Ловушка для каменного сердца

      Тобирама догнал Хану у каменных ступеней, где фонари отбрасывали строгие ромбы света. Она не ускорила шаг, но и не обернулась. Рука, опущенная вдоль кимоно, судорожно сжимала шелковый подол. От нее веяло вспышками горячей чакры, будто волнами раскалённого воздуха били по лицу и рукам. Учиха… что с них взять.       – Вы мило общались. – Тобираме на миг показалось, что Хана перережет ему горло собственным веером, так резко она распахнула его перед самым его носом.        – Тока – хороший друг нашей семьи. И верный товарищ по оружию. – Произнёс он ровно, бросив быстрый взгляд за плечо. Тока так и стояла в стороне, неподвижная, но в их сторону уже не смотрела. – А еще она безумно одинокая девушка. Чего я раньше не замечал.        Тобирама неожиданно поймал себя на мысли, что и он был бы таким же, не будь рядом с ним сегодня Ханы. Один. На скамье, уставший, с полупустой чаркой и привычкой не подпускать никого ближе вытянутой руки. Когда–то такое уединение было для него самой удобной бронёй. После патрулей он искал тишину, а не человеческое тепло. Но теперь сама мысль о пустой скамье, на которую Хана больше не сядет, показалась пугающей.       Не тишина страшила, а то, что за ней скрывалась утрата. Если рядом нет Ханы, значит, он где–то потерял её доверие, её смех, то хрупкое «мы», которое строил каждым дневным решением и каждым ночным признанием.       Ему понадобилось всего мгновение, чтобы понять, что прежняя способность довольствоваться самим собой умерла, как только в его мире появилась она. И потому чужое одиночество Токи сегодня стало зеркалом. Щелкнуло, показав, как легко снова стать таким же, если не беречь то, что удерживает сердце в тепле. Разве оружие, тренировки, даже победы могли заменить человека, с которым хотелось прожить минуты, часы, дни. В компании Ханы было приятно находиться. Понял это Тобирама еще за доской шоги, когда не мог найти весомой причины, чтобы покинуть ее общество. Это новое чувство щекотало нервы и придавало жизни терпкий вкус. Но вместе с тем рождало предательскую мысль. Неужели это всего лишь иллюзия? Учиха – мастера обмана, и Тобирама всё чаще ловил себя на ощущении, будто попался в умело расставленную ловушку. Слишком хорошо всё складывалось. Слишком.       – У вас очень близкие отношения. – Голос Ханы прозвучал ровно, но в нём звенела тёмная, плотная нота. – Не каждую девушку ты стремишься касаться при встрече.       Он перевёл на неё взгляд  и понял, откуда эта тень.        – Неужели ты ревнуешь? – Усмехнулся Тобирама, слегка склонив голову, и в его тоне прозвучала ироничная, почти дразнящая нотка.       Хана вспыхнула, как костёр на ветру. Щёки окрасились, губы дрогнули. Она выглядела так, будто её застали врасплох, и в следующую секунду горячо отрезала:       – Еще чего. Не дождешься Сенджу.        И принялась энергично обмахивать лицо веером. От Тобирамы не укрылось, как быстро вздымалась ее грудь от резких вздохов, как плечи подрагивали, а зубы нервно покусывали уже припухшую губу. Она пыталась скрыть волнение, но каждое движение лишь сильнее выдавало её. Хана притягивала к себе всей своей живой, взрывной сущностью. Именно такой он запомнил её в ту первую, неудачную брачную ночь – горячей, возбужденной спором, пульсирующей чакрой, которая словно искрами билась о его кожу и щекотала нервы. Тобирама внутренне усмехнулся. Послушная, бесконфликтная жена, всегда склоняющая голову и глушащая свой голос, скорее остудила бы его, чем согрела. В Хане же он ценил как раз этот жар – неожиданную ревнивую искру, готовность спорить, защищать, любить так же ярко, как и сражаться. В своей жизни он никогда не искал легких путей, и потому строптивость Ханы оказалось покорять куда большим наслаждением, чем принимать подчнение.       – Неужели ни капли не ревнуешь? – Шутливо протянул он, но в голосе послышалась едкая проверка.       Хана подняла глаза, и его тон мгновенно обжёгся о её взгляд. Там не было игры. Только серьёзность и жгучая прямота.       – А разве есть основания? – Её губы дрогнули в лёгкой усмешке, но зрачки сверкнули опасным вызовом.       Ответить он не успел. Хана склонила голову в вежливом кивке и уверенно зашагала вперёд, ступая так тихо, что подол юкаты ни разу не шелохнулся.       Тобирама остался на миг позади, скованный внезапной неловкостью, и пошел следом, сохраняя осторожную дистанцию.       Хане же хотелось другого. Чтобы он догнал, поймал за руку, заставил остановиться, посмотрел в упор своими пьяняще–тёмными глазами. Но он молчал. И это молчание доводило её до исступления. Конечно, она ревновала. Да, будь оно всё проклято! Эта ревность пугала её самой силой, равной лишь той ярости, что однажды толкает к технике огня. Когда Тобирама коснулся лица другой женщины, склонился к ней, шепча что–то почти в самое ухо, Хана готова была обрушить на них обоих пылающий огненный ливень. Разумом она понимала – у Тобирамы была жизнь и до неё. Как у любого мужчины, у него были потребности и пути для их утоления. Но признать, что у него могли быть чувства к другой… это было невыносимо. Они никогда прежде не говорили о прошлом, и теперь в голове роились одни лишь догадки. Что связывало его с этой женщиной? Почему сухой, скупой на ласку Тобирама так нежно коснулся ее лица?        В памяти всплыли первые недели брака: страх, немая робость, пустота на футоне рядом до рассвета. Тобирама приходил лишь на краткий миг, усталый, с запахом огня и металла, но спал где–то за пределами их комнаты. Где он проводил эти часы? С кем?       Хана ощутила новый прилив гнева. Что стоило ей спросить его об этом прямо? Она его жена и имела право знать, какие чувства он питал к той женщине. Горло сдавило, дыхание сбилось. Хана замахала веером перед лицом, будто могла разогнать не только жар праздника, но и собственную ярость. Но она знала, что сейчас из разговора не выйдет ничего доброго. Она набросится с обвинениями, а Тобирама, в своей привычной, холодно–высокомерной манере, отрежет, что та женщина была лишь товарищем по оружию. Ловкий уход от сути, который распалит её ещё сильнее.       Хана сжала зубы, призывая себя к спокойствию. В самом разрушительном жаре ревности нет места для правды. Она спросит его, но позже, когда эмоции будут не властны над ее разумом и она сможет выдержать его равнодушный взгляд и не сорваться. Сейчас же следовало проявить мудрость. Отпустить. Хоть на время, чтобы не превратить этот вечер в ещё одну битву.       Весь путь до площади Тобирама ощущал на себе вуаль недовольства, исходящего от Ханы. Вот они – эмоции Учиха. Яркие и необузданные, они захватывают тело, лишая возможности мыслить здраво. Он почти чувствовал ее чакру. Густую, чернильную, с привкусом пепла. С одной стороны – странно приятно. Её ревность,  дикая и живая, льстила. С другой – настораживала. Она не позволяла расслабиться, напротив, вызывала инстинкт сглотнуть, отступить, принять боевую стойку. Рефлексы войны с Учиха жили в нём глубже крови.       И вдруг что–то изменилось. Хана словно отпустила вожжи. Напряжение, сковавшее её плечи, растворилось. Она совладала с собой, хотя он ясно ощущал, что внутри пламя ещё тлело. И теперь его собственный пульс сбился с ритма. Он почувствовал тяжесть вины за неловкую шутку, за то, что не сказал всё прямо. Надо было объяснить. Дать понять, что между ним и Токой нет ничего. Но он знал, что бросаться словами сейчас – только разрушить хрупкий баланс. Её строгий, сдержанный взгляд  подсказал, что лучше ждать, пока она сама не решит слушать.       Так они дошли до площади. Хана чуть впереди, считая сердцем каждый удар бубнов. Тобирама несколькими шагами позади, мысленно перебирая слова, которые смогли бы превратить недосказанность не в рану, а в разговор.       Праздник встретил их вспышками огней и хором молодых голосов. Но между ними всё ещё висела хрупкая тишина, как пауза перед взмахом меча. Каждый решал, когда и как этот разговор всё–таки начнётся, чтобы из молчания не вырос новый огонь.       