Глава 54
27 ноября 2025 г., 22:46
Комната была заставлена свитками и картами так плотно, будто стены сдвинулись, а воздух стал гуще от чернил и воска. На длинном столе, заваленном отчетами и печатями, догорали свечи. Пламя подрагивало, и тени прыгали по стенам, как усталые призраки тех, чьи имена еще не успели стереть из списков.
Хаширама стоял над картой. Руки сцеплены за спиной, лоб нахмурен, глаза покраснели от бессонницы, но взгляд оставался ясным.
– След снова оборвался. – Доложил шиноби из клана Инузука. – Собаки вели до ущелья у старой сторожевой башни, но дальше ничего. Будто чакру выжгли из воздуха.
Хаширама молча принял свиток, скользнул по строкам взглядом и медленно выдохнул, словно выпустил вместе с воздухом нарастающее раздражение.
– Ичиро будто испарился. Ни одна из засекреченных троп не зафиксировала его проход. Ни один патруль не заметил движения. Это не просто бегство. Он точно знал, куда мы смотреть не станем.
Слева от стола заговорил шиноби из отдела наблюдения:
– Таори–сан остается под наблюдением. С момента инцидента ни одного подозрительного контакта. Передвижения ограничены, разговоры прослушиваются. Если раньше она и могла прикрывать его, то сейчас лишена такой возможности.
Хаширама кивнул. Этого он ждал и опасался.
– Он теперь действует один. А значит, стал еще опаснее. Раньше его хотя бы можно было искать в ее тени. Теперь он находится в чье–то чужой.
– По остаточной чакре, найденной рядом с телами разведчиков, есть искажения. – Вставил эксперт из отдела сенсоров. – Это не шаринган, но давление похоже на мощное гендзюцу.
Хаширама отвел взгляд к дальнему краю карты, где старыми чернилами были очерчены давно забытые границы.
– Кэцурюган. – Тихо произнес он.
Пальцы скользнули по свитку, по линиям, уходящим к горным районам, где когда–то жили Чиноике. До изгнания. До распада. До того, как их земли стали пустым пятном на карте. Местом, где чакра исчезала, а сенсоры не чувствовали ничего, кроме тяжелой тишины.
– Они не отступят. – Сказал Хаширама себе под нос. – Пока существует союз между нами и Учиха, Чиноике не успокоятся. Их ненависть теперь обращена и на нас.
Он замолчал на миг, потер переносицу, чувствуя, как усталость опустилась на плечи тяжелым грузом.
– Но мы не имеем права попасться на эту приманку. Если остается хоть слабый шанс сохранить то, ради чего мы все начали… – Он разжал пальцы и выпрямился. – Продолжайте поиски. Ичиро знает слишком много. Если он связан с Чиноике, мы не можем терять ни дня.
– Подключить внешнюю разведку? – Осторожно уточнил один из командиров.
– Подключайте всех, кто умеет искать. – Ответил Хаширама. – Сенсоры, разведка, особенно Инузука. Их псы чуют глубже, чем мы видим. Прочешите места, где замечали чужую чакру. Идите вплоть до старых троп у границ Чиноике.
Сумерки опустились на штаб тяжелым, влажным покрывалом. Свечи на столах догорали неровным светом, оставляя на стенах пляшущие пятна. В воздухе держался запах чернил, мокрой шерсти и пепла.
Шиноби расходились один за другим. Короткие поклоны, тихие шаги, скрип двери. Через минуту пространство снова стало тихим, как поле после боя.
Хаширама стоял у окна, задумчиво глядя в темнеющее небо, где уже зажигались первые звезды. Он не двигался, только пальцы едва заметно тронули рукав хаори.
Позади раздался низкий голос:
– Видно, судьба у Учиха и Сенджу такая. Всегда по разным берегам. Всегда враги.
Это был Хэйдзо. Он стоял прямо, почти по–военному, не из вежливости, а из уважения. Потому что Хаширама был не просто лидером. Он был единственным, кто упорно пытался соединить то, что веками рассыпалось в прах.
Хаширама повернулся к нему неторопливо. В его глазах были усталость и решимость.
– Судьба – не камень. – Сказал он спокойно. – Ее не сбросишь, но можно сдвинуть, если веришь. Если ты хочешь, чтобы дети кланов жили под мирным небом, а не под свист стрел, нужно идти наперекор судьбе. Каждый день. Без устали.
