Ловушка для каменного сердца

      Тобирама стоял на крыше старого сторожевого поста, высоко над селением. Ветер бил в лицо острыми, колкими порывами, будто мелкими ледяными осколками. Тонкая снежная пыль ложилась на волосы и плечи, таяла и снова оседала, но он не чувствовал холода. Его взгляд был прикован к дороге, уходящей за ворота деревни. Там, вдалеке, Хаширама шел быстрым шагом вместе с отрядом. Позади колыхались флаги.        Вот и все. Началось.       Тобирама опустился на одно колено и, укрывшись спиной от ветра, достал свиток. Развернул его на ладони, нанес несколько четких символов. Простой шифр, который Мадара поймет мгновенно. Призвал своего нинкена – серого пса, с гладкой шерстью. Верного и внимательного, не нуждающегося в командах. Пес подошел тихо, наклонив голову.       – Быстро. И незаметно. – Тобирама закрепил свиток на ошейнике. – Доставь ему.       Пес не издал ни звука. Только коротко кивнул, развернулся и исчез в сгущающихся сумерках.       Тобирама поднялся. Стоял долго, неподвижно, пока снег не начал забиваться за воротник. Внизу, под крышей, селение медленно тонуло в тишине.  Вдалеке ровно и гулко ударил гонг, отмечая смену стражи. А Тобирама все стоял, чувствуя, как внутри поднимает странная, тяжелая тишина. Та, что приходит перед концом. Или перед началом чего–то необратимого.       Он опустил капюшон и спустился на узкую улочку, где свет из окон мягко ложился на тонкий слой снега. Все вокруг было словно в хрупком стекле. Ни голосов, ни шагов. Только он и ледяной ветер, пробирающийся под плащ так же упрямо, как мысли, от которых не укрыться.       Он знал куда идет. Но все равно неловко остановился перед знакомой дверью.       Это было нелепо. Особенно для него, привыкшего жить только разумом и не позволять чувствам диктовать движение. Но сердце тянуло к ней, просило одного короткого взгляда, прежде чем дверь между ними закроется окончательно. Он не искал утешения. Возможно, хотел, чтобы она отвернулась. Чтобы выгнала. Чтобы в ее глазах не осталось ничего, за что можно держаться. Чтобы он ушел, не унося с собой осколок надежды.       Он толкнул дверь. Дерево тихо скрипнуло под ногами. Запах ее духов, едва уловимый, все еще витал в воздухе.Полумрак комнаты был пуст и неподвижен, будто дом давно жил без теплого дыхания.       – Хана… – Его голос прозвучал глухо, словно принадлежал другому.       Ответа не было.        Он прошел вперед, коснулся стола, где когда–то лежали ее свитки. Взгляд скользнул по немного смятой, но уже давно остывшей подушке. Ханы не было. И он стоял посреди комнаты, окруженный ее отсутствием, словно этим пустым пространством его и разорвали.         Он дотронулся до волос, и тело сжалось от боли, в то время как душу сдавила пустота. Развернулся и покинул дом почти бесшумно, будто тишина вокруг могла разбиться от малейшего движения.

