смятение. –Не знаю. – Наконец сказал он, медленно качая головой. – Первое время, после того, как отец привел Хану в наш дом, все было хорошо. Мадара взялся ее тренировать. Она оказалась способной – дядя в свое время многому ее научил. Они ладили, в мирное время проводили вместе много часов. У нас не было сестры, и Мадара не всегда придумывал занятия, подобающие девочке, но Хана соглашалась на все его проказы. Она смотрела ему в глаза с благоговейной верой, будто за ним – небо. Многие в клане открыто побаивались Мадару за его вздорный нрав и резкость, но не Хана. С ней он был… другим. Следил, чтобы другие не задирали, даже шутил с ней. Представляешь? –А потом? – Негромко спросил Тобирама.       Изуна на миг задумался, провел ладонью по подбородку, будто счищая с кожи давние воспоминания. –Потом все изменилось. Словно по щелчку. Он стал сторониться ее. Холодность, резкость, грубость – иногда до крайности. Хана, которая прежде была его неустанной тенью, вдруг стала мишенью для насмешек. Я не понимал, почему. Но… – Он запнулся, подбирая слова. – Я не видел в нем злобы. Скорее – растерянность. Будто он злился на нее за что–то, чего сам не осознавал. Или на себя. И то, как он говорил с ней – будто сам страдал от собственных слов. Не было в нем удовлетворения болью, которую он причинял. А потом он будто свыкся с этой ролью. И она стала для него привычной.       Он замолчал. На лице его застыло что–то сложное — смесь сожаления и боли. –Хана и сама отдалилась. – Тихо сказал Изуна. – Раньше, бывало, ходила за ним, как тень. Слушала его – будто каждое слово было священным. Глаз с него не сводила. А потом… стала даже имени его бояться. И даже, если говорил он спокойно, смотрела так, будто ждала удара. Я однажды сказал ей, что он не тронет ее. А она просто улыбнулась. Той пустой, вымученной улыбкой, которая ничего не значит. – Изуна сжал кулаки.  – Что бы ни случилось между ними, мне кажется, они оба не поняли, в кого превратились рядом друг с другом. Или кем могли бы стать.       Повисла тишина. Только ветер колыхал кленовые ветки. Тобирама стоял молча, переваривая услышанное. Слова Изуны только добавили тумана к уже мутной воде. –Я не оправдываю Мадару. – Наконец сказал Изуна, сдержанно взглянув на собеседника. – Но я знаю своего брата. Он не жесток без причины. И то, как он изменился рядом с ней, … что–то в нем сломалось. При этом он продолжает переживать за Хану, хотя и перестал показывать это открыто.       Тобирама молчал некоторое время, почесывая затылок. –Хана говорит, что он всегда был к ней жесток. Что она боялась его с первого дня, когда попала под опеку вашего отца. –Она… правда так говорит? – Изуна выглядел искренне удивленным. – Но это неправда. Первое время он был добр к ней. Даже заботлив. Он учил ее, защищал.       Тобирама внимательно вгляделся в лицо младшего Учиха. В его глазах застыло искреннее недоумение и беспокойство. –А если она этого не помнит? – Спокойно предположил он. – Или помнит не так, как было? Ты ведь знаешь, на что способен ваш шаринган. Иллюзии, внушение, подмена воспоминаний. –Ты думаешь, кто–то изменил ее воспоминания? – Изуна снова провел по подбородку, нервно убрал длинную прядь за ухо. – Вполне возможно, учитывая, как резко переменились их отношения. –Кто–то? – Тобирама бросил на него взгляд исподлобья и криво усмехнулся. – Думаю, этот «кто–то» – твой брат. Иначе с чего бы ему не смутиться переменам в ее поведении. Если он хотел, чтобы она его боялась, он мог сделать это. Мог исказить в ее памяти правду. –Нет. – Голос Изуны дрогнул. – Мой брат не стал бы. Не с ней. Это не в его духе. Он был жесток, да. Мог быть холоден. Но изуродовать память Ханы? Не ради прихоти. Не ради власти. –А если он делал это, чтобы оттолкнуть ее? – Не уступал Тобирама. – Чтобы она ушла сама. Иногда самый страшный поступок совершается не из злобы, а от отчаяния. –Возможно, Мадара не тот, кто меняет свое мнение о людях с одного поступка. Но его непостоянство – это как шторм. Все зависит от того, в какой миг он тебя захватил. За любимую разбитую чашку он может излить проклятья, а может – спалить заживо. –Хочешь сказать, он воспринял страх Ханы как оскорбление? – Тобирама недоверчиво покачал головой. – Я понимаю, ты хочешь защитить брата. Наверняка, я бы поступил так же, хотя все чаще Хашираме приходится играть роль миротворца. Но все же Мадара уже причинил Хане слишком много боли, чтобы на этот раз все сошло ему с рук. –Думаешь, я пожертвую благополучием своей сестры, чтобы прикрыть поступок брата? – Вспыхнул Изуна, резко выпрямившись. Его голос звенел, как натянутая стрела. – Не забывай, с кем разговариваешь, Сенджу. Вспыльчивость – не порок, когда за спиной стоят те, кого ты обязан защищать. Я сам разберусь с братом. А ты разберись с тем, что творится под самым твоим носом.       