Инузука недоверчиво качнул головой. На губах мелькнуло что–то между скепсисом и уважением.
– Ты странный, Хаширама. – Произнес он, чуть щурясь. – Но, может быть, в этом и есть сила. Ты видишь мир там, где другие видят только поле боя.
Он задержал на нем внимательный, почти теплый взгляд. Так смотрят на тех, кто сумел сохранить в себе веру там, где другие давно сдались.
– Ладно. – Добавил он, наконец. – Я пойду. Псы возьмут след. Если что–то найдем, то сразу сообщу.
Хаширама склонил голову.
– Спасибо.
Штаб опустел окончательно. Даже огонь в лампах погас сам собой, будто устал бороться с тьмой. Среди свитков, карт и пометок на полях Хаширама остался один.
Все рушилось. Медленно, но неумолимо. Союз дрожал на одном дыхании.
Тобирама молчал и уходил внутрь себя. Хана не выходила из своей комнаты. Мадара смотрел так, словно за его плечами стояла бездна. И эта бездна дышала во все стороны.
Сколько еще трещин выдержит мир, прежде чем развалится?
Хаширама провел ладонью по столу и закрыл глаза.
Он верил, что можно объединить тех, кого судьба веками учила ненавидеть. Что Учиха и Сенджу смогут перестать жить в прошлом, где каждый был кому–то убийцей. Что они научатся делить хлеб и землю, не вспоминая, чья кровь была пролита здесь до них.
Но, возможно, он ошибся. Возможно, судьба, о которой говорил Хэйдзо, действительно сильнее человека.
Он открыл глаза. Тусклый лунный свет ложился на карту, расстеленную перед ним, и все линии, обозначавшие границы, тропы, дальние заставы, внезапно стали казаться бессмысленными. Какое значение имели эти черты, если кровь снова проливалась?
Он чуть приподнял голову. Сердце ударило ровно, но внутри него что–то дрогнуло.
А если перестать пытаться? Если отпустить мечту? Мир вернется в свою первобытную форму. Учиха и Сенджу снова враги. Поля сожжены, дети в доспехах, матери без сыновей. Только теперь война станет хуже. Потому что враг в этот раз не чужой. Он стал почти другом. Он ел за одним столом. Он держал руку твоего брата. Он стоял рядом, когда ты верил. И это было самым страшным.
– Если я сдамся. – Тихо сказал он в пустоту. – Я предам все, что мы потеряли, все, что вложили. И тогда действительно окажется, что ни мир, ни мечта – ничего этого никогда и не существовало.
Он сжал кулаки. Пальцы хрустнули.
–Я не сдамся. Даже если останусь один.
С улицы донесся протяжный вой пса Инузука. Будто отклик. Или предостережение.
***
Деревянная дверь госпиталя хлопнула резко. Холодный воздух ударил Тобираму в лицо, будто лезвие. Ноябрьский мороз вползал в легкие, сухие листья под ногами хрустели, словно тонкие кости. Он шагал медленно, неуверенно, но прямо. Будто тело не ныло, будто рана в боку не отзывалась тупой болью при каждом движении. Позади шелестели шаги двух шиноби из следящей группы. Их приставил Хаширама. Они не говорили, не пытались приблизиться. Просто следовали тенью на расстоянии, как и было велено. Это раздражало, но Тобирама понимал, что брат иначе не умеет. Заботу он прятал за железом контроля. Тобирама свернул с главной дороги и направился к штабу, где, как знал, брат все еще сидел над картами и докладами. Снег едва заметно хрустел под ногами. Первый, неуверенный, вперемешку с грязью. Но крыша штаба уже была припорошена тонким слоем инея. Холод сковывал пальцы, и все же Тобирама держал руки открытыми, будто не желал признавать боль. У ворот его заметили. Постовые пригнулись в поклоне, но он прошел мимо, не обратив внимания. Хаширама резко поднял голову. В его взгляде смешались удивление, облегчение и тревога. – Ты… уже ходишь? – Очевидно. – Ответил Тобирама так спокойно, будто речь шла о чем–то простом. – Или ты думал, я приполз? – Я думал, ты еще не восстановился. – Хаширама подошел ближе, разглядывая брата. – Зачем ты здесь? – Убираю за собой. – Произнес Тобирама. – В смысле? Он смотрел прямо и твердо. – Я пришел сказать, что со мной все в порядке. Тебе не нужно больше ставить за мной наблюдение. Я не исчезну. Не упаду. Не потеряю