*** 

      Едва отряд Хаширамы скрылся из виду, Хана сорвалась с места. Бежала бесшумно, быстро, будто за ней гналось нечто невидимое.        Настойчивые, тяжелые слова Хаширамы вернулись:       «Ты – его свет.»       «Если в тебе осталась хоть капля чувства…»       Капля? Она ведь была уверена, что все давно утекло. Вместе со слезами, с кровью Изуны, с тем сдавленным криком, который так и не сорвался с губ. Казалось, внутри остался только пепел. Но сейчас этот пепел шевельнулся и вспыхнул.       Порыв ветра сорвал с головы капюшон, ледяной воздух хлестанул по щекам, но Хана даже не заметила. Потому что впервые со смерти Изуны ощутила что–то живое. Страх. Но не перед боем, не перед Мадарой, не перед собственной ненавистью. Страх перед утратой. Еще одной.       Если ее слова, ее гнев, ее слабость приведут к этому, она не выдержит. Если после Изуны она потеряет и Тобираму, сердце остановится.       Плащ бил по ногам, дыхание рвалось, в глазах плыло, но не от слез, а от паники. И вдруг все стало так отчетливо, будто кто–то снял повязку с ее глаз.       Она была уверена, что после той правды внутри все иссякло. Что то, что она когда–то чувствовала к Тобираме, давно растворилось в боли, которую он ей причинил. Хане казалось, что он остался в ее памяти лишь как источник раны, а не тепла.       Но сейчас, когда она увидела, насколько близко его смерть, что–то в ней сорвалось. Страх поднялся так глубоко, что сердце будто оступилось. И в этом мгновении она поняла то, чего не позволяла себе осознавать. Если он погибнет, в ней самой что–то сломается. Безвозвратно.       Не потому, что она простила. И не потому, что забыла. А потому, что, несмотря на всю боль, в ней все еще жила тихая, но упрямая часть, связанная с ним. И потеря его стала бы потерей этой последней живой части.       Пустые улочки расступались перед ней. Ветер поднимал снежную пыль, и та кружила в воздухе, словно дробная дымка. Огни факелов на воротах и стенах дрожали от порывов ветра, и в этом дрожании скользила только ее одинокая тень.       Сначала был госпиталь. Приоткрытые двери, тусклый свет ламп.        Хана ворвалась так резко, что дежурный вздрогнул.       – Мито здесь?       – В четвертом зале. – Ответил он, даже не успев спросить, что случилось.       А она уже бежала дальше. Задев ширму, почти сдвинув ее, Хана ворвалась в зал.        Мито сидела над отчетами, но, подняв глаза, поняла все мгновенно.       – Его здесь нет. – Тихо сказала она. – Приходил утром. Упрямый, как всегда. Сказал, что уходит. Что уже достаточно восстановился.       Хана сжала пальцы до боли.       – И ты… отпустила?       Мито посмотрела прямо.       – А ты знаешь способ остановить его, когда он уже все решил?       Хана не ответила. Просто развернулась и снова вышла в ночь.       Сердце стучало глухо и тяжело, как барабан тревоги. Он не в штабе. Не в госпитале. Тогда… Дом.       Она ворвалась внутрь, и на мгновение замерла. В полумраке у печи сидела Хобо.        – Хана–сама… – Хобо выглядела встревоженной. – Что–то случилось?       – Тобирама был здесь? – Голос сорвался, стал слишком быстрым.       Хобо кивнула, чуть помедлив.       – Да. Заходил. Вы разминулись совсем немного.       – Он… что–то сказал? Оставил, может быть, записку?       – Нет.       Тяжелая тишина опустилась между ними. Хана прикрыла глаза, и мысль ударила так резко, будто воздух вышибло из груди.        Тобирама приходил. Но зачем?       Неужели, чтобы попрощаться? Или… Хана почувствовала, как в груди что–то болезненно сжалось. Может быть, он все же надеялся, пусть на один неверный вдох, что она удержит его. Что ее присутствие, ее голос, одно ее «останься» смогут вернуть его назад. Не к ней. К жизни.       Он ничего не оставил. Не попросил передать. Не ждал ответа. Значит, пришел не ради слов. Пришел только затем, чтобы увидеть,  есть ли для него путь обратно.       Он не нашел ее. И ушел, решив, что поздно.        Эта мысль больно пронзила грудь. Так, что Хана невольно схватилась за косяк, чтобы не пошатнуться.       Она опоздала. На шаг. На вдох.  И теперь он шел один.

