Ловушка для каменного сердца

      В ярком свете солнца четвёрка выглядела словно сошедшая с кисти придворного художника — каждый в своём колорите, но все вместе составляли единую, торжественную композицию.       Мужчины были одеты официально. На Хашираме — сосново-зелёный хаори с широкими рукавами, по спине вилась крупная спираль дерева. Под ним темное, почти черное монцуки, перехваченное широким поясом. На груди, в петле пояса блестела золотая эмблема Сенджу в форме переплетенных ветвей. Ее Хаширама носил только в дни важных переговоров.       На Тобираме было хаори цвета индиго, с едва заметным узором серебристых волн. Под ним серо-стальное кимоно, затянутое черным оби. Вместо боевой брони - лишь тонкие пластины, вшитые в подкладку нижней одежды.        Жёны соответствовали мужьям по торжественности. Мито была облачена в хомонги в персиковых и сливочных тонах. Рыжие волосы, собранные в высокий пучок, были перевиты шпильками-спиралями. Несколько прядей мягко обрамляли ее лицо.        На Хане было вишнёвое кимоно. Градиент подола переходил в густой алый, а у самого низа переливалась вышивка белых волн и летящих журавлей, знак новой ветви союза. Волосы, стянутые тонкой лентой, развевались на ветру.       На широкой площади уже собирался народ: крестьяне, пришедшие с рынка, шиноби-подмастерья, старики с внуками на руках. Все тянули шеи, пытаясь разглядеть гостей. В воздухе густо пахло свежей рисовой соломой, древесным дымом и чем-то еще  —сплавом возбуждения, настороженности и тихой надежды.       Над центральной площадью уже висело полуденное солнце, когда из-за поворота кедровой аллеи показался кортеж Инузука. Впереди шёл глава клана, Таихиро-доно, широкоплечий мужчина лет сорока, рослый, будто высеченный из гранита, с двумя яркими клыковыми-метками под глазами и алым плащом поверх серой дорожной брони. К правому предплечью был привязан серебристый рожок-свисток, знак его права подавать сигналы всем псам рода. Сразу за ним шла стройная тройка сыновей, каждый в паре со своим лохматым компаньоном.       Когда гости ступили на центральный круг, пес главы первым опустил морду к земле и коротко зарычал, но в знак приветствия, а не угрозы. В ответ Тобирама прижал два пальца к губам и подал высокий однозвучный сигнал. Псы Сенджу на дальнем карауле отозвались хором.       Таихиро-доно улыбнулся редкой, но тёплой улыбкой.       — Дом клыка приветствует дом леса. — Произнес он громко. — Мы привели силу наших псов и честность сыновей. Примите их — и знайте, что клык Инузука защищает тех, кого признаёт своей стаей.       Он сделал низкий поклон.        Хаширама вышел первым навстречу, улыбаясь так широко и искренне, как умел только он. Таихиро протянул руку, и Хаширама обхватил её обеими ладонями — серьёзный жест воина, в котором теплилось обещание дружбы.       — Добро пожаловать, Таихиро-доно. Рад видеть вас и ваших доблестных сыновей. — С искренностью произнес глава Сенджу. — Надеюсь, дорога не слишком утомила.        Хаширама уважительно поклонился сыновьям Таихиро и коротко окинул взглядом сопровождающих шиноби.        — Мы наслаждались ароматом ваших лесов, журчанием рек, шуршанием лап зверя по пожухлой листве. — С удовольствием отозвался Таихиро. — В ваших краях водится зверь, у нас выйдет славная охота.        — Как скажешь друг мой. — С улыбкой ответил Хаширама. — Думаю, нам есть чему поучиться друг у друга. Но для начала… — Он чуть развел рукав хаори, приглашающим жестом указывая в сторону. — Позволь представить тебе мою семью. С моей женой ты уже знаком.         