контроль. Хаширама прищурился осторожно и недоверчиво. – Ты уверен? – Если я не могу справиться с самим собой, как, по–твоему, я смогу защищать этот союз? – Голос Тобирамы звучал ровно, без вызова, но с непоколебимой уверенностью. –Речь не о союзе. Речь о тебе. – Тогда доверься мне. – Впервые за долгое время в голосе Тобирамы появилось нечто жесткое, почти предупреждающее. – Просто поверь. Я знаю, что делаю. Хаширама посмотрел на брата и сразу понял. Не по словам, а по дрожи пальцев, которую он пытался спрятать, по затуманенному взгляду, в котором смешались усталость и какая–то тихая твердость. Такие детали не требовали объяснений. Если Тобирама пришел сам, значит, внутри него все давно встало на свои места, и никакие уговоры уже не изменят выбранного пути. – Хорошо. – Сказал он, наконец. – Я сниму наблюдение. Но… – Не продолжай. – Тобирама отвернулся. – Иначе я подумаю, что ты не брат, а тень отца. Он уже был у самой двери, когда Хаширама снова позвал: – Тобирама… Тот остановился. – Если ты собрался делать что–то глупое… Тобирама повернул голову. На губах мелькнула слабая, почти горькая усмешка. – Все, что мы сделали до этого, ты называешь умным? И не дождавшись ответа, вышел.***
Небо висело низко и тяжело, словно налилось свинцом и теперь медленно опускалось на мир, заставляя воздух дрожать от скрытой тревоги и неуловимого предчувствия беды. Хана больше не чувствовала времени, перестала различать утро и вечер. В ее комнате царил один и тот же отсыревший серый день. Створки почти не раздвигались, лампу она не включала. Полумрак стоял плотный, вязкий, как если бы время внутри него остановилось раз и навсегда. Чай остывал, еда черствела, Хобо приносила бульон, Наори – масла и благовония, чтобы отвлечь, но все их присутствие ощущалось так же далеко, как звуки под водой. Хана иногда отвечала. Но чаще просто смотрела мимо. После смерти Изуны внутри будто что–то вырвали. Осталась звенящая, холодная, бесконечная дыра. Она продолжала жить, но уже не была собой. А потом был Мадара. И тот день, который она предпочла бы вырезать из памяти, но он, наоборот, вгрызался слишком глубоко. Она упала. Но не на землю, а в ту бездонную пропасть внутри себя. Там не было ни опоры, ни голоса, ни надежды. Только гулкое эхо боли, превращенной в злость. Мадара поймал ее на дне этой тьмы. Жестом хищника, уверенного, что добыча уже не сможет вырваться. Он держал ее крепко, почти грубо, будто проверял, насколько глубоко она готова падать вместе с ним. А она не сопротивлялась. Не оттолкнула. Не отвернулась. Она позволила опуститься так низко, что сама себе стала чужой. Позволила уронить достоинство, нарушить свою собственную границу. Позволила унизить себя в его глазах и, что страшнее, в своих. Потому что было все равно. Хана больше не знала, кто она теперь. Не сестра. Не Учиха. Не жена. Брат лежал в гробу. Тобирама превратился в живой упрек, в призрак предательства. А она сама стала пустой оболочкой, в которой остались только дыхание и кожа. Тело жило. Вопреки всему. А душа гнила. Самое страшное было даже не в боли, а в отвращении. Каждый раз, подходя к зеркалу, она видела не себя, а чужую, уставшую женщину. Эта женщина не могла плакать. У нее не осталось сил даже на слезы. Она пыталась вспомнить голос Изуны, но он ускользал, как вода сквозь пальцы. Совсем недавно живой и теплый, а теперь неуловимый. Пыталась вспомнить осторожное и такое редкое прикосновение Тобирамы, но ладонь ее не находила следа. И только ночами она задыхалась. Не от слез, и не от боли. От пустоты. Словно в груди становилось слишком много воздуха, который не находил выхода. Она боялась, что однажды проснется и не почувствует больше ничего. Ни боли. Ни страха. Ни себя. Только ровное свечение выжженной ненависти. Той самой, что пронеслась по венам, когда Тобирама произнес правду. Треснутым голосом и с потупленным взглядом. Он сказал, что был рядом с Изуной. Что был последним, кого тот видел. Что был причиной. Действием