Толпа густела к ярмарочным рядам. Пахло жареной форелью и мёдом, смолой и свежим тестом. Псы Инузука сновали между ног, бродячие музыканты выводили звонкую мелодию на бамбуковых свирелях.       Хана шагала от лавки к лавке, будто никуда не спешила. Она остановилась у прилавка с шелковыми лентами, провела пальцами по бархатистым полоскам пунцово–золотого цвета, улыбнулась торговке и пошла дальше. Взяла в руки резную шкатулку с крошечным вороном, покрутила, восхитилась, вернула на место. У ученика оружейника попросила показать ножны из лакированной вишни, полюбовалась тонкой серебряной инкрустацией, и снова вежливо отказалась.       Тобирама держался рядом, словно тень. Не давил, но и не выпускал её из виду. Он ясно видел, что Хана нарочно тянет время. Она любуется, но не покупает. Словно прячет глаза от прямого разговора так же, как прячет кошель в рукаве.       У лавки украшений Инузука Хана задержалась дольше всего. На подносе, словно в луже отражённого света, переливались острые, выгнутые, стилизованные под клыки волка, гребни и заколки . Один – тонкий, серебряный, повторяющий изгиб виска, притянул её взгляд.        Хана ладонью поймала холодную гладь металла, отбросившую отблеск багрового фонаря. Она почти решилась, но всё–таки положила украшение обратно.       Тобирама тяжело выдохнул, и Хана уловила его движение краем глаза. Он шагнул к прилавку, отодвинул пару лишних безделушек и коротко бросил:       – Заверните.       Продавец с поклоном обернул гребень в рисовую бумагу.       Хана удивлённо подняла глаза и впервые за вечер встретилась с его взглядом. В нём не было ни упрёка, ни требовательной строгости. Только усталое, но искреннее тепло.       – Тебе понравилось. – Объяснил он просто. – Ты смотришь на вещи дольше, чем дышишь, когда хочешь их действительно оставить.        – Спасибо… – Ее голос дрогнул, но не сорвался. Пауза ещё держалась, будто тонкая костяная игла.       Музыка сменила ритм. Медленный барабан бондзуку перешёл в круговой танец кёмай, и площадь закачалась в такт.       Тобирама едва успел спрятать свёрток с гребнем во внутренний карман, как Хана развернулась к нему лицом и протянула руку:       – Пойдём танцевать.       Будто и не было ни сомнений, ни недомолвок. Ее лицо было спокойным, глаза блестели возбуждением, отражая пламя костров.       Он приподнял брови.       – Я… не любитель этого. – Пробурчал он и отвёл взгляд от протянутой руки.       – Ну же, Тобирама, не будь таким снобом. – Хана игриво толкнула его в грудь. Снова мелькнула её маленькая ладонь,  упрямая и настойчивая.       – Не люблю, да и не умею танцевать. – В его голосе стало меньше твёрдости, и Хана это сразу почувствовала.       – Учишься же новым приёмам? – Улыбнулась она. – Ну же, доверься мне, Тобирама Сенджу, и прими мою руку, как я когда–то приняла твою.       Хана отвесила глубокий, почти театральный поклон, в глазах ее сверкнул озорной огонек.          – Хана…       Она хитро прищурилась, быстро опустила глаза, скрывая замысел. Вид покорной жены обманул, и в тот миг, когда Тобирама потерял бдительность, Хана сделала резкий выпад. Ухватив мужа за руку, она вихрем утянула его в центр танцевальной площади.       Толпа расступилась, пропуская новую пару. Пробежал шёпот, десятки любопытных глаз обратились на супругов, замерших друг напротив друга.       – Ты ставишь меня в неловкое положение. – Сквозь сжатые зубы процедил в полголоса Тобирама.       – Да будет тебе, Тобирама. Это совсем не сложно. – Хана звонко цокнула языком. – Как может прославленный в боях шиноби оказаться бездарным танцором?       – С чего ты решила, что искусный шиноби обязан быть первоклассным танцором? – Буркнул он, но, видя её упорство, нехотя повторил первое движение.       – Талантливый человек талантлив во всем. – Улыбнулась она, отмечая его удивительную способность приспосабливаться. Движения, которые другим не давались бы неделями, он подхватывал на лету. Гибкость, выработанная сражениями, внимательность и память делали своё дело. Уже на втором круге Тобирама двигался уверенно, подстраиваясь под ритм и даже добавляя новые шаги, превращая их в плавные, будто заранее задуманные элементы.       – Я думала, ты приверженец всего традиционного. –Заметила Хана, когда он позволил себе лишний, но удивительно изящный поворот.       – Это касается не всех сторон моей жизни. – Спокойно ответил он, и уголки его губ дрогнули. Взгляд, который он бросил на Хану, был красноречивее слов. Щёки девушки вспыхнули, когда скрытый смысл дошёл до неё.       – Ты ужасно бестактен. – Возмутилась Хана, и в наказание лёгким ударом веера задела его плечо, а сама закружилась в танце, намеренно не глядя на мужа.       Они завершили круг под радостные крики и хлопки зрителей. Оба раскрасневшиеся, но довольные, сошли с площади, оставив позади гулкий ритм.       – Видишь? – Хана положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как под пальцами колотится сердце. – Никто не сгорел. – Кроме, пожалуй, меня. – Тихо отозвался Тобирама, наклонившись ближе. Он вдохнул запах её волос, смешанный с дымком костров и сладостью жареных каштанов.       Новая мелодия уже звала к следующему танцу, но Хана покачала головой и слегка кивнула в сторону, где под уличным фонарём тёплый свет разливался тихим овалом.       – Переведем дыхание?        Тобирама кивнул.       Тёплый воздух был густо пропитан запахом рисового вина и жареных сладостей. Хана опустилась на лавку под фонарём. Сердце всё ещё отбивало ритм танца, щеки хранили жар. Тобирама, уходя за напитками, вложил в ее ладонь купленный гребень, желая занять ее минуты ожидания разглядыванием украшения.       У лавки стояли кувшины медового сакэ, и очередь тянулась медленно. Хана успела отдышаться после танца и, слегка сжала свёрток с гребнем, когда к ней подошёл Хэйдзо, старший сын Таихиро. Высокий, молчаливый, с хищным прищуром кошачьих глаз. В нём было что–то одновременно суровое и притягательное, та самая экзотическая черта, отличавшая членов клана Инузука. Вместо обычной воинской прямолинейности он поздоровался с заметной теплотой:       – Хана–сама, честь видеть вас вне протокола.       Пятнистый лохматый компаньон послушно сел рядом, поднял умные глаза и тихонько тявкнул. Хане льстило, что пёс старшего сына вождя сразу подошёл без рыка. Это считалось в клане клыка знаком высокого доверия. Она протянула ладонь, и зверь ткнулся носом, а потом доверчиво положил морду ей на колени. Хана не удержалась от смеха:       – Настоящий старейшина одобряет знакомство. А я лишь гостья, но благодарна за столь добрый приём.       Хэйдзо едва заметно улыбнулся:       – Ему нравятся люди, у которых сердце бьётся ровно даже после танца. Позвольте спросить… Ваш шаринган, помогает ли он в таких праздниках или, наоборот, мешает?       Хана прикусила губу, смутившись от неожиданного вопроса:       – Я предпочитаю смотреть обычными глазами.       – Разумный выбор. – Кивнул Хэйдзо. – Отец говорит: «Слишком острый нюх толкает пса на лишний лай». А я заметил, что тот, кто умеет отключить силу, владеет ею вдвойне.       Его взгляд скользнул к серебряному гребню, выглядывающему из свёртка на её коленях.       – Смею надеяться, это работа нашего человека?       Хана, слегка смутившись, раскрыла бумагу, показывая изогнутый гребень–клык.       – Подарок от супруга. – Тихо сказала она, и щеки её окрасил румянец. – Но да, ваш клан работает искусно.        Пёс в этот момент снова ткнулся носом в её ладонь, требуя ласки.       Хэйдзо чуть наклонился вперёд:       – Позвольте показать маленький трюк.        Он щёлкнул пальцами. Пес тихо тявкнул и положил лапу на край свёртка, словно благословляя украшение.       – Теперь, по обычаю нашего дома, этот гребень будет хранить носившего его от дурного шёпота.       Хана искренне улыбнулась, и в этот момент на ярморочной тропке, покачиваясь чуть больше обычного, появился Хаширама. Плащ–хаори был расстегнут, щеки горели тепло–розовым.        – Хэдзо–сама! – Протянул он громко, раскатисто, будто встречал давнего друга. – Ваш пёс признаёт мою невестку быстрее, чем мои собственные дозорные. Это добрый знак!       Пес поднял голову, прижал уши. Увидев Хашираму, вильнул хвостом.        Хэйдзо кивнул, усмехнувшись:       – Клыки разбираются в сердцах лучше, чем люди.       – А мы, люди, – добавил Хаширама, – разбираемся в сакэ лучше, чем в собственных обидах. Учти, Хана, если твой муж когда–нибудь упрётся, вылей на него половину чаши медового вина. Оно замечательно смягчает даже самый упрямый нрав!       С этими словами он сделал преувеличенный поклон и хлопнул себя по груди, доказывая личным примером. Хана уже готова была рассмеяться одному его виду. «Великий столп леса» вел себя как балагурный менестрель. Но Хаширама вдруг, сбив тон, воскликнул, что его ждут неотложные дела, и, слегка покачнувшись, свернул в боковой переулок, скрываясь за павильоном с пирожками.       Хана осталась с наследником Инузука и внезапной пустотой рядом. Пёс снова прижался мордой к её коленям, Хэйдзо наклонился ближе, сказал что–то почти на ухо, и в этот момент между лавками пробрался Тобирама.       Он нёс две чаши сакэ, но взгляд его был прикован к ним. К её смеху, к чужой руке, почти коснувшейся её локтя. Белые брови нахмурились, губы едва заметно сжались. В нём вспыхнуло резкое, непривычное, обжигающее раздражение.       Он подошёл почти бесшумно, выдав хрипловатое:​       – Хэйдзо–сама.       – Тобирама–сама. – Радушно отозвался Инузука, но успел уловить деловитый, слишком резкий оттенок в голосе Тобирамы.       Сухое радушие было принято без улыбки. Тобирама протянул чашу Хане, глядя не на неё, а на руку, всё ещё покоившуюся на густой шерсти пса.       – Замужней даме, – бросил он низко, с нажимом, – не пристало задерживаться на площади в обществе мужчины, которого едва знает. Даже союзника.       Хана вздрогнула от его тона, брови изогнулись в удивлении. В её глазах мелькнуло непонимание. Чем она провинилась? Она ведь старалась быть вежливой, открытой, внимательной. Так, как учили и долг, и сердце. Видит Ками, сколько колких слов Тобирамы она уже принимала с терпением и как редко позволяла себе ответить. Но сейчас, ощущая, как внутри вспыхивают гнев и обида, Хана пыталась ухватиться за добрые воспоминания о прошедшей ночи, за их танец, за заботу, которой он только–только учился.       И всё же этот тяжелый, сверху вниз взгляд, словно пригвождающий её к месту, оживил в ней старый, ядовитый голосок: «такие, как он, не меняются».       Она медленно убрала руку с головы пса. В глазах вспыхнуло знакомое пламя – учиховская искра, но она сдержала слова, выпрямила спину и ответила холодновато–учтиво, словно натянув шелковую завесу:       –Приношу глубочайшие извинения, мой господин, за то, что позволила себе вольность быть любезной с нашим гостем и союзником, и на приветливость не ответила грубостью.       Хэйдзо, почувствовав натянутость мгновения, вставил примирительно:       – В наших краях дружелюбие считают добродетелью, но я, разумеется, не смею нарушать чужих обычаев.       Хана склонила голову в поклоне безупречной формы, щёки её при этом порозовели, то ли от смущения, то ли от гнева:       – Благодарю за беседу, Хэйдзо–сама. Примите моё уважение.       Она вернула чашу в руку Тобирамы, развернулась и пошла прочь. Шёлк юкаты колыхался мягкой волной, как отплывающая от берега лодка.        Пёс недоумённо тряхнул шерстью, будто не понял, почему ласка так внезапно прервалась. Хэйдзо бросил косой взгляд на Тобираму, но промолчал, щёлкнул пальцами, и пёс послушно встал рядом.       Тобирама остался стоять, ощущая, как кровь отхлынула от лица. Две чаши сакэ в руках отяжелели, будто наполненные не вином, а расплавленным свинцом. Он понимал, что сам превратил невинный миг в острие. Теперь придётся искать дорогу к примирению, шаг за шагом, пока её яркая, живая искра не превратится в холодное пепелище молчания.       