Падение лорда Мартена

Гийом, старший сын герцога Сен-Мартена и сам, ясное дело, будущий герцог, не слишком любил изысканную скуку светских раутов и изящное пустословие, что царило в модных салонах их города — куда больше молодому наследнику знатной фамилии нравилось проводить время среди простых людей. Забегая вперёд, скажем, что это и послужило причиной его падения, однако назидательности в нашем рассказе почти не будет. Вышло ли бы лучше, танцуй он на балу с дамами в струящихся шелками нарядах, вместо лицезрения голых щиколоток крестьянских девок, решать вам. Но все-таки, отчего так выходило, и почему пристрастия герцога были так необычны, сказать с уверенностью было нельзя. Кажется, и собой он был и красив и силен, так что бежал от высшего общества никак не из боязни быть осмеянным, а уж легкий нрав, легкомысленность, пусть и в сочетании с некоторой бесхарактерностью, и вовсе нельзя было назвать серьезными изъянами для человека его происхождения. Может, простонародный говор и грубые нравы больше отвечали его прямому и, пожалуй, излишне честному характеру, может, по утверждению злых языков, ему недоставало хорошего образования и воспитанности, чтобы влиться в общество равных себе, — но только этот вечер он проводил в самой простой таверне при въезде в город, выслушивая последние сплетни и любуясь Мари, дочкой трактирщика, что подносила ему стакан за стаканом. Сам трактирщик ничуть не смущался своим знатным гостем, был по понятным причинам явлению Его Светлости более чем рад и согласился бы даже, наверное, отпускать вино бесплатно: молодость и весёлый характер его гостя делали заведению у городских ворот добрую славу. Этот вечер начинался ровно также, как череда других, разве что народу было поменьше. — Скучно сегодня, а, друг? — крикнул молодой наследник трактирщику. Он успел принять порядочно и сидел сейчас, привольно развалившись на своём кресле. Кудри цвета тёмного золота рассыпались по плечам, рубаха, видная из-под бархатного сюртука, была испачкана чем-то красным, и в целом молодой дворянин походил скорее на художника, чем на будущего владельца и господина этих мест. Взгляд блестевших из-под полуопущенных век был весел, а уж на подошедшую к нему с новой бутылкой Мари он и вовсе смотрел больше чем благосклонно. — Что-то ты грустная, красавица? Она улыбнулась тоже вполне благосклонно и ответила дружелюбно — может, Гийом и любил распускать руки, но грубым не был никогда, да и потом, знак внимания со стороны герцогского сынка — вовсе не то, что грубые приставания конюшенного Жака, верно? Поэтому она и была спокойна и даже искренна. — Ходят разные слухи, — начала она, подходя ближе. Стакан ее успел опуститься на стол, и он принял его из ее рук. Отпил немного, улыбнулся, будто бы говоря "Я весь внимание, красотка", — и девушка продолжила, — сколько вы у нас не были уже? Недели с две? Вот с тех самых пор, с позапрошлого воскресенья, как нашли мертвой Мазетту, дочку булочника, и началось. И двух дней не проходит, как новую девицу находят... — Лишнего болтаешь! — окрикнул ее трактирщик, но она отмахнулась: — Какое лишнее, папа? Уже все знают, и полиция, и кто-то из следователей приезжал и разыскивала, кто мог его видеть... — Да кого его? — рассмеялся Гийом. Будем откровенны, выпил он уже столько, что удержать нить повествования ему становилось все сложнее. — Ну, его, — страшным шёпотом проговорила Мари, возвращаясь к нему обратно. — Того, кто убивает. Самой страшно выходить вечером со двора, верите, нет? В разговор вступил почтенный на вид старый конторщик, которого поднятый страшный слух не оставил неравнодушным: — Над сколькими он уже надругался, а потом убил? Человек семь, не меньше, а? Некоторые девчонки были совсем дети, лет десяти, не больше. И все ведь