legend of a white wolf

      — Сегодня, дети мои, я расскажу вам одну легенду, которую некогда поведал мне мой отец, а ему — его отец, — старик в белых одеждах медленно повел головой, осматривая свою немаленькую аудиторию. Сегодня, в полнолуние, все дети племени собрались у большого костра, чтобы послушать очередную историю дедушки Генри. — Было это давным-давно, когда зимы были намного холоднее, а солнце не так ярко светило над землей. Когда еще не появилось наше родное племя и племена соратников наших да врагов… Расскажу я сегодня, как в наших лесах появились стаи волков, с которыми мы воюем уже несколько поколений, которые не дают житья нашим поселениям уже много лет. Расскажу я сегодня, как в далекие времена эти два существа — человек и волк — были союзниками и друзьями верными.       Вокруг стояла звенящая тишина, прерываемая лишь потрескиванием дров в костре да стрекотанием сверчков в лесу. И полилась легенда… /FLASHBACK/       Мне не спалось. В окно, сквозь тонкие шторы, пробивался яркий лунный свет. Сегодня полнолуние. Я бесцельно водил глазами по потолку, считая, сколько раз ухнет сова где-то неподалеку. Медленно откинув пуховое одеяло, я встал и, нащупав ногами тапочки, вышел в коридор. Нужно было проветриться. Свежий воздух, по моим предположениям, должен был хорошо сказаться на моем сне. Из-за двери комнаты, параллельной моей, доносился мерный храп отца. Я взял с полки, стоящей возле двери, спички и привычным движением зажег керосиновую лампу, находящуюся там же. Пока она разгоралась, я накинул на плечи пальто и обул теплые валенки. Взяв лампу, я отпер засов на двери и вышел на крыльцо, которое было заметено снегом. В лицо тут же дунул ледяной ветер, а щеки защипало от холода. Я смахнул снег с дубовых перил и облокотился на них, поставив светильник рядом. Тишина. Такая сладкая и успокаивающая. Я поднял глаза на небо, которое было усеяно звездами, и с моих губ невольно сорвался вздох, сопровождаемый легким паром от дыхания. Но тишину неожиданно прервал треск ветки. Я к таким звукам был приучен, посему резко взял в руку лампу и прислушался. Через несколько мгновений треск повторился. Он исходил откуда-то справа, из-за деревьев. Направив свой огонёк в ту сторону, я всё еще видел категорически мало. Я шагнул вперед по засыпанным снегом ступенькам и двигался до тех пор, пока не встал в двух шагах от дерева, от которого исходил звук. Ветка снова хрустнула. Я напрягся. В наших местах хищники — редкость, но всё же не исключение. Но если бы это был клыкастый, он бы давно напал. Вполне вероятно, это могла быть белка или заяц, которых развелось немало. Но отец учил, что нужно всегда проверять. Либо проверять, либо бросаться бежать, либо наставлять ружье. Так как ружья у меня не было, а бежать было не от кого, я медленно, стараясь не хрустеть снегом, обогнул дерево. Беглый взгляд не дал ничего. Ветки и шишки, припорошенные снегом. Я приблизил лампу к земле, пытаясь разглядеть что-нибудь. Тихое скуление. Скуление? Откуда?       Я еще раз обвел взглядом пространство за деревом, наткнувшись на две бусинки глаз, с испугом смотрящих прямо на меня. Я улыбнулся. Волчонок. Совсем маленький и белый, как снег. Вот почему я не мог увидеть его. Он попросту сливался с землей. — Эй, малыш, иди сюда, — поставив лампу на пол, я потянулся к нему. «Они почти не опасны, когда еще совсем малыши. Конечно, если рядом нет их мамы», — всплыли в памяти слова отца.       Белый комочек тем временем поднялся и, сверкнув глазками, недоверчиво попятился назад. — Иди ко мне, — я всё же прикоснулся к нему, и тот, видимо, не чуя больше угрозы, сам дался мне в руки.       Мягко прижав его к себе, я отряхнул его от снега и потянулся было за лампой, как меня отвлек скрип со стороны домика. Я резко развернулся, чуть не выронив свою находку. «Находка» же, не удовлетворившись таким обращением с собой, извернулась и, больно укусив меня за руку, спрыгнула, умчавшись в лес. Закусив от боли губу, я поднял лампу и двинулся к дому, где на пороге стоял отец. — Пап, это был волчонок, маленький, — забравшись на крыльцо, сказал я. — Покажи, — он указал на кровоточащую рану на запястье.       