Мито наклонилась неглубоко, но изящно.        — Госпожа Мито. — Таихиро поспешно заключил ее тонкую ладонь в двух своих и мягко покачал. — Рад видеть вас в добром здравии.        — Благодарю, Таихиро-доно. Это взаимно. — Ее улыбка была по-настоящему теплой.       Следующим шагнул вперед Тобирама. Пес главы Инузука прищурился, будто оценивая его стойку.       — Мой младший брат — Тобирама. — Хаширама казалось, не замечал ничего вокруг себя, его глаза сверкали детским восторгом. — Тактика наших дозоров и острие меча клана.       — Тобирама-сан. — Серьёзно произнёс Таихиро, переводя на него жёлтые глаза. — О ваших талантах я наслышан. — Мужчина сжал и его руку, внимательно изучая лицо Тобирамы.        — Уверен, брат преувеличил. — Сдержанно ответил младший Сенджу.       — Нет, нет. — Покачал головой гость. — То не слова вашего брата. Слух о вас бежит быстрее гончей. Говорят, вы разбираете битвы так, что даже тень врага понимает, куда ей лучше не ступать.       Тобирама коротко наклонил голову — жест уважения, но и сдержанного признания. Казалось бы, должен был уже привыкнуть к подобным словам, но комплименты, тем более при стольких свидетелях, он всегда принимал неохотно.        — А эта очаровательная девушка... — Взгляд Таихиро скользнул за плечо Тобирамы, и по выражению его лица стало ясно, что представления не требуется.       Хаширама мягким жестом подвёл вперёд Хану, и вишнёвый шёлк её кимоно зашуршал, будто листва сакуры в лёгком утреннем ветре. Сдержанно опустив глаза, она положила ладонь на грудь — знак почтения к старшему союзнику.       — Моя драгоценная невестка. — Хаширама мягко, ободряюще улыбнулся девушке. — Хана, супруга моего брата и представительница клана Учиха, который ныне стоит с нами плечом к плечу.       — Учиха. — Протянул Таихиро, изучая её с живым интересом. Он легко, но уверенно взял из рук Хаширамы её ладонь и задержал в своей, будто прикидывая вес и тепло этого нового союза. — Признаться, я долго относился к роду Учиха с осторожностью. Огонь их глаз нередко обжигает. Но недавно судьба свела меня с вашим братом. С Изуной. Человек слова, храбрый и милосердный. Он сумел изменить мой взгляд на ваш клан. Теперь, видя в доме Сенджу ещё одну ветвь Учиха, думаю, перемены к лучшему идут быстрее, чем мы ожидали.       Хана подняла взгляд, и мягкий блеск её карих глаз встретился с уважительным огнём за клыкастой маской Таихиро. Она ответила твёрдо, без лишней учтивой шелковистости:        — Изуна всегда верил, что честь важнее клинка. Я рада, что вы увидели это так же ясно, как вижу я.       Пёс главы Инузука сделал шаг вперёд, втянул носом воздух у её подола и спокойно сел. Для «клана клыка» это было почти официальным знаком принятия.        — Чувствую себя полным невежей. — Хмыкнул Таихиро. — Ведь я ожидал увидеть кровожадных дикарей.       — Признаюсь, я тоже представляла вас иначе. — Хана смущённо улыбнулась, опуская глаза на их всё ещё сомкнутые руки.       — Верхом на медведях, в шкурах вепрей и с клыками вместо зубов? — Почти засмеялся он, слегка потряхивая её ладонь.       — К моему стыду, ваше описание очень близко к моим ожиданиям. — Призналась Хана, и лёгкий румянец коснулся её щёк. Взоры окружающих обжигали, но заливистый смех одного из сыновей Таихиро вмиг разрядил напряжение.       — Воистину, будешь верить слухам и никогда не узнаешь правды.       Наконец, он выпустил ладонь Ханы и сделал шаг назад. Почти в тот же миг Тобирама оказался рядом и едва заметно коснулся её плеча своим, без слов давая понять, что всё сделано верно. Хана не видела его лица, но нутром чувствовала эту тихую поддержку.       