здесь, в наших местах, на окраине и возле Сен-Арли. Сен-Арли была деревушка не более чем в нескольких минутах ходьбы от городских ворот, почти слившаяся с городком по причине протяженности ее ферм и долгих сараев. — И что же, его не нашли? — нахмурился Гийом. Последние пару недель и впрямь несколько выпали из его памяти по причине невероятно долгого кутежа в соседнем Лионе, где он первые пару дней проводил у продажных женщин и в самых грязных кабаках, а под конец слёг, отравившись, в неизвестном заброшенном домишке, куда завела его очередная девка, да там и помер бы от дизентерии, если бы не слуга отца, который рыскал по всему городу в поисках загулявшего наследника. — Нет, его не нашли, господин мой. Жертвы молчат, сами понимаете, а свидетели не припомнят ничего. Говорят, должно быть, симпатичный, да уметь должен войти в доверие, раз завлекал таких молоденьких девочек далеко от дома на ночь глядя. — Ну, наговорили мне ужасов на дорогу, — резюмировал, поднимаясь из-за стола кое-как, Гийом. С первого раза встать не удалось, он пошатнулся и ухватился за стол; Мари расхохоталась, но быстро бросилась на помощь, протягивая руку. — Остались бы, Ваша Светлость. На ногах ведь не стоите, — заметил трактирщик с укоризной и добавил, — а комната Ваша наверху свободна. — Ну, я не девица, мне пугаться нечего, да и отбиться я, если что, смогу, — строптиво, как и положено сильному молодому парню, которому предлагают малодушно отсидеться в убежище, несмотря на грозящую всем опасность, возразил Гийом. Однако мнение его сильно пошатнулось, едва он вышел и направился к отчему, скажем так, дому. Июльская ночь была непроглядно темна и жарка, и он, решив, что свежий воздух разгонит хмель, живо пожалел, что не попросил хотя бы кликнуть извозчика. Ноги у него заплетались, голова казалась все тяжелее с каждым шагом, и очень скоро, забредя в канаву, он упал на влажную траву — да так и уснул там до самого рассвета мертвецким сном. Он проснулся наутро, от холода и крайне неудобного положения, в котором руки затекли так, что висели, как плети; он с трудом очнулся, сперва упал в канаву, прямо в сточную канаву. в грязную воду, пахнувшую тошнотворно, но отрезвившую его и, еле встав и выбравшись оттуда, направился к главной дороге, где можно было уже, наверно, застать извозчиков или хоть крестьян, что везли на городской рынок овощи и сено. Перед глазами все казалось мутным, голова побаливала да и шёл он как бы в полусне — иначе непременно заметил бы, что наравне с грязью испачкан ещё и в розоватой, разведённой в воде крови. Так его и нашел полицейский комиссар, и, всмотревшись в кровавый след и потерянное лицо, взял его под руки и повёл с собой; Гийом не сопротивлялся — слишком устал. Его мутило, и сильнее всего хотелось ему прилечь, и желательно, в тёплом месте. Что произошло и отчего его задержали, он не понял, и, едва приведённый в участок, растянулся на деревянной скамье во весь рост, уснул. А когда проснулся, произошло уже слишком многое. Основное случилось ещё этой безлунной ночью: как можно догадаться, с раной в груди и разорванными юбками, вымазанными кровью, нашли очередную несчастную. Комиссариат полиции, давно бывший настороже после событий и слухов,сработал оперативно, выпустив в город не менее трех десятков своих служащих, чтобы задержать всех, кто захочет покинуть город — или покинул его недавно, если их можно было нагнать. Потому состояние Гийома вызвало вопросы и подозрения вполне естественные; потому его и задержали, несмотря на будущий титул и известность. Рубаху в крови сняли с него и дали прикрыться чьей-то чужой, старой и грязной: он, в общем, не возражал, до сих пор был пьян и плохо соображал. Прозрение пришло к нему не сразу. Оно подкралось исподволь, после десятка мучивших