*** 

      Снег лег на землю ровным, бесконечно тихим покрывалом. Ни следа. Ни тропы. Лишь ветер, шуршащий в голых ветвях редких деревьев. Место, выбранное Мадарой, было безупречным. Далеко от селения, ближе к старым границам. Заброшенное и вымершее. Идеальное для прощания, которое никто не должен услышать.       Первым появился Тобирама. Он двигался медленно, но уверенно. В плаще, с туго затянутыми бинтами под одеждой. Остановился в центре поля и поднял взгляд в небо, будто искал там ту последнюю ясность, которая способна удержать его от сомнений.       И тогда из белизны выступила вторая фигура. Мадара возник так, словно вынырнул из тумана. Темные волосы отбрасывал ветер, взгляд был жестким, болезненно сосредоточенным. В руке он держал гунбай. Тяжелый, словно выточенный из самой памяти рода.       Он приблизился. На расстояние, где взгляд уже становился оружием. И молча, с демонстративным презрением резко бросил гунбай в сторону.        – Без игрушек. – Бросил он холодно, почти лениво. – Чтобы было честно.       Тобирама едва заметно кивнул. Так же спокойно снял сумку с кунаями, отбросил ее в сторону, разжал кулаки. Оставил только себя, свое дыхание и свой выбор.       Несколько мгновений стояла тишина. Пока снег оседал на их плечи, а ветер трогал края плащей. Пока прошлое наползало на них со всех сторон, сжимая грудь.       Мадара заговорил первым. Голос низкий, жесткий, с отточенной язвительностью:       – Думаешь, все закончится быстро? Не волнуйся. Я не тороплюсь. Хочу увидеть, как умирают те, кто говорит о мире, не понимая, что такое потеря.       Тобирама не отвел взгляда.       – Не ради мира я здесь.       – А ради чего? – Мадара коротко, почти зло усмехнулся. – Ради брата? Ради любви, которой больше нет? Или пытаешься исправить то, что разорвалось навсегда?       – Я здесь ради договора. Ты сказал, если я выйду, то союз сохранится. Ты дал слово. И я пришел, чтобы исполнить свою часть.       На миг Мадара застыл. Улыбка исчезла. Осталась только сталь в глазах.       – Думаешь, слово что–то значит для меня? После Изуны? После того, что ты сделал?       – Я не думаю. Я вижу. – Ответил Тобирама, делая шаг вперед. – Если ты солжешь, этот бой не даст тебе очищения. Он только ускорит твою гибель. И ты это знаешь.       Ветер поднялся, взметнул снег.       Мадара медленно склонил голову на бок, будто прислушивался к чему–то внутри себя.       – Хорошо, Сенджу. Ты хочешь честности? Будет честность.       Он указал рукой на белое, безмолвное пространство между ними.       – Один бой. Один исход. А союз… пусть живет дальше.       В его взгляде горело пламя, которое никакой снег не мог остудить. Ярость, замерзшая до твердости камня.       Тобирама медленно выдохнул. Ветер сдернул с его плеч тонкий слой снега.       – Тогда начнем.       Снег не прекращался. Плотный, вязкий как туман. Он ложился на плечи, на волосы, таял на ресницах, превращая все вокруг в глухое белое пространство, будто сам мир задержал дыхание, ожидая первого удара.       Мадара стоял неподвижно, чуть опустив подбородок. Его длинный, тяжелый, пропитанный снегом плащ, повис на нем, словно мокрая вуаль. Он медленно разжал пальцы, сдвинул ворот и сбросил плащ с плеч. Тот осел в снег мягко и бесшумно. Следом он так же медленно снял перчатки, словно стягивал не одежду, а часть той ярости, в которой жил все эти недели.  На его лице не было гнева. Только холодная, отточенная решимость человека, который уже принял для себя все, включая последствия.        Тобирама смотрел молча. Он не пошевелился, только пальцы едва заметно дрогнули, словно тело пыталось инстинктивно защититься, но разум удерживал его. Он был спокоен. Внешне. Но внутри была болезненная ясность. Этот бой он не переживет. Раны, слабо зажившие мышцы, не до конца восстановленные рефлексы. Каждая связка дрожала. Он держался не на силе, а на последней воле, на том тихом огне, что продолжал тлеть внутри. Если сопротивляться, то боль растянется. Если нет, все закончится быстро.       Мадара поднял голову. Их взгляды встретились. Две вселенные, когда–то делившие одну сторону мира, пусть и совсем недолго.        Тобирама сделал шаг вперед. Мадара тоже. Снег тихо хрустнул под ногами. Не было техник. Не было чакры. Не было выкриков и угроз. Только шаг. Рывок. И удар.       Мадара двинулся бесшумно, как тень. Сжатый кулак разрезал воздух с точностью, наработанной годами, и ударил Тобираму в скулу. Звук был глухим и ломким. Голова Тобирамы рванулась в сторону, губы распахнулись от боли. Он качнулся, но устоял. Не поднял руки. Не уклонился. Принял удар так, словно соглашался с приговором. С той ценой, которую согласился заплатить.       Мадара застыл. На миг в его глазах мелькнуло удивление, почти растерянность. И тут же – вспышка ярости, как пламя под ледяной коркой.        – Нет! Нет, так не пойдет!       Он сделал шаг назад, дыхание сбилось.       – Думаешь, если просто встанешь под удар, я успокоюсь? Думаешь, этого достаточно? Если ты опустишь руки и просто примешь, это станет платой?!       Тобирама молчал. По щеке стекала кровь, но в глазах была тишина.        Мадара шагнул вперед.       – Ты обязан драться! Ты должен дать мне почувствовать, что я унизил тебя честно. И словами, и кулаками, и болью. Ты должен сражаться, Сенджу. Иначе…       Он сжал кулаки так сильно, что хрустнули пальцы.       – Иначе это не считается. Ты не заплатишь. Ты просто умрешь, как трус.       Он почти сорвался на крик:       – Дерись со мной!       Тобирама стоял, слабо дрожа, словно тело готовилось подломиться. Но взгляд оставался ясным. Он вытер кровь тыльной стороной ладони и поднял голову.        –Ты хочешь честного боя? Хочешь знать, что победил меня, а не пустую тень?       Он вдохнул неглубоко, но уверенно. – Тогда… начинай.