Я послушно поднял руку. Отец бегло осмотрел ее и, взяв меня за плечи, отвел в дом. — Сейчас все поправим, не смертельно. Странно только — в наших краях очень мало волков… /FLASHBACK END/       Колеса стучали, казалось, прямо по ноющим вискам. Стук отдавался в ушах. То в левом, то в правом. И болело. То слева, то справа. Преимущественно, конечно, слева, где за тонкими костями грудной клетки пряталось сердце. Разбитое, болящее сердце. Мурашки пробегаются по коже, сильно нервируя, заставляя каждый раз дергаться, будто от удара. Колеса стучат. Стучат, а вместе с ними стучит мой ниточный пульс, готовый остановиться в любой момент. Стучать ему, серьезно, больше не для чего. Не для кого.       Ту злосчастную телеграмму в свой родной дом я слал с горящим сердцем, с радостной улыбкой на губах. Как же! Учеба позади, позади университет. Впереди — поезд до родного города, встреча с отцом спустя пять лет. Впереди — вся жизнь.       Ответную телеграмму я получал с такой же улыбкой, пока не начал вчитываться в текст. «Твой отец умер сегодня, Алан. Похороны будут сразу же, как ты прибудешь»       Колеса стучат. Я кутаюсь в плед на нижней полке поезда и пытаюсь не разрыдаться прямо тут. Ощущение падения. Будто ты бесконечно падаешь в холодную пропасть. И внутри всё пусто. Только колеса стучат. И сердце. Пытается стучать.       Я остался один, совсем один. С личной жизнью не задалось. С друзьями… Они все остались там, за границей штата, который я давно покинул. Да и были ли это друзья на самом деле? Глубоко сомневаюсь. Единственный, кто был моей опорой всё это время, — отец. Мы были невероятно близки с ним. С самого детства. Мама погибла, когда мне было пять. Мы с папой стойко переживали это горе. Мы сплотились так, что и без того немногочисленные знакомые стали попросту сторониться нас. Мы жили затворниками. Ходили на охоту, вечерами разжигали костер на поляне и жарили дичь, что удалось поймать. Отец, сколько помню, всегда рассказывал интересные истории, и я только диву давался, откуда в его памяти так много всего. Он научил меня всему, что я знаю сейчас. Он был моим наставником, братом по духу, единственным человеком в этом мире, кому я мог доверять. И вот теперь его нет. Его нет — два слова, в которых помещается невообразимое количество боли, отчаянья и слез, которые всё норовят выйти наружу. Один миг, пара слов смогли просто перевернуть мир, вроде как, стойкого серьезного парня, который сейчас сжался в комок в углу полки, стараясь спрятаться от этого. От этой ломоты в теле, от этой резкой тоски, от этого горя. Но этот сильный парень не понимал одного. От него не спрятаться. Ведь от самого себя не спрячешься.       Стук колес стал тише, а потом и вовсе прекратился. Я с трудом открыл глаза, которые явно того не хотели. Шум. Слышу, как через вату. Люди. Люди торопятся, толпятся в проходе, не прекращают говорить. Меня клонит в сон. С чего это? Неужели я смог заснуть? Я сел, чуть качнувшись куда-то вправо и пребольно ударившись плечом об ограждение полки. Да, спать хочется. Куда спешат люди? Дорога закончилась? Видимо, да. Я потер глаза. От этого на руках остались влажные следы. Слезы? Поезд стремительно пустеет. Люди с гомоном покидают вагон, стараясь друг друга перетолкать, перекричать. Душно. И шумно. Я подождал, пока проход совсем освободится, и только тогда двинулся по направлению к выходу.       Потом опять был стук. Стук мелких камешков об колеса дребезжащей машины, которая мчала меня по направлению к моему дому. Я чуть опустился на мягком сиденье и прикрыл глаза. Внутри… было всё так же пусто? Если вчера я не мог справиться с эмоциями, сейчас я не могу вызвать у себя ни подобия слез или чего-то похожего. Меня будто выстирали, выжали и повесили сушиться. Ветер треплет мои волосы, а внутри — яма. Глубокая яма, которую, как я понял, нужно будет чем-то наполнять, чтобы не жить дальше с противным жгучим ощущением в душе. В голове вертится вихрь из воспоминаний. Я зажмуриваюсь и медленно падаю. Падаю в эту самую дыру. Стук колес. Стук обломков сердца. И медленное затухание яркого огонька в глазах.