его этим похмельным утром допросов, когда он понял, что держат его здесь не просто так из желания наказать за праздные пьяные шатания этим утром. — Сколько можно? Чего вы хотите от меня? Почему меня не отпустят? — вспылил он после совершенно возмутительного допроса у старшего комиссара. — Не все так быстро, господин Мартен. И, выражаясь попроще и попонятнее, вас застали при компрометирующих вас обстоятельствах. — Отпустите меня! Я... Мне плохо, я хочу домой. Отоспаться нормально и вымыться, наконец! — заорал он на комиссара, ненавидя его чисто выбритую самодовольную физиономию. Но тот только усмехнулся и покачал головой. — Не смотрите на меня, как на несмышленыша! Что вам нужно? — Вы являетесь подозреваемым по одному важному делу... — вкрадчиво заметил комиссар, не реагируя на бурные выпады дворянина. Двое младших комиссаров за его спиной надежно сдерживали Гийома от рукоприкладства. — Хорошо, хорошо. Я понял. Просто так меня не отпустят. Но за меня может поручиться кто угодно, да хоть мой отец, сам герцог Сен-Мартен! Ответом был мрачный вздох. Главный комиссар был неглуп и честен, и именно из боязни слияния именитых родственников этого молодого сорванца он не хотел отпускать его — боялся, что дома ему получше разъяснят, что к чему и как нужно защищаться от лишних расспросов. А главное, очень и очень не хотел упускать время. Человек этот искренне был уверен, что стоит лишь нажать посильнее, и этот зарвавшийся дворянин сам во всем признается, — он ведь верно угадал в пойманном слабохарактерность. А теперь, хуже того, Гийом начал пугаться и страх в его глазах было проще простого принять за боязнь разоблачения. — Расписывать возможные перспективы я вам не буду, — строго рявкнул комиссар, всмотревшись в испуганно округлившиеся глаза Гийома. — Скажу только, что отвечать максимально честно — в ваших же интересах. Допрос проходил результативно для комиссара, но хуже некуда — для Гийома. Может ли он вспомнить, что делал этой ночью? Нет, он крепко выпил и уснул. Кто его видел после двух ночи? Кто-то, может, и видел, но он ведь спал! Хорошо, а на прошлой неделе, в воскресение? Он болел в Лионе? Подтвердить? Да никто, опять же. Но потом его нашел Поль, слуга отца, и привез его сюда... Да, дальше его выхаживали доктора под надзором отца. До этого? Ох, он не привык запоминать все прошлые недели так досконально, но если господин комиссар просит... Что ж, он кутил в Лионе — названий таверны или адрес публичного дома он не вспомнит, но покажет, если потребуется. Смогут ли его вспомнить? Нет, он не знает, а что? — Уведите! — завершил комиссар. И, вопреки надеждам, Гийома отнюдь не вытолкнули прочь отсюда, а увели еще дальше, в самый конец узкого темного коридора, и заперли в маленькой камере. Свет в нее пробивался из оконца под самым потолком: бледные лучи выхватывали кусок шершавой неровной побелки на потолке, засаленную вдоль лежанки стену и саму лежанку, сколоченную из досок, — больше в камере не было ничего. Ах нет, еще дыра в углу, узкая, черная, явственно отдававшая естественными отправлениями человеческого тела; он улегся на кушетку, повернувшись к этой дыре спиной, и снова уснул, искренне моля бога и провидение, чтобы всё разрешилось благополучно. Но оно не разрешилось. Хуже того, какая-то страшная сеть, точно сотканная каким-то злобным пауком, не желала его отпускать, и как ни пытался он вырваться, застревал в ней еще сильнее. Что толку было теперь уверять, что он ни разу в жизни не поднял бы руки ни на одну из девиц, которые погибли страшной смертью? Кого он мог привести свидетельствовать за себя? Трактирщика? Но того объявили заинтересованным и сообщили, что в показаниях его не нуждаются. А родной отец соизволил навестить нашего героя лишь через неделю, когда молодому