Тобирама стиснул зубы, но спорить не стал. Он слишком хорошо знал – Изуна прав. Пока он был занят поисками внешнего врага, угроза могла притаиться внутри. –Я найду преступника. – Процедил он. – И покараю так, как он того заслуживает. –И тебе лучше поторопиться. Судя по словам Хаширамы, совет старейшин уже почти уверился, что преступник – ты.       В голосе его сквозило злорадство, но он вовремя справился с собой и отвел взгляд. –Как ты мог допустить, чтобы моей сестре навредили? – Спросил он уже тише, но с тем же отчетливым укором. — Помнишь, ты дал мне слово в день вашей свадьбы? Поклялся защищать. И вот скажи, самый проницательный человек в клане, как ты позволил провернуть грязное дело прямо у себя под носом? –Потому что только злодей ожидает предательства с каждой стороны. Нормального человека зло всегда застает врасплох. – Тобирама устало покачал головой. – Я не злодей, Изуна. И зла Хане никогда не желал и не желаю. –Хана необыкновенная девушка. – Изуна нахмурился. – Она сильная, смелая, и в тоже время – добрейшей души человек. –Я это знаю. – Тихо вставил Тобирама. –Знаешь. – Повторил Изуна и с осуждением прицокнул. Голос его стал жестким, безапелляционным. – Хана многое может стерпеть. Она промолчит, даже если ей будет больно. Она никогда не пожалуется. Но это не значит, что за нее некому заступиться. Она согласилась на этот брак из уважения к нашему отцу. Шагнула в неизвестность – без истерик, мудро, с достоинством. Я тоже подчинился последней воле отца. Но если увижу, что она страдает – я отрекусь от любого обещания. Отец мертв. А Хана не обязана расплачиваться за его решения.       Он сделал шаг вперед. Теперь между ними не было и полуметра. Его голос звучал хрипло, но в нём не дрожала ни одна нота. – Я заберу ее отсюда. Даже если это разрушит союз. Даже если ты встанешь у меня на пути. Я не позволю Хане страдать.       Слова Изуны пронзили Тобираму словно лезвие. Боль была резкой, как будто настоящей. –Я тоже не позволю. – Ответил он тихо, почти шепотом, но в его голосе звучала та же непоколебимость.       Изуна смерил его оценивающим взглядом. –Что ты к ней чувствуешь? – Неожиданно спросил он. –Что? – Тобирама отшатнулся, как от пощечины. Вопрос выбил его из равновесия. Он был слишкмо личным, слишком прямым. Он ожидал угроз, упреков – но не этого. –Ответь. Только честно. – Настаивал Изуна с той напряженной прямотой, за которой уже не прятались эмоции. – Какие чувства вызывает в тебе Хана? –Она добрая… умная. Спокойная и терпеливая… –Я тебя не просил перечислять ее качества. – Оборвал резко Изуна. – Я спросил – что ты к ней чувствуешь? –Что, черт тебя дери, ты хочешь от меня услышать? – Вдруг сорвался Тобирама. В голосе зазвучал сдержанный гнев, не на Изуну, а на самого себя, за неумение выразить то, что кипело внутри. – Я чувствую, как она смотрит на меня – и хочу заслужить этот взгляд. Чувствую, как рядом с ней становится легче дышать, даже, если вокруг все рушится. Я чувствую вину за каждое резкое слово. Потому что ее молчание – не обида, а прощение. И мне больно от этого прощения.       Он шагнул ближе, будто говоря уже не Изуне, а самому себе – вслух, впервые. –Я чувствую, как мне невыносимо думать, что ей может быть больно. Я хочу защищать ее – даже от самого себя. Потому что рядом с ней я не тот, кем привык быть. И знаешь, что ещё? Я боюсь. Потому что, если она исчезнет – я не знаю, кем тогда буду.       Тобирама выдохнул – резко, как после боя. Лицо было напряженным, будто он только что разоружился перед врагом. –Может, ты хочешь услышать, что я люблю ее? – Нарочито небрежно обронил Тобирама и усмехнулся. –Да, почему бы и нет. – Изуна пожал плечами. То, что он хотел – он услышал. –Ты веришь в любовь? –Да. – Ответ прозвучал без тени колебаний. – И ты веришь. Иначе бы уже давно послал меня к черту и закончил этот разговор.       Он отступил на шаг, и на лице его мелькнуло что–то почти сочувствующее – печаль, смешанная с пониманием.