Ноздри Таихиро дрогнули. Собачий инстинкт чувствовал страх и мужество, ложь и правду. Что-то мягкое мелькнуло в глубине его глаз.       — И все же, некоторые слухи оказались правдой. – Протянул он нараспев, пробуя слова на вкус. — Учиха и Сенджу… вместе. Да будь я слеп и глух, никогда бы не поверил, если б собственными глазами не видел той бойни у северных земель. Кровь по колено, дым такой густой, что псы слепли. И всё же вы держали спины друг другу.       Он снова посмотрел на Хану и вздохнул.        — Тогда я видел, как шиноби из клана Учиха, прикрыл разведчика из Сенджу от града стрел. — В его глазах больше не было веселья, только сосредоточенность и серьезность. — Кто-то сказал, что это просто странный порыв. А я подумал - это она, новая эпоха.       — Мы больше не можем позволить себе роскошь вражды. — Подал голос Хаширама, хранивший до этого молчание.  — Мир строится не только договорами. Иногда, вот такими жестами на поле боя.       Сыновья Таихиро с уважением посмотрели на главу Сенджу. Младший тихо одёрнул щенка-нинкена, чтобы тот не рвался вперёд, но юный компаньон, уловив доброжелательную чакру, завилял хвостом ещё сильнее.        За минуту до того, как флейты должны были перевести музыку из приветственной в пиршественную, на дальнем конце площади раздался сухой, отрывистый удар боевых барабанов. Толпа мгновенно расступилась, и по гравиевой дороге выступил новый отряд.       Первым шёл Мадара Учиха. В чёрном хаори с пурпурным внутренним подбоем и темно-синем кимоно, рука свободно лежала на гарде, взгляд — два огненных угля. Полшага позади двигался Изуна — чуть ниже ростом, но с темже спокойным достоинством, в тёмно-синем плаще, распахнутом у горла так, что в просвете виднелся алый латный воротник. За ними шёл десяток элитных шиноби Учиха, и каждый их шаг был выверен точно, как стук сердца в разгар боя.       Флейты смолкли почти сразу, но тишиной это назвать было нельзя. В воздухе повисла натянутая, звенящая пауза, как когда два хищника встречаются на границе леса. Псы Инузука вскинули морды, пес Таихиро тихо рыкнул, считывая запахи, но тревоги не почуял.       Таихиро выпрямился и шагнул вперёд, прямо к Изуне. Тот встретил его, не дожидаясь стражей с барабанами, крепко сомкнул предплечье с предплечьем главы клана Инузука.       — Таихиро-доно! — Голос Изуны прозвучал ясно, без натянутости. — Рад видеть вас в добром здравии.        Собаки, увидев дружеский жест со стороны своего главы, расслабили уши. Пес Таихиро, принюхавшись к плащу Учиха, понял, что запах крови здесь старый, не несущий свежей вражды. Подняв спокойный внимательный взгляд, он снова сел у ног хозяина.       Мадара, сохраняя каменную осанку, скользнул глазами к Таихиро и сдержанно, но уважительно кивнул. Следом его взгляд нашёл Хашираму. Тот ответил тем же, и на одно краткое мгновение между ними проскочила искра — память о дуэлях, где клинки звенели в такт сердцу. Искра погасла так же быстро, уступив место ровной, дипломатической маске.       С последним эхом барабанов кланы поднялись на покрытую свежими татами веранду. Мягкий шорох шагов по циновкам, узкий коридор — и они вошли в зал совета. Сёдзи из двойной рисовой бумаги, закрывшись одна за другой, отрезали их от внешнего мира. У входа встали двое стражей в алых хакама, скрестив нагинаты, словно рубеж между прошлым и новым союзом.       Четверть часа за перегородками тянулась без звука для тех, кто ждал снаружи. Когда створки, наконец, раздвинулись, первым вышел Таихиро, держа голову чуть выше обычного. Рядом ступал его пес, шерсть на загривке слегка дрожала от возбуждения. Нинкены чувствовали, что стая стала больше.        