наследнику начинало уже казаться, что его хотят запереть здесь навечно, и ни малейшего сочувствия к сыну он не обнаружил. Нет, у них были разногласия по поводу образа жизни Гийома — и серьезные, но не настолько же, чтобы так легко его бросить? Как оказалось, да. Плотина терпения старого герцога наконец прорвалась, и его сын выслушал о себе все: и то, как он недопустимо легкомыслен, и что его траты безумны, а уж на то, что он, отец, разорится еще и на хорошего адвоката, рассчитывать не стоит, его никто не собирается защищать, и если он впрямь не делал ничего незаконного, слуги закона разберутся во всем и выпустят его. Это было обидно, это было даже жестоко, но все его попытки вцепиться в отца и воззвать к его чувствам натыкались на одно и то же: — Ты позоришь честь семьи своим поведением. Что ты мне говорил во время последнего нашего с тобой скандала, напомни, будь добр? Что ты уже не ребенок и способен решать собственные проблемы сам. Так о чем же ты просишь меня теперь, сын мой? Это было справедливо — но как же больно! И как одиноко оказалось сидеть и дожидаться суда! И сколько надежд он возлагал теперь на местного судью! Это было, как вы понимаете, еще более наивно. Но чем дольше тянулся суд, тем сильнее даже для легкомысленного Гийома становилось и недоброе настроение толпы, и равнодушная холодность комиссаров и офицеров, которые допрашивали его, и какая-то тотальная неудачливость, которая привела к тому, что он, как назло, не мог толком подтвердить своего алиби на момент хотя бы одного из шумных убийств! Если бы только за то время, что он провел за решеткой, совершилось еще одно! Но тайный убийца, кто бы он ни был, точно увидел свой шанс скрыться безнаказанно после поимки Гийома, и смерти девушек прекратились. Всё складывалось самым фатальным образом. Приговор оглушил его. Казнь. Смертная казнь. Эти слова эхом отдавались в ушах, заглушив всё остальное. Он не услышал даже, что казнь из уважения к знатной фамилии и имени его отца заменили пожизненным заключением в городской тюрьме. Это был крах всего. И без того бледный после нескольких месяцев в камере, он стал похож цветом лица на первый снег, голубовато-бледный. Ноги у него задрожали, и он неудержимо рухнул на пол. Но он не сильно обрадовался, когда узнал о сделанной ему "милости". Что теперь? Тюрьма, неужели тюрьма? Но ведь ему не выжить там! Тут он не ошибался. Гийома толкнули внутрь камеры, да так, что он не устоял на ногах и упал. Шипя и ругаясь, он поднялся на ноги и осмотрелся. Вокруг полукругом стояли другие каторжане, и в их глазах не читалось ничего хорошего. Вперёд выступил довольно крупный мужчина: — Так значит, Ваша Светлость любит насиловать и мучить девушек? — он зло ухмыльнулся. Сам он здесь пребывал за вооружённый грабёж, но всегда считал — женщин и детей нельзя трогать. — Снимай штаны и переодевай их назад ширинкой. Гийом отшатнулся к стене и изготовился драться. Первым к нему сунулся мужик, отдалённо напоминающий хорька, что по виду, что по запаху, и буквально сразу же схватился за сломанный нос. Кровь капала на пол, а тот матерился и шипел, угрожая убить. В итоге на бывшего герцога навалились всей толпой, тот в отчаянии забарабанил по двери камеры, но никто не открыл. Охранник только посмотрел в оконце и крикнул: — Не калечить! Не убивать! — давая понять, что вся ночь в распоряжении остальных мужчин. Через десять минут абсолютно голый Гийом был прижат к полу. Разорванной его рубашкой ему заткнули рот, а тот мужик, который разговаривал с ним, осмотрелся в камере. В одном из углов стоял деревянный «козёл», оббитый полосками жести. Само дерево было пропитано так, что не могло загореться. Служило это сооружение для примитивной сушки белья. Сами полосы жести обвивали сооружение и тянулись