***

      Хана не знала, сколько времени проспала. Мир вокруг все еще плыл перед глазами, когда она на ощупь села, сбросив одеяло. Одежда прилипла к телу, источая смесь крови, пота и увядших трав – запах был приторным настолько, что вызывал тошноту.       Она застонала и медленно поднялась, держась за стену, пока не почувствовала, что ноги ее снова слушаются. Взгляд зацепился за свернутый клочок бумаги у футона. Почерк Тобирамы – твердый, ровный – был ей хорошо знаком. Он ушел, но оставил записку. И на губах ее мелькнула улыбка. Хана прижала бумагу к груди, будто это было не послание, а обещание. Память о нем. Его тепло.       Боль в теле никуда не исчезла – мышцы сводило, суставы ныли. Но внутри царило странное умиротворение. Медленно, шаг за шагом, она направилась за водой, впервые за долгое время ощущая, что ее жизнь снова наполнялась смыслом.       Этой ночью Хана помогла большему числу людей, чем за всю свою прежнюю жизнь. Благодаря ее кропотливой работе, мягким рукам и внимательному взгляду, боль утихала, а лица раненных разглаживались во сне. Мито научила ее нескольким простым приемам – не чудесным, не способным спасти от смерти, но уменьшающим боль, очищающим раны и дающим надежду.       Хана училась быстро. И время, и место были выбраны идеально: среди ночных страданий, среди крови и молитв.       Когда все, наконец, затихло, тело ее требовало сна, воды и еды. Сон пришел первым – глубокий, исцеляющий. А вот жажда и голод еще дожидались своего часа.       Наскоро ополоснувшись остатками воды, оставленной Тобирамой, Хана вернулась в комнату, чтобы переодеться. Опустившись на колени перед сундуком, приподняла крышку – и замерла.       Сквозь аккуратно сложенные повседневные одежды проглянул белоснежный уголок. Сердце екнуло. Она отодвинула несколько слоев и вытащила его – свадебное кимоно, служившее напоминанием о сомнениях и страхах, царивших в ее душе, когда надевала она этот наряд.       Пальцы прошлись по гладкой, прохладной ткани. В тот день она дрожала не от счастья, а от страха. Не перед мужчиной, с которым ее связывали, а перед будущим, которое навязали. Тогда все казалось постановкой – она была лишь пешкой, одетой в атлас, ведомой чужими замыслами.       Могла ли она представить, что спустя месяцы будет лежать на общем футоне, прижимаясь к тому, кто в ее глазах когда–то был врагом – резким, опасным, холодным? Могла ли подумать, что будет ловить его шаги по татами, что станет искать его запах на подушке и ждать, когда пальцы коснуться ее кожи – не властно, а бережно?       Если бы выпал шанс вернуться в тот день, смогла бы она, без дрожи и сомнений, встретить его взгляд и произнести это «да» – не как долг, а как выбор?       Неожиданно из–под белоснежного подола что–то выпало, мягко ударившись о пол. Удивленная находкой, Хана потянулась к предмету, но тут же вздрогнула, как от голоса из прошлого. Она сразу узнала мешочек с травами, что дала ей в день свадьбы Наори. С их помощью можно было избежать нежелательной беременности, но даже тогда эта затея казалась Хане неприемлемой, сейчас же выглядела чудовищной. Страшной казалась сама мысль: отвергнуть жизнь, даже ради спасения.       Теперь ее пальцы дрожали, сжимая мешочек. Он не пригодился. Она тогда спрятала его в кимоно, не осмелившись выбросить – и забыла.       Почти неосознанно ее ладонь легла на живот – легким, бережным движением, словно прощупывая возможность, надежду. В этом прикосновении была молитва. Быть может, внутри нее уже зарождалась новая жизнь, часть ее и часть его. Она вдруг увидела – не ясно, но остро – темные глаза, настороженный, серьезный взгляд, и белые, как у отца, кудри, теплые от ее руки.       Губы дрогнули – от улыбки и от слез. Она еще не знала точно. Но уже не могла не любить. Не могла не надеяться.  Одна только мысль, что, возможно, под сердцем она носит ребенка Тобирамы, привела ее в восторженный трепет. Крохотная, мимолетная надежда на это вселила в нее безграничное счастье, которым хотелось делиться со всем миром.       