За ним появился Хаширама, держа свиток двумя руками, как хрупкий сосуд. Лица обоих отражали не лёгкое веселье пира, а серьёзность людей, вложивших в чернила куда больше, чем просто подпись.       Третьим вышел Мадара. Его лицо не излучало радости, но и тени недовольства на нём не было. Только спокойное принятие, оттенённое тем особым смирением, которое приходит после долгих споров и усталости от войны.       Снаружи всё выглядело просто, быстро, почти буднично. Но в эту короткую тишину вместились годы распрей и крупица надежды, что новое поколение вспомнит этот день не по шрамам, а по миру, к которому он привёл.       С этого мгновения три клана стали союзниками. Для постороннего это был лишь свиток и три печати. Но те, кто стоял внутри, слышали произнесённое вслух:       — Лес разделит тень и воду. Огонь — тепло очага, а клык — сторожевой лай. Отныне мы держим мечи остриём наружу, а друг к другу — открытые ладони.       Свиток убрали в шкатулку из чёрного кипариса. Боковые сёдзи распахнулись, впустив в зал тёплый ветер с запахом жареных каштанов и соевого соуса.Хаширама хлопнул в ладони:       — А теперь к столу! Под ударом клятв легко проголодаться сильнее, чем на поле боя.       Праздничный помост был заставлен широким, в целых три татами, столом. Лакированные блюда с рисом, миски с тушёным мясом в бобовом соусе, горки зелёных овощей, веера из ломтиков рыбы, тонко выложенных на подносах. Керамические кувшины с сакэ поблёскивали в свете заката. В центре красовался большой чан, из которого поднимался пряный пар, туда опускали тончайшие пластины дичи, что таяли во рту.       Собаки Инузука улеглись вдоль столов. Для них подали отдельные блюда с тушёным кабаном.       За столом говорили о торговле, земледелии, лошадях, когда мужчины перешли к обсуждению оружия, Мито с лёгким, почти незаметным вздохом покачала головой и наклонилась к Хане:       — На эту тему они могут говорить бесконечно.        Хана ответила тихой улыбкой, взгляд её был прикован к Тобираме. Он, играя пальцами с чаркой сакэ, пил мало. За весь вечер осушил её лишь однажды, остальное время только касался краёв губами, будто соблюдая ритуал. Смуглые щёки Хаширамы уже ярко наливались от напитка, но брат его явно предпочитал трезвость. Тема оружия оживила его куда сильнее сакэ. Он спорил с одним из сыновей Таихиро о заточке клинков, а потом и с самим главой, который настаивал, что любой меч, каким бы острым он ни был, уступает клыкам их псов. Таихиро, раскрасневшийся и воодушевлённый, пылко отстаивал своё, а Тобирама, утомившись от полемики, только снисходительно улыбался и кивал.       Хэйдзо, старший сын, скользнул пальцами по гарде меча Тобирамы:       — Короткая нравится?       — На неё меньше цепляется липкая кровь. — Спокойно ответил Тобирама. — Длинную легче выхватить голыми руками.       — Берегитесь, Инузука. — Вмешался Изуна с кривой усмешкой. — Этот человек знает, что говорит.       — А ты, Учиха, любишь длинный меч? — Прищурился Хэйдзо.       — Длинный меч, короткая речь. — Отозвался Изуна, и смех прокатился вдоль стола.       — Уж лучше оружие, чем войну. — Тихо заметила Хана, наклоняясь к Мито. Та молча согласилась, глядя на мужскую половину, увлечённую бесконечными спорами.       На другой стороне стола говорили о торговле.        — Мы можем доставлять кедровую доску. Лёгкая, смоляная, и дешевле, чем гнать сосну с гор. — Заметил Кэнта, средний сын Таихиро, слегка наклоняясь вперёд.       