или бездействием, ошибкой или роком. Хана не закричала. Не ударила. Не расплакалась. Просто смотрела. И в этой неподвижности впервые услышала звук, будто щелчок, словно в глубине ее духа сомкнулись зубы невидимого зверя. Так рождалась ярость. Настоящая. Бешеная. Та, которая сжигает мосты и сердца. И Хана знала, что если этот зверь вырвется наружу, назад дороги не будет. Она будет ненавидеть. До конца. Бессмысленно и опустошенно. И все, что было между ними, станет пеплом. Хана больше не знала, кем он теперь для нее стал. Мужем? Палачом? Тенью той жизни, которая уже умерла? Простить – значило предать память о брате. Но ненависть разрушала ее саму. Хана обняла себя, пытаясь удержать дрожь. Холод ли это был или страх. Она не различала. Боялась только того жара, что нарастал внутри. Ощущения, что стоит ей позволить себе шаг в эту тьму, и она уже не остановится. Закричит. Сломает. Уничтожит. И как же опасно было то, что этот голос внутри казался правильным. Утешающим. Он тихо шептал: "Он не заслуживает прощения." "Ты все потеряла. Теперь забери свое обратно." Хана резко вдохнула и зажмурилась. –Нет. Она не хотела быть такой. Но он разбудил это. Вечер был вязким, тягучим, как смола. Влажный воздух пропитывал все вокруг. Хана сидела на полу, в углу своей комнаты, обхватив колени и уткнувшись лбом в складки одежды. Лампа не горела. Свечу она не зажигала уже давно. Свет ранил ее. С ним казалось, что нужно жить. А она не могла. Хана не считала дни. Только вечера. Они ложились один на другой одинаковым серым слоем, и от этого время становилось бесформенным. Поэтому, когда раздался тихий, почти робкий стук, она даже не сразу поняла, что это реальность. Решила не двигаться. Пусть уйдут. Пусть думают, что ее нет. Но дверь тихо открылась. Тень скользнула внутрь. Это была Юли. На ней было черное кимоно. Не траурное, просто скромное. Плечи чуть опущены, взгляд неуверенный. Она держала небольшой сверток, но не объясняла, что это. Письмо? Еда? Или просто повод прийти. Хана подняла взгляд. На мгновение в ее глазах мелькнуло смятение. – Прости. – Тихо произнесла Юли. Голос дрогнул. – Я не хотела тревожить. Она присела у порога, аккуратно положив сверток рядом, и какое–то время просто смотрела в пол. – Я просто не знала, к кому еще идти. Мы ведь обе… его потеряли. Хана не ответила, но дыхание у нее сбилось. – Я не пришла жаловаться на судьбу. Просто… – Юли зажала рот рукой. Потом все же выдохнула. – Знаешь, что самое страшное? Он стал мне мужем. Но всего на одну ночь. А уже через день я стала вдовой. Она подняла глаза, и в них не было ни упрека, ни злости. Только глубокое, бездонное горе, которое уже не просило слова утешения. – Я даже не успела привыкнуть называть его так. Не успела узнать, каким он будет. Я только… только почувствовала, что меня любят. Хана ощутила, как что–то сжалось в груди. Впервые за много дней она увидела то, что прежде оставалось в тени ее собственного горя. Юли все это время несла свою утрату тихо, почти незаметно. Ведь о том, что она была женой Изуны, почти никто не знал. Для людей Юли была просто девушкой из клана. Не вдовой, не той, кому он отдал свое имя и сердце. А ведь Изуна выбрал ее сам. Не ради клана, не по приказу и не из долга. Выбрал тихо, искренне, так, как выбирают единственного человека, с которым хочется делить жизнь. И только теперь Хана поняла, сколько слепоты было в ее собственных муках. Переполняющее, жгучее чувство вины поднялось в горле. Все это время рядом стояла еще одна боль. Не громкая, не требующая внимания, но такая же бездонная. Юли потеряла не только мужа. Она потеряла ту редкую, хрупкую возможность быть любимой. – Прости. – Вырвалось у нее неловко, но искренне. Они сидели молча. Юли не ушла. И Хана не отвернулась. – Он был совсем другим той ночью. – Заговорила вновь Юли. Ее голос был почти шепотом, словно она боялась разрушить воздух между ними. – Спокойный. Теплый. Он смотрел на меня так… будто боялся, что я исчезну, если