Хана так и поступила. Переоделась, причесалась и едва ли не бегом бросилась прочь из комнаты, навстречу новому дню. Мешочек прихватила с собой, желая, как можно скорее избавиться от этой вещи, будто стремилась искоренить из сердца последние сомнения.       Дом встретил ее неожиданной тишиной. Только из кухни доносились голоса и смех – громче обычного, отчетливее. На мгновение Хана замерла, а затем, устыдившись собственного импульса, все же ступила ближе и прижалась щекой к косяку, притаившись, словно ребенок. –…а потом она заявляет, что я грубиян и деревенщина, не имеющий понятия о приличиях. – Возмущался за дверью голос Тоши, явно в самый разгар пересказа. – Развернулась с видом императрицы и ушла, будто я слуга на задворках! –Вот уж эти Учиха. – Послышался женский низкий голос. – Все из себя важные, а на деле кто они такие? Что за спесь? –Придержи язык, Джун. – Вмешалась Хобо с холодной строгостью в голосе. – Хана–сама – тоже Учиха. Но в ней нет ни надменности, ни гордыни. Она добрая, отзывчивая, и я не позволю тебе очернять её в этом доме. –Вот уж, Хобо–сан, не думал, что скажу это, но я согласен с вашими словами. – Отозвался Тоши, при этом смачно чавкая, что–то пережевывая. – Сначала и я думал, что она с носом кверху, но чем больше узнавал, тем яснее видел: Хана–сама — совсем другая. Добрая. Трудолюбивая. Настоящая. –Да где ты ее успел узнать получше? – Снова раздался низкий женский голос. – Не на сеновале же.       Послышался чей–то торопливый шаг. Хана отпрянула от двери, но поняв, что идут в другом направлении, снова склонилась ближе. –Заткнись, идиотка. – Грубо осек девушку Тоши, и Хана почти увидела, как перекосилось его лицо. Тоши лишь походил на лоботряса и легкомысленного повесу, на самом же деле шиноби обладал выдающими способностями в тайдзюцу и удивительной выносливостью, о чем некогда упоминал Тобирама. – Следи за языком, Джун, если не хочешь беды. – Гневно сказала Хобо, от чего Хана вздрогнула, вспомнив, как эта милая женщина некогда так же хлестко и безжалостно говорила с ней.       Девушка за дверью фыркнула. –Пока вы в зад целуете красноглазых, они уже, небось, чертят план, как вырезать нас подчистую. Учиха рождены для предательства. Ни чести, ни верности — одни проклятия. –Джун! – сурово оборвала её Хобо. — Хочешь, чтобы я выставила тебя с кухни? Бери нож и займись делом. — Да это же вы сами разговор о них начали. А у меня, стоит услышать это имя, вся кровь закипает…       Голоса стихли. Ножи застучали по деревянным доскам. Хана отпрянула от двери и отошла в сторону. Слова Джун ее не задели. Гораздо важнее были слова Тоши и Хобо — тех, кто встал на её сторону. Именно это значило для Ханы больше всего: уважение, заслуженное не уловками, а честностью. Да, она старалась понравиться домочадцам и первое время терпела грубость, мирилась с колкостями, но никогда у нее не появлялось мысли ответить тем же. Потому что знала: если строить отношения на унижении, нельзя прийти к миру. А мир — вот чего по–настоящему хотели главы кланов, чья воля дала жизнь этому союзу.       Сейчас, оглядываясь назад, она понимала, что делала все правильно. Перемирие было возможно только по взаимному согласию, и она делала все, чтобы к этому согласию прийти. Шаг за шагом, несмотря на страх и сомнения. И с каждым днем она училась видеть не только различия, но и силу в этих различиях. Училась понимать чужую боль. Училась говорить. Именно так она смогла найти дорогу к сердцу Тобирамы. Даже в, казалось бы, непримиримом, нашлось нечто общее. Что–то, что связывает глубже любых слов.       Неожиданный топочущий звук по гравиевой дорожке вырвал Хану из мыслей. Камешки под ногами предательски шуршали — хитрое устройство хозяев дома. Каждый шаг здесь был слышен, каждое появление — предсказуемо. Хана быстро спрятала мешочек с травами за ворот юкаты и повернулась. На пороге стояли два незнакомца. –Добрый день. – Один из них вышел вперед, серые глубоко посаженные глаза вцепились в лицо Ханы.       