Хаширама, цепляя на палочки влажное зерно риса, ответил с воодушевлением:       — А наши кузнецы дадут вам клинки в обмен на сторожевых псов. Видел я, как пара таких зверей укладывает на землю троих бандитов.        Под самый конец ужина Хэйдзо рассказал короткую байку о том, как первый Инузука и первый Сенджу встретились в древнем лесу: один шёл за дровами, другой — за добычей. Они уже были готовы сцепиться, но вмешалась собака, разделившая костёр и кость поровну.       Неожиданно Хаширама поднял остаток оленей кости, постучал ею о стол:        — Символ найден — делим пополам и не грыземся.        И смех прокатился волной по залу, растворившись в тепле бульона и густом запахе жареного мяса.       И тут, прорываясь сквозь этот уют, донёсся мощный, дробный ритм тайко. Барабан бил так, будто звал на бой, но нёс в себе радость — призыв выйти во двор и присоединиться к гулянью. Хаширама, не дожидаясь второй переклички, с грохотом поставил пустую чарку на стол, едва не опрокинув миску с рисом, и вскочил, расправляя плечи.       — Да начнется праздник!       На площади уже разгорался настоящий вихрь. Высокие костры трещали, щёлкая еловыми сучьями. Искры взлетали к тёмному небу, утопая в густом сентябрьском воздухе. Где-то над крышами вспыхивали первые бумажные фейерверки — то ли фонари-драконы, то ли хулиганские хлопушки юных шиноби.       Тобирама сидел на скамье под навесом у дома. Лёгкий ветерок из сада шевелил белые пряди, до ушей доносился густой гул пиршества. С дальнего конца площади тянуло запахом жареных каштанов. Внизу, в самой гуще праздника, перебирали струны кото и бил бубен. Музыка, за которую Хаширама, наверняка, похлопал бы каждого музыканта по плечу.       Тобирама вытянул ноги, переплёл пальцы на колене и поймал себя на мысли, что с куда большим удовольствием сейчас закрыл бы внутреннюю дверь, уронил на пол доспешный пояс и провёл вечер совсем иначе - без толпы, без огня, где-нибудь в тишине спальни, со стенами, пахнущими рисовой бумагой и сосновым лаком.       Он представил, как Хана развязывает алую ленту на поясе, как мягко шелестит её кимоно, как на кожу падают отблески луны, и ощущение стало таким осязаемым, что он невольно сжал ладонь, будто удерживая эту картинку от рассыпания.       Но Хана сказала: «Сегодня все наши друзья и союзники поют в один голос. Мы не можем остаться в стороне». И он, который мог спорить со всем миром, с ней спорить не стал. Толпа для него была как открытый бой — слишком много запахов, движений, взглядов. Но в её глазах плескалось чистое, счастливое возбуждение, и он смиренно затянул пояс, проверил, ровно ли лёг ворот хаори, и остался ждать.        Хана переодевалась в кимоно полегче, то пышное вишнёвое, что было на ней за столом, мешало бы танцевать. Тобирама повернулся, ощущая почти детское нетерпение. Увидев её сейчас, он, пожалуй, и вправду забыл бы про все клановые обычаи.       Сегодня Хана казалась удивительно живой, спокойной и уверенной. Говорила без стеснения, улыбалась открыто и выглядела по-настоящему счастливой. И он неожиданно для себя осознал, что ее счастье делает счастливым и его. Хана стала тем редким островком мира, куда он хотел возвращаться после долгих тренировок и изнуряющей работы. Той, кого он был готов впустить в сердце, а дальше — будь что будет.       — Добрый вечер, Тобирама-сама. — Глубокий женский голос вырвал его из мыслей. Он обернулся, удивляясь, как мог не уловить знакомый аромат ветивера       Перед ним стояла Тока, облаченная в темно-синее кимоно, подчеркивающее ее широкие плечи и тонкую талию. Тобирама никогда не задумывался, но сейчас эта мысль скользнула в его голове, он никогда прежде не видел Току в женском наряде.        