*** 

      Хана ворвалась в свой старый дом, даже не помня, как туда добралась. Она не переступала этот порог со дня похорон Изуны, со дня последнего разговора с Мадарой, со дня собственного падения. И теперь дом встретил ее тишиной, будто стены привыкли жить без шагов и дыхания.       Пыль лежала на поверхностях ровным слоем, в углу валялись свитки, створка была чуть приоткрыта, словно кто–то тронул ее и не закрыл до конца.        Хана ходила от стены к стене, сама не зная, что ищет, пока взгляд не наткнулся на свиток, оставленный на краю стола.Свежий, чистый. Без следов пыли. Распечатанный, но не развернутый до конца.       Почерк она узнала мгновенно.       «Как договорились. Один на один. Пока Хаширамы нет в клане.»        Сердце дернулось, будто его рванули изнутри. Свиток выскользнул из пальцев, и Хана схватилась за косяк, пытаясь удержаться на ногах.        Он ушел. Один. К Мадаре. На бой, от которого назад дороги не будет.       Хана выскочила во двор и почти врезалась в молодого Учиха. Он остановился так резко, что снег под ногами пронзительно хрустнул.       – Хана–сама?       – Кэзуки! – Она схватила его за рукав, не давая сделать и шага. – Тобирама ушел к Мадаре. На бой. Если мы не остановим их, то все рухнет.       На лице Кэзуки мелькнул ужас, затем вспыхнула решимость, как огонь по сухой траве.       – Я соберу отряд. Только тех, кому важен мир. Мы выйдем сразу.       Он развернулся и исчез так же быстро, как появился, растворившись в вечернем воздухе.       Хана не задержалась ни на мгновение. Она бежала через селение, и с каждым шагом ее дыхание становилось все короче. Страх поднимался внутри слишком быстро, как будто пытался перегнать ее саму.       В штабе Сенджу полыхала чакра, пахло сосредоточенностью и тревогой.        Мито уже стояла над картой, замещая Хашираму, вокруг нее сгрудились шиноби. Она обернулась, когда Хана вошла.       – Он ушел. – Воскликнула Хана. – Один. Я нашла свиток. Он вызвал Мадару.       Лицо Мито побледнело.       – Сенсоры! – Прозвучала команда. – Сканировать все, что связано с чакрой Мадары и Тобирамы!       – Учиха тоже ищут. – Сказала Хана, выпрямляясь. – Мы поднимаемся вместе.        Мито встретила ее взгляд. В нем было глубокое, тихое уважение.       – Тогда иди, Хана. Веди их.       Уже через несколько мгновений по крышам и заснеженным тропам двигались десятки шиноби. Сенсоры шли впереди, отслеживая мощные вспышки чакры.       С наблюдательного поста донесся крик:       – Нашли! Север. Старый склон Четырех Стражей!       И следом другая, тяжелая фраза:       – Там бой. Уже начался!       Рядом с Ханой шли трое сенсоров Сенджу. С другой стороны, через лес, двигался отряд Учиха во главе с Кэзуки. Позади быстрым шагом Мито вела группу медиков, словно заранее зная, что помощь понадобится.        Хотя они давно сражались бок о бок, сейчас их шаги были другими. Все шли к одной точке не как союзники по необходимости, а как люди, понимающие, что на этом поле решается судьба каждого из них.