он моргнет. И в то же время, как будто все уже знал. Что времени мало. Хана слушала, не двигаясь, словно каждое слово оставляло горячие следы на ее коже. – Он взял мою руку – вот так. – Юли чуть вытянула пальцы, показывая жест, которым он это сделал. – И одел мне кольцо. Никаких церемоний, из свидетелей только Хаширама–донно. Он сказал тогда: «Я даю тебе свое имя. И свою кровь. Ты – мой выбор.» У Ханы будто что–то оборвалось внутри. Словно тонкая нить, которая держала остатки ее душевного равновесия, вдруг не выдержала и хрустнула. – Мы дали друг другу клятвы. Я обещала быть рядом, что бы ни случилось. Он обещал возвращаться. Всегда. Голос Юли надломился, но слез не было. –И не вернулся. Это прозвучало не как обвинение и не как горечь. Скорее, как темная констатация судьбы, которую она уже приняла. – Но он оставил… – Юли опустила глаза, и ладонь мягко легла на живот. Еще совсем незаметный, но уже живой. – Он оставил память о себе. Я узнала совсем недавно. Ты первая, кому я это говорю. Хана подняла голову. Сперва медленно, будто боялась ошибиться в том, что увидела. В ее глазах вспыхнул крошечный огонек, но он прорезал туман внутри. А затем рванул, как прилив. Слезы хлынули резко. Не тихо, не сдержанно, а глухо и горько. Юли испуганно подалась вперед, хотела коснуться, но Хана сама схватила ее за руку, сжав крепко, почти отчаянно. – Изуна… не умер. – Выдохнула она сквозь рыдания. – Он будет жить. В нем. В этом ребенке. Его кровь. Его вера. Его сердце… Впервые за много дней в ее словах звучала не только боль, но и что–то похожее на надежду. – И он не должен знать вражду. – Хана говорила уже увереннее, словно сама себя убеждала. – Никогда. Между кланом его отца и кланом его матери не должно быть войны. Он должен жить в мире, за который Изуна отдал все, что имел. Юли молча кивнула. Обе женщины долго сидели рядом. Одна с разбитой душой, другая с зарождающейся жизнью, связанной любовью, которую смерть не успела стереть. И впервые за долгие недели комната стала теплее.***
Хана не помнила, как оделась. Пальцы сами выбрали теплый, плотный плащ, будто тело знало, что сегодня нужно идти, а не бояться. Впервые за долгие недели Хана сама открыла дверь. Без сопровождения, без просьбы, без сомнений. Просто вышла, спокойно и уверенно. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо. Он пах инеем, хвоей и далекими ночными кострами. Каждый шаг казался непривычным. Будто ноги отвыкли ходить. Но она шла. Через двор, по промерзшим доскам, через арку, мимо шиноби, которые замерли в удивлении, завидев ее. Кто–то кланялся, кто–то отводил взгляд, не зная, что сказать. Но она не обращала внимания. Штаб стоял впереди. Сердце селения, где не гас свет ни днем, ни ночью. Хаширама стоял у карты. Плечи напряжены, взгляд сосредоточен. Он делал пометки угольком, и линия дрогнула, когда дверь скрипнула. Он обернулся. На лице отразилось неподдельное удивление, и что–то похожее на осторожную радость. – Хана? – В его голосе слышалась неуверенность. – Ты… здесь? Она кивнула. – Да. Голос был ровным. Не твердым, но устойчивым. Хана подошла ближе и остановилась у края стола. – Я хочу помочь. Мои глаза… – Она выдохнула, словно признавая то, что раньше боялась назвать. – Это не украшение. Это часть крови Учиха. Я должна использовать их. Ради него. Ради Изуны. Ради будущего и ради союза. Хаширама посмотрел на нее и вдруг увидел не ту Хану, что жила в тени чужих решений. Не девочку, которую берегли. Он увидел тонкую, сдержанную, но реальную силу. Не огонь мести, а пламя воли. Она больше не была тенью чьих–то имен. Не только жена Тобирамы. Не только сестра Мадары. Она была куноичи. Учиха. С собственным шагом и собственной волей. И впервые за все время шла не позади, а рядом. – Ты не обязана… – Начал он мягко. – Я обязана. – Перебила она. Не грубо, но твердо, как человек, знающий цену словам. – Ты понимаешь, какой это путь? – Понимаю. Если почувствую ложь, я скажу. Если увижу, что кто–то тянет