к небольшому отверстию в стене, забранному решёткой. Там горел огонь. Каторжане периодически подбрасывали в него уголь, чтобы железо не остыло. — Давайте его на «козла»! Гийома водрузили на бревно. Кто-то оголил головку его вялого члена и прижал к одному из листов жести. Стало горячо. В воздухе стала разливаться вонь горелого мяса, соски прикипели к жести, парень захрипел. В паху будто бы костёр разожгли. Это было адски больно, но он пока ещё держался. — Подбросьте угля! Сейчас петух запоёт! — он схватил его за волосы и заглянув в глаза сказал. — Сейчас ты будешь просить, чтобы мы все тебя трахнули. Тогда, возможно, мы тебя снимем с бревна. Если нет, то так и будешь жариться. Гийом плюнул в лицо мужику и заработал удар по щеке. Послышался скрежет, кто-то открыл заслонку и подбавил топливо. Связанный собственной одеждой, юноша попытался вырваться, но напрасно. Жесть нагревалась и лютая боль в паху заставила его заорать. Соски прижгло к металлу, на животе вздулись пузыри, но только когда кто-то поправил ему мошонку, прижимая её к раскаляющейся стали, он взмолился: — Возьмите меня! Возьмите меня! Я хочу вас всех! Трахайте меня! Хохот был ему ответом. — Умоляю! Я хочу быть разорван вашими членами! — он пытался вырваться с бревна, но ничего не получалось. — Ладно, перестаньте подбрасывать уголь, — самый старший подошёл сзади и шлёпнул его по заднице. Гийом застонал и завилял попкой, показывая, чтобы его сняли. — Остановитесь. Пощадите. — Она, наверное, тоже просила пощады. Тебя же это не остановило, — на пока ещё тугое отверстие полилось что-то горячее. — Я не трогал её. Я… АААА! — что-то твёрдое стало проникать в него, раздирая складки, принося запредельное унижение и боль. Чужой член входил туго и медленно, растягивая кольцо мышц. Сфинктер окрасился кровью, судорога прошила живот, когда член упёрся во второй сфинктер, раскрывая его. Насильник двигался медленно, с трудом, опасаясь порвать уздечку, но позже стал ускоряться, а потом, вцепившись в бёдра до крови замер, изливаясь в горячую утробу. Это было только начало кошмара. Но если своих насильников он не боялся — лишь ненавидел, то один из охранников тюрьмы, Бертран, напугал его сразу. На следующее утро после изнасилования Гийом не мог встать. Он очнулся в углу у нужника. Вещей на нём не было. Его переодели в чью-то рваную рубаху и распоротые на манер юбки штаны. Как только утром его увидел охранник, то брезгливо поморщился и махнул рукой: — Прочь с моих глаз. Остальные — на работы. Так длилось почти месяц. Гийом не спал ночами, было некогда. Почти не ел. Ему оставляли только жидкую часть похлёбки, чтобы не испачкал никого. Его выгоняли с построений до момента появления Бертрана. Этого охранника уважали и боялись почти все, хотя считали мужиком справедливым. Это он поручился за незадачливого воришку, воровавшего от голода. Посодействовал и тот теперь работал на кухне. При нём повара не воровали еду, а охрана зря рук не распускала. Он всегда говорил тихо, но его слышали. Он был высок: иссиня чёрные волосы, правильные, волевые черты лица, при этом абсолютно невыразительная мимика и в противовес живые глаза. Глаза — зеркало души, и когда он вошёл в камеру и увидел Гийома в углу, ни один мускул не дрогнул на его лице, а вот в глазах все прочитали отвращение и ненависть. — Десять ударов кнутом и тяжёлые работы, за неуважение к надзирателю. Встать в строй! Живо! Кожа лопнула с первого удара. Бернар не щадил его. Мясо рассекало до кости, а потом его отправили таскать брёвна. Он стёр ладони в кровь, едва стоял на ногах и в итоге затаился и уснул в углу. За что получил ещё пять ударов и двое суток без еды и воды в холодном тёмном карцере. Так дальше и пошло. Любая смена Бернара заканчивалась для него побоями и карцером.