*** 

       Снег на одежде давно растаял, впитался в ткань, смешался с кровью.        Тобирама держался из последних сил. Он двигался быстро, несмотря на боль под ребрами, на плохо затянувшуюся рану в боку, на нарастающий звон в ушах. Он уворачивался, успевал парировать, иногда даже отвечал ударом. Один раз его кулак задел Мадару по скуле, другой пришелся в челюсть.       Мадаре это понравилось. Он даже хищно, почти безумно улыбнулся, с разбитой губой и кровью на зубах. Но эта улыбка лишь распахнула в нем что–то темное. Он стал двигаться иначе. Жестче, резче, без тени сдержанности.       Тобирама не успел. Удар в висок, и мир поплыл.Следующий, тяжелый, выбивающий воздух из легких, пришелся в грудь. Он рухнул в снег, и тот принял его холодно, как саван.        Тобирама закашлялся, сплюнул кровь, и даже не сразу понял, где небо, а где земля.       Мадара не дал ему ни мгновения. Он шагнул вперед, схватил его за ворот, рывком поднял над снегом.       Их лица оказались в опасной близости. Дыхание, злость, жар смешались с ледяным воздухом.       – Вот так, Сенджу?! – Прошипел он сквозь зубы. – Так ты платишь?! Падаешь, захлебываешься кровью и думаешь, что этого достаточно?!       Пальцы впились в ткань, почти касаясь кожи.       – Думаешь, я почувствовал хоть что–то от твоей боли?! Ты хочешь искупить?       Он дернулся ближе, голос сорвался в яростный хрип:       – Надо было забрать у тебя брата. Вот тогда мы были бы квиты.       Тобирама стиснул зубы, он продолжал молчать.        – Но ты его не потерял. – Прошипел Мадара. – Ты жив. Он жив. А я… я остался с пустыми руками. И ты думаешь, что твоя жалкая, изломанная шкура – это достаточная расплата?!       Он встряхнул его, как тряпичную игрушку.       – Я не спрошу твоих последних слов. Ты их не заслужил. И прощения тоже.       Тобирама зажмурился. Лицо было белое, губы в крови. Он знал, еще один удар, и …       – НЕТ!       Крик ударил в поле, как раскат грома, пробивший снег и тишину.        Мадара обернулся. Сначала с недоверием. Потом узнал.       На вершине снежного склона стояла Хана. Лицо ее было почти прозрачным, а в глазах стояло темное свечение, будто страх и ярость переплелись с последней надеждой. Ветер рвал ее волосы и плащ, а за спиной, словно из самой бездны, поднимались люди.       Слева выступил отряд Сенджу. В серых плащах, с холодными, сосредоточенными взглядами.       Справа – Учиха. В темных доспехах, с глазами, пульсирующими от чакры.       Они не скрестили оружие. Не приблизились. Встали позади своих командиров, но не для того, чтобы начать бой, а чтобы не дать ему зайти слишком далеко. Они стояли, как две стены. Две силы. Не друг против друга, а рядом. Связанные общим страхом потерять еще больше.        Хана стояла между ними. Как в день своей свадьбы. Как в первый день мира. Как нить, которая не порвалась, даже когда мир пошел трещинами.       Медленно, но уверенно она шагнула вперед. По склону, по снегу, сквозь ряды шиноби. Без крика. Без метаний. Только вытянутая вперед рука и взгляд, в котором было все, что она не успела сказать.       – Мадара! – Ее голос дрожал, но в нем не было слабости. –Хватит!       Он повернулся к ней. Взгляд холодный, почти лишенный разума, окинул ее силуэт.       – Нет. – Отчетливо произнес он. – Не хватит. Он еще дышит. Он еще жив. А Изуна – нет.       Он бросил Тобираму обратно в снег и шагнул к Хане, как туча, готовая расколоться молнией прямо над ней.       – Я пришел дописать эту историю. Он дал слово. Один на один.       Она не дрогнула. Не отвела взгляда, не отступила. Ее решимость была тише ярости Мадары, но не слабее.       – Это Изуну не вернет. А все, что мы создали, умрет вместе с ним. И тогда ты действительно останешься один.        Тобирама с трудом поднялся на колени. Снег жег кожу, как ледяной огонь. Кровь стекала с подбородка, обжигала губы. Дыхание рвалось из груди хрипом, руки дрожали от слабости. Он не боялся умереть, давно принял это. Но теперь его охватил другой страх. Страх, что Мадара не остановится. Что развернется и вместо его крови потребует чужую. Что кланы вновь захлебнуться в огне. И если он не сумел хотя бы умереть так, чтобы сохранить союз, то, что вообще было в его силах?       