Второй, с длинными светлыми волосами, даже не взглянул на нее. Он молча скользнул глазами по стенам дома и остановился у двери на кухню, словно прислушиваясь.       Хана, несмотря на холодок под кожей, коротко поклонилась, соблюдая этикет. –Чем могу быть полезна? – Спокойно спросила она. Опыт подсказывал: перед ней непростые шиноби. –Вы– жена Тобирамы–сама? – Сероглазый чуть улыбнулся, но лицо оставалось бесстрастным. – Хана–сан, верно? –Верно. –Меня зовут Хитоши, а мой молчаливый спутник – Ючи. Мы действуем по поручению совета старейшин. Посланы сопроводить Тобираму–саму на слушание.       Тревожная догадка кольнула Хану, но она удержала на лице ту же отстраненную вежливость, что и ее собеседник. –Простите мне любопытство, но по какой причине совет заинтересовался моим мужем? – Ее голос звучал ровно, почти отстраненно. –Он знает. – Резко бросил светловолосый. –Не груби, Ючи. – Укорил своего спутника Хитоши.       Тот презрительно фыркнул и, сделав шаг к лестнице, кинул взгляд вверх. –Вы, вероятно, уже знаете, что Тобирама–сама заключил под стражу госпожу Таори. Фактически, он стал и обвинителем, и судьей. А за подобное самоуправство и превышение полномочий – даже брат главы клана должен отвечать.       Видно, увидев пробежавшее по лицу Ханы волнение, шиноби поспешил ее успокоить. –Вам не о чем беспокоиться. Наверняка у вашего мужа были веские основания для подобного поступка, и ему не составит труда объясниться перед советом. Этот разговор – формальность, необходимая для разрешения конфликта, который, как мы надеемся, можно легко уладить. – Проговорил Хитоши, но даже он сам, казалось, не верил в свои слова. Его вымученная, словно приклеенная улыбка медленно сползала, превращаясь в неприятный оскал. –Хитоши! Ючи! – Послышался за спиной знакомый голос. Хана облегченно выдохнула, когда рядом с ней встал Тоши. – Какими судьбами?       Ючи едва заметно повел бровью, тогда как Хитоши казался искренне удивленным. Из собственных наблюдений Хана сделала вывод, что светловолосый либо обладал совершенным бесстрастием, либо – сенсорным чутьем. Вероятнее – и тем, и другим. –Я уже ввел в курс дела госпожу Хану–сан, она тебе все расскажет. – Ровно произнес Хитоши. Улыбка исчезла окончательно, а губы сомкнулись в прямую линию. – Где Тобирама, Тоши? –Его здесь нет. – Ючи глянул на своего товарища и впервые посмотрел в глаза Ханы, от чего по спине девушки побежал колкий мороз. – Где твой муж, женщина?       Хана не отвела взгляда, но сердце болезненно сжалось. –Ну–ну, не горячись Ючи. – Тоши встал ближе, почти соприкоснулся своим плечом с плечом Ханы. — Его с самого утра здесь не было. Спроси хоть у кухарок. Я и сам, когда пришёл, его уже не застал. Наверняка снова на посту. –Вероятно. – Безучастно проговорил Хитоши, не сводя с Ханы взгляда. Затем, как по сигналу, снова натянул вежливую маску и поклонился. – Приношу извинения за доставленные неудобства, Хана–сан. Мне искренне жаль, что наше знакомство состоялось в таких обстоятельствах. –И мне жаль. – С достоинством ответила Хана, кланяясь в ответ. –Я провожу. – Вызвался Тоши, и Хана тут же поняла, что он стремился как можно быстрее убрать незваных гостей от дома. –Нет необходимости, Тоши. – Отозвался Хитоши, жестом пропуская вперед Ючи, тот, наконец, отвел от Ханы свой пронзительный взгляд. – Иди лучше девок развлекай. –Да они уже, поди, от моих шуток занемогли. – Рассмеялся Тоши, сухо и натянуто.       Дальнейшего разговора Хана не слышала, но по тому, как Тоши вернулся один, догадалась – шиноби сопровождения не захотели. –Ублюдки. – Процедил мужчина сквозь зубы и посмотрел на Хану с тревогой. – Вы уж простите, Хана–сама, за грубость, но они действительно… –Не нужно. – Решительно отмахнулась от извинений Хана. – Сейчас важнее другое.       Тоши сжал губы и кивнул. –Нужно найти Тобираму раньше, чем они. –Боюсь, пока я обегу все посты, эти двое опередят нас. –Тобирама не на посту. – В глазах Ханы вспыхнула надежда. – Его позвал к себе Хаширама.       Тоши коротко улыбнулся и кивнул. –С вашего позволения? –Поспеши.