нитку войны, остановлю. Хаширама кивнул с уважением и благодарностью. – Тогда добро пожаловать. – Он указал на карту. – У нас слишком много нитей. И слишком мало времени. Они не успели склониться над свитками, когда дверь резко открылась. В помещение стремительно вошел шиноби, покрытый серой дорожной пылью. Он едва переводил дыхание, будто бежал сюда без единой остановки. Хана мгновенно напряглась, пальцы чуть дрогнули возле пояса. Хаширама отступил от карты. – Мы нашли след! – Выдохнул разведчик. – На северо–востоке границы, у старого каньона. Это не Учиха. Мы уверены. Это Чиноике. – Насколько уверены? – Хаширама шагнул вперед. – Почти полностью. На месте остался кусок ткани. Псы Инузука не признали в нем запаха Учиха. Но есть следы другой чакры. Искаженной и тяжелой. Мы сверились с образцами, что нашли возле тел Дэна и Ишики. Отклонения совпадают. Это один и тот же источник. Разведчик сглотнул, переводя дыхание. – Чиноике были там. Возможно, все еще поблизости. Хаширама резко кивнул и развернулся к стойке со свитками маршрутов. – Готовьте отряд. Я иду с вами. Разведчик растерялся. – Хаширама–доно, может… – Нет. – Его голос был ровным и непреклонным. – Я должен увидеть все сам. Если это правда, мы ближе к истине, чем когда–либо. И я хочу смотреть ей в глаза, а не читать о ней в отчетах. Он повернулся к Хане, стоящей чуть в стороне. И на мгновение увидел в ее глазах не испуг, а понимание. – Хана, ты остаешься здесь. Изучи рапорты и карту маршрутов. Вернусь, и мы решим, что делать дальше. Она кивнула без лишних слов. Без попытки доказать, что готова идти рядом. Сейчас ее место было здесь. И она понимала это лучше него. Хаширама уже застегивал плащ, когда шаг замер сам собой. Рука остановилась у воротника, дыхание стало тише. Дверь из–за ветра распахнулась шире, впуская в комнату холодный, острый ноябрьский воздух. Хаширама обернулся. Светильник качнулся под потолком, и тусклый свет лег на лицо Ханы. Она стояла неподвижно, провожая его спокойным взглядом. Но в этом спокойствии он уловил напряжение, тонкую дрожь усилия с которым она держала себя в руках. – Хана. – Сказал он тихо, будто боялся, что резкость может распороть ее рану. – Я не виню тебя за то, что ты сделала. И не осуждаю. Я понимаю. Она не отвела взгляда. Только зрачки чуть расширились, больше от внутренней боли, чем от удивления. – Ты поступила так не из желания отомстить или причинить вред. Не потому что хотела погубить Тобираму. Ты сделала это от боли, которая прожгла тебя так глубоко, что любое движение стало защитой, а не ударом. Она сжала пальцами край плаща, будто это помогало удержать равновесие. – Но ты не желаешь его смерти. Я это вижу. Ты можешь злиться, можешь отталкивать, можешь не слушать, но, если бы ты хотела его гибели, ты бы не стояла здесь. Он говорил все быстрее, будто боялся, что уйдет, не успев сказать главное. – Между ним и Мадарой что–то произошло. Разговор. Договор. Я не знаю, что именно. Тобирама не сказал мне ни слова. Но когда я вошел в палату, я увидел их взгляды. И понял. Что бы они ни решили, цена будет слишком высокой. Он замолчал. И впервые в его глазах мелькнул страх. – Мадара что–то задумал. И Тобирама, даже если понимает это, все равно согласится. Не из упрямства или гордости. Он примет любой шаг, если это станет расплатой. Он сделал шаг ближе. Говорил уже не как глава клана, а как отчаявшийся брат, которому не на кого больше опереться. – Я не смогу его остановить. Он меня не услышит. Но тебя он послушает. Всегда. Ты его свет. И если кто–то еще может удержать его, то это только ты. Он посмотрел прямо ей в глаза. – Если в тебе осталась хоть капля тепла к нему, не молчи. Не жди. Потому что потом может быть поздно. Он больше ничего не сказал. Просто развернулся и вышел. Дверь ударилась о косяк, закрывая за ним холодный ветер и дорожную спешку. Хана стояла неподвижно. Только руки ее дрожали. Она чувствовала, что Хаширама прав. Она больше не может оставаться в тени.