Тем временем куноичи, не дожидаясь ответа и приглашения, присела рядом. Темно-карие глаза впились в его лицо с таким вниманием, будто в этом мире не было зрелища интереснее.       — Добрый вечер, Тока. — Отозвался он чуть запоздало, скользнув взглядом по чарке с сакэ в её руке. От неё тянуло терпким запахом крепкого алкоголя. В другой руке она держала бумажный веер, и каждый взмах заставлял челку колыхаться.       — Празднуете? — Тока склонила голову к плечу, беззастенчиво заглядывая в его лицо. Она и прежде не отличалась кротостью нрава и скромностью, могла и словом грубым обрубить, и оружие к горлу приложить. Наверное, потому и согласилась на отношения с Тобирамой, который никогда ничего не обещал и не предлагал. Тока была также холодна и равнодушна, не ставя чувства выше простых человеческих потребностей.  Но сейчас в её дерзости было что-то, что вызывало в нём протест. Он не хотел, чтобы она смотрела на него так вызывающе, не хотел ее близости даже на этой проклятой скамье. Чертов лицемер. Еще месяцами ранее он делил с этой женщиной ложе, а теперь воротил лицо, стоило ей оказаться рядом. Стыдился того, что было? Тобирама и сам понять себя не мог.        — Скорее дежурю. — Сухо усмехнулся он. — Шумные гуляния не про меня.       —Я помню. — Кивнула она.        Острота этого слова отозвалась тонким звоном старого металла между ними — воспоминанием, которое он не собирался вытаскивать на свет.       — Караулите супругу? — Произнесла она небрежно, будто глядя в сторону площади, но краем глаза следила за ним. Взгляд нетвёрдый, с хмельной мутью, и всё же внимательный, как у хищника, колеблющегося перед прыжком. — Как погляжу, вы уже смирились со своим положением.       Тобирама почувствовал, как пространство между ними сжалось, и чуть откинулся назад, выпрямляя спину.        — Я и в прошлый раз тебе говорил, что не хочу ставить под угрозу мирный договор.       — Всё ещё «политика», Тобирама-сама? — Она сделала глоток, разгладила складку на рукаве. — Или теперь речь о чём-то глубже, раз уж мы сидим здесь?       Сакэ дало её голосу смелость, которой раньше не было. Когда-то она могла провести с ним ночь, не задав ни одного лишнего вопроса. Но нынче в её тоне сквозила странная смесь иронии, вперемешку со скрытой обидой.       — Я разорвал то, что было между нами. — Сказал он честно, но мягко. — Тогда так требовала ситуация: брак, переговоры, союз. Любая тайна между Учиха и Сенджу могла стать искрой.       — Ситуация. — Тихо повторила она, чуть усмехнувшись. — И сейчас всё ещё ситуация? Или вы нашли нечто, что делает для вас остальные пути пустыми?       Тобирама покосился на собеседницу, сбитый с толку прямотой ее слов. Виной ли всему алкоголь или за этим стояло что-то большее — уязвленное женское самолюбие? Ведь он отверг ее, что не смогла бы стерпеть ни одна женщина. Но перед ним была Тока, самая бесстрастная и выдержанная из всех, кого он когда-либо знал. Она владела собой в любой ситуации, на поле боя сохраняла холодный расчёт, терпела боль, жажду, лишения наравне с мужчинами и никогда не позволяла личному встать выше дела.       И вот сейчас, сидящая рядом с ним Тока, была, отнюдь,не той, что он всегда знал. Немного беспокойная, будто ощетинившаяся, она напоминала зверя, уставшего терпеть тяжёлую руку хозяина. В этом было что-то болезненно личное. И он чувствовал — за эту перемену в ней он тоже в ответе.        