Мадара стоял неподвижно. Кулаки сжимались, хрустели суставы. Он смотрел не на нее, не на Тобираму, а в пустоту. И в этом взгляде мерцало сомнение. Мимолетное. Но все же сомнение.       – Ты ведь сама просила об этом. – Произнес он холодно и громко, как приговор, чтобы все слышали. – Сама вымаливала его смерть. Поцелуями.       Его голос обжигал. Губы изогнулись в кривой, горькой усмешке.       – Не так ли?       Хана будто окаменела. Кровь отхлынула от лица, плечи дрогнули.       Тобирама поймал ее взгляд и все понял. Ни один удар Мадары не пошатнул его так, как это откровение. Представить, что Хана, запутавшись в своем горе, не просто хотела его гибели, а сама пришла к Мадаре с этой просьбой. Пришла настолько близко, что ее поцелуи стали частью этой мольбы. Эта правда пробила его там, куда не мог достать ни один враг.         Но Хана не отступила. Даже взгляда не отвела.        – Да. – В ее голосе не было раскаяния, только острая, честная правда. – Я сорвалась в бездну. В темноту. В ненависть, которая почти поглотила меня.       Хана выпрямилась. Ее руки дрожали, но глаза были полны решимости.       – Я почти позволила этому разрушить меня. Почти. Но сумела остановиться. И поняла, что если дам волю этой ненависти, то уничтожу все, ради чего жила.       Мадара молчал. Его чакра все еще пылала, но взгляд стал непроницаемым.       – Мне пришлось упасть, чтобы понять цену жизни. – Продолжила она. – И цену союза.       Она подняла голову, цепляясь взглядом за его лицо.       – Ты злишься. Ты разрываешься от ярости. И имеешь на это право. Но даже если ты устроишь  казнь, Изуна не вернется. А его ребенок, ребенок двух кланов, будет расти в мире, где снова проливается кровь.       Наступила тишина. Такая плотная, будто мир лишился голоса. Снег падал тяжелыми хлопьями, глушил шаги, дыхание, даже мысли.       Мадара смотрел на нее, на женщину, что стояла между ним и его местью, последней живой границей, которую он не решался переступить. В его взгляде дрожали усталость, ярость, память и боль, переплетенные в один узел, которому он сам не находил названия.       – Ты все говоришь правильно. – Выдохнул он, наконец. Голос был низким и уставшим.– Но для мира... мы уже слишком далеко зашли.       – Изуна не хотел бы этого. Он мечтал о другом мире. Где его ребенок не узнает слова «враг». Но сейчас ты рушишь то, что он хотел сохранить.       Снег падал все гуще.        – Он уже разрушил. – Мадара сжал кулаки так, что побелели костяшки. – Он убил моего брата.       – Он не хотел убивать Изуну! – Вырвалось у Ханы, и в голосе прозвучало не только возражение Мадаре, но и отчаянная попытка убедить в этом собственное сердце.       Мадара шагнул ближе.       – Не лги. – Прошипел он. – Ты защищаешь его, потому что все еще любишь. Потому что снова готова променять нас на них.       – Я хочу спасти мир. – Ответила она. И в этих словах не было ни пафоса, ни слабости. Только истина, для которой она вышла между ними сама, без защиты.       Мадара смотрел на нее так, будто весь мир сузился до одного лица. Его руки дрожали от ярости, что давно вышла из–под контроля. Он поднял ладонь, и в ней мгновенно вспыхнула плотная, обжигающая чакра, словно кровь поднялась к самой коже и загорелась.       Вокруг не осталось ни единого звука. Сенджу и Учиха стояли неподвижно, будто их приколол к земле сам снег. Даже ветер умолк, словно ждал, что произойдет дальше.       Хана сделала осторожный шаг вперед.       Мадара смотрел только на нее.       – Ты сама знала, к чему это все ведет. – Сказал он тихо, почти без интонации.       – Возможно. – Прошептала она. – Но если ты ударишь, дороги назад уже не будет.       Он не ответил. Не примирился. И не простил. Его рука рванулась вниз, как разряд молнии. Решение было принято. Линия проведена. Он выбирал месть, а не мир.       Тобирама не успел даже крикнуть. Все чувства сжались в один миг.       Багровый всплеск чакры, резкий разворот плеча, ее глаза, вспыхнувшие алым.       Время остановилось. Будто само не решило, позволить этому случиться или попытаться удержать.