Площадь, наполненная светом фонарей, вдруг показалась лавовым озером. Любое неловкое движение, и ревнивое пламя могло расплескаться, обжигая всех вокруг. Он прижал чаши к груди, но к Хане не пошёл.       Остаточный гнев пульсировал в висках, подталкивая держать паузу. Она отбивала его выпады слишком легко и слишком изящно, предугадывая каждый ответ. Тобирама впервые ощутил, что в этом поединке он точно не выйдет победителем, и потому не стоило даже начинать.       Он нехотя пробормотал извинение в сторону Хэйдзо и отошёл, желая поскорее глотнуть чего–то горячего.        Проходя мимо открытой площадки с низкими столиками, Тобирама краем глаза уловил знакомую выпивающую компанию. Шаг ускорился машинально, но острый взгляд главы клана Сенджу быстро выловил из толпы белобрысую макушку младшего брата.       – Тобирама! – Прогремел баритон Хаширамы над всей площадью.        Смуглая рука брата взметнулась вверх, привлекая взгляды. И если вытянутую ладонь можно было  игнорировать, то собственное имя, гулко прозвучавшее среди смеха и музыки, пропустить мимо ушей было невозможно. Тобирама замедлил шаг, недовольно махнул рукой, давая понять, что услышал, и попытался улизнуть, смешавшись с толпой, но Хаширама, как всегда, был неумолим:       – Иди к нам.          Тобирама внутренне вздохнул. Улизнуть не удалось. Пришлось буквально втянуть себя в огненный круг веселья. Кэнта, средний сын Таихиро, кивнул приветливо и подмигнул по–молодёжному. Сам глава Инузука только приподнял бровь, пробежал взглядом по напряжённым плечам младшего Сенджу, но ничего не сказал.       Когда Тобирама неохотно опустился на свободное место за столом, перед ним уже стояла полная чарка. На этот раз он не спорил и молча опрокинул в себя содержимое. Горло обожгло, на глаза накатили слезы. Он с изумлением прижал к губам рукав хаори, с трудом подавляя кашель.        – Это не саке! – Выдохнул он сипло.        Таихиро засиял так, будто выиграл крупный спор:       – Настой нашего рода. Рецепт еще от моей бабки пошел. То поколение умело гнать хмель не хуже, чем держать клинок.       Кэнта ухмыльнулся, кивая в сторону отца:       – Ему хватило трёх напёрстков – и понесло.       Таихиро гулко хлопнул сына по спине, так, что тот качнулся и расплескал часть напитка себе на кимоно. Кроме Тобирамы, казалось, этого никто не заметил.        – Еще один, для верности!  – Рявкнул глава клана, уже наливая новые порции.        Он обратил мутноватый взгляд жёлтых глаз прямо на Тобираму:       – Давай, сынок. Проверь честь рода.       Жидкость в глиняных напёрстках была густой, почти коричневой. При взбалтывании от неё тянуло смоляной горечью хвои и слабым металлическим отголоском крови.       Тобирама поднял глаза. В добродушной улыбке Хаширамы сквозил полушутливый, но твёрдый вызов. Кэнта оскалился, обнажив клыки, и наклонил голову в ожидании.       Сомнений не осталось. Отказать – значило бы бросить тень на уважение к Инузука. Он не мог позволить себе слабость. Тобирама поднял глиняный напёрсток и разом опрокинул.       Напиток обжёг горло, как раскалённый уголь, и резкой волной прорвался к груди. Тобирама был готов, но всё равно на миг ощутил, будто его ударили в солнечное сплетение. Он прищурился, выравнивая дыхание, прогоняя жар по каналам чакры.       Хаширама хлопнул ладонью по бочонку, довольный, что брат выдержал не дрогнув.       – Ещё! – Радостно рыкнул Таихиро, заливая новые напёрстки, хотя рука его уже заметно дрожала от пьяного веселья.         Хаширама в полглаза смотрел на брата мягко и снисходительно, будто это всё игра, а не проверка силы и воли. В этом взгляде Тобирама ощущал не только любовь, но и ту бесконечную опеку, от которой всю жизнь хотел избавиться.       – Я знаю, что ты хочешь сказать. – Пробурчал Тобирама, наконец, когда горло перестало жечь, и голос вернулся к привычной твёрдости.       – Сомневаюсь. – Хаширама не изменился в лице, на губах все так же играла его снисходительная полуулыбка.        – Я опять поступил не так, как поступил бы ты.  – Тобирама скривил губы и резко отвернулся.  Что так разозлило его до потери самообладания? Только ли то, что Хана заговорила с кем–то? Она ведь и раньше вела беседы с мужчинами, но это были люди ему знакомые, понятные, прозрачные в намерениях. А этот желтоглазый Инузука – хитрый, как молодой лис. Смотрел слишком открыто, слишком уверенно, словно не замечая того, что перед ним замужняя женщина.       Хаширама закатил глаза и, взяв кувшин, щедро наполнил чарки.       – Дурак ты, отото. – Беззлобно протянул он, весело, почти мягко. – Даже ревновать правильно не умеешь.        – Ревность, скажешь тоже.  – Тобирама презрительно фыркнул. – Что за вздор несет твой пьяный язык.         – Неужели собрался читать мне оду о нравственности? – Хаширама скосил на брата взгляд исподлобья. Он знал его слишком хорошо, чтобы не замечать. – Да брось, Тобирама. Ты ведь с детства умел обходить правила. А тут – вышел на площадь, грянул проповедь о приличии, а лицо при этом кипело так, будто катон проглотил.       – Не надо, брат. – Тобирама бросил быстрый взгляд на Таихиро и Кэнту. Те слушали с благодушным интересом, но без насмешки. Говорить о собственных чувствах при посторонних было последним, чего он хотел. Но брат, согретый горячим напитком, редко умел останавливаться. – Не будем сейчас об этом.       – Твоя жена ушла с праздника в самый разгар веселья, и ты даже не знаешь куда. А ты всё: «не сейчас». А когда, брат? Когда? – Хаширама опрокинул в себя новую чарку, и смех в его голосе на миг стал жёстче.       – Сам–то, поди, давно потерял Мито из виду. – Не удержался Тобирама от упрёка.       – Мито? – Мягко ответил Хаширама, и в голосе его на мгновение исчезла пьяная насмешка. – Моя жена умеет появляться тогда, когда я нуждаюсь в ней больше всего.       – Это все твои пьяные фантазии. – Тобирама скептически изогнул бровь.        – Ничего ты не понимаешь, отото. – Голос Хаширамы прозвучал серьёзнее, чем прежде. – Доверие – вот что самое главное в любых отношениях. И я выбираю его вместо сомнений.       Тобирама отвёл взгляд, пальцы его нервно сжали край стола.       – Хотел бы и я обладать такой же уверенностью в Хане. –Признание вырвалось неохотно, он сам не собирался открывать это при других.       – А были причины сомневаться? – Хаширама прищурился, словно в упор смотрел в сердце брата. – Ты так рьяно ищешь повод её в чем–то уличить, что должен был бы уже что–то найти. Но если до сих пор пусто, то, может, всё это лишь твой страх?       Тобирама только безмолвно плечами пожал. Да ни черта он не нашел, хотя, правда Хаширамы, лихорадочно искал. И связь с Мадарой, и неожиданно пробудившийся шаринган, и тот треклятый мешочек с травами, из–за которого едва не свихнулся. Все находило логическое объяснение, к которому, если сильно захотеть, можно было придраться. Но ему не хотелось. Он словно сам себе искал повод пострадать, как последний мазохист.       – Нет. – Глухо признал он. – Искал, и только зря ранил.       Хаширама дружески стукнул по бочонку.       – Значит, пора перестать ворошить золу и греть огонь, который у вас есть. Иди, братец. Найди её, пока пламя не решило, что может гореть в другом доме.       С этими словами он поднял напёрсток за будущую ясность, а Таихиро добавил своим низким баритоном:       – Когда женщина злится, она слышит твоё сердце громче толпы. Но тихая обида – это холод берлоги, после того, как Волчица ушла искать новый костер.       Слова прозвучали весомо, даже Кэнта перестал шутливо крутить бочонок в руках.        Напёрстки вновь опустели. На этот раз горячая волна уже стучала в висках. Непривычное Тобираме чувство лёгкой пьяной свободы, и вместе с тем, исчезнувший гнев. Осталась только тихая, уверенная решимость уйти и поговорить с Ханой трезво.       Хаширама, заметив перемену в лице брата, довольно кивнул. Младший брат жив, здоров, умеет пить крепкое и, главное, успокоился.       Тобирама медленно поклонился и без лишних слов покинул павильон.