Тока была блестящей куноичи, но одинокой женщиной. И в нём, к его досаде, теплилось знание: стоит ему произнести одно слово, и она пойдёт за ним. Вот только он этого больше не хотел. После ночей, проведённых с Ханой, он не мог даже представить, что разделит близость с кем-то ещё.       — Нам не стоит об этом говорить. — Тихо проговорил он, пряча вздох.       С Токой они прежде не обсуждали дела личные. Она молча раздевалась, аккуратно складывая стопочкой свою одежду, и так же молча уходила. Ему никогда не было с ней неловко. Они были воинами, отдающими и получающими ровно то, что хотели. Но сейчас он невольно задавался вопросом, действительно ли для неё этого было достаточно?       Тока повела плечом, словно сбрасывая невидимый плащ, и глухо усмехнулась.        — Теперь наш союз подкреплён не только вашим браком, но и дружбой Инузука. Ни долг, ни политика больше не держат вас. Стоит сказать слово, и всё, что было раньше, можно продолжить.       Она отставила чарку и развернулась к нему всем корпусом, глаза блестели, изучая каждую черту его лица.       Он нахмурился, бросив косой взгляд в ее сторону. Это была не та Тока, которую он знал. Нет, это говорила не его соратница по оружию, а гуляющий в ее крови алкоголь. Тобирама прежде не видел Току пьяной, даже немного выпившей не видел, но сегодня она целиком и полностью противоречила себе, и с этой новой Токой находиться было странно неловко.        — Тока, возможно, я был неправ, полагая, что наши отношения значили для тебя тоже, что и для меня. — Он заметил, как в её лице мелькнула быстрая тень боли, и мысленно выругался. Опять не те слова. — Если бы я раньше знал о твоих чувствах, мы бы никогда ничего не начали. Я не ищу оправданий. Это просто факт.       В уголке её губ дрогнула горькая складка.       — Разве вы ничего ко мне не чувствовали? — Она склонила голову и подалась ближе, обдавая его лицо терпким дыханием. — Даже когда я целовала вас?       Её рука легко скользнула по внутренней стороне его бедра, и тут же оказалась в его ладони, крепко перехваченной. Он не дрогнул, хотя внутри что-то щёлкнуло, как закрывающийся замок.       Такого поворота он не ожидал и потому ответил предельно честно:       — Чувствовал, Тока. Но не то, чего ты, оказывается, ждала.        Он мягко, но неотвратимо отвёл её руку и опустил на её колено.       — Ты знаешь меня. Я говорю прямо, даже если слова могут ранить. Для меня наша близость была соглашением двух воинов. Я не скрывал этого. Ты никогда не сказала, что тебе этого мало. Никогда не показала, что за молчанием скрывается что-то личное. Как я мог знать?       Музыка с площади накрыла их паузу мягким гулом тамбуринов. Тока отвела взгляд к мерцающим фонарям.Тобирама отклонился назад, вглядываясь в ее узкое лицо, коснулся челки, убирая ее за ухо. Прикосновение было не приглашением, а прощанием.       Да как он мог не видеть, что скрывалось под стальной броней все это время? Был ли ослеплён собственным удобством, или просто не желал замечать того, чтонарушило бы хрупкое равновесие?        — Ты достойна любви, о которой говорят вслух. — Тихо произнес он. — Люби того, кто отвечает тем же.       Он отстранился, заметив за её плечом движение.       На пороге дома стояла Хана. Она смотрела куда-то в сторону, но Тобирама успел заметить, как на мгновение её глаза скользнули к ним, уловили его руку у лица другой женщины. В тот же миг она отвернулась, будто разглядывала дальние фонари. Жест вежливый, но холодный, как тонкий лёд.        — Мне нужно идти. — Коротко сказал он, поднимаясь, и позволил себе лишь бесшумный вздох облегчения, когда покинул компанию Токи.