Падение лорда Мартена

Сперва все кругом казались не людьми, а демонами, исчадиями из самых мрачных глубин ада, но со временем Гийом научился различать их, и были среди них вовсе не монстры, а обычные люди, свыкшиеся со своей мерзкой работой и с той изнанкой жизни, которую приходилось им видеть, после часов дежурства возвращавшиеся к семьям и к любимым детям, были и те, кто видел в работе не жребий судьбы, а высокий, чуть ли не назидательный смысл, и норовившие вложить в нее мораль и сделать наказания осознанными, своего рода энтузиасты, стремящиеся каждому воздать по заслугам. Именно таким и был надзиратель Бертран, новый персональный дьявол лорда Мартена. Он никогда и не думал заступиться за него или оградить от издевательств других каторжан, но в лучшем случае зло орал на него, веля вести себя потише и прекратить скулить, в худшем выволакивал его за шиворот из камеры в угол коридора. — Встань, когда с тобой разговаривает надзиратель! Стой прямо, если ты еще не животное, а человек! Гийом пытался встать, хватаясь за стенку. Ноги подгибались, боль в заднем проходе не давала даже распрямиться как следует, заставляя придерживаться полусогнутой и наименее болезненной позы. — Встань ровно! — Простите, господин. Сжальтесь! Меня избили. — Я не лезу в ваши свары из-за куска хлеба или места на койке. Твой скулеж не дает мне спокойно... — Но господин, они били меня и заставляли сосать... — Прекратить! — Лицо Бертрана шло красными пятнами. Он скривился от злости, а затем схватил за ворот бывшего лорда Мартена, который так унижался сейчас перед ним, и приблизил его лицо к своему, для чего поднял в воздух, чуть не придушив: — Ты — отвратительная развратная сучка, и получаешь по заслугам. Избавь меня от подробностей твоих развратных будней и от твоих беспрестанных случек, которым ты всегда находишь время. На что ты хочешь пожаловаться? На собственную тягу к чужим членам? Разве не тем же самым ты занимался и до ареста, шатаясь по кабакам? — Вовсе нет. Гийом упал на пол. Он понял, что снисхождения от этого человека ждать попросту бессмысленно, и больше не старался хоть что-то объяснить и как-то оправдаться, только отводил глаза, что сыграло против него же: Бертран считал это лишним признаком лживости герцогского сынка. Он посмотрел на всю его сжавшуюся у его ног фигуру, которая не вызывала никакого желания, кроме как дать этому развратному и изнеженному существу пощечину или пинок в живот, если не хочется марать руки, и все-таки сделал последнюю попытку выяснить, для чего тот так долго колотился в дверь камеры, вызывая его: — Что они делали с тобой? Били? Отнимали миску? Что ты там кричал? Отвечай живей, здесь не исповедь, и я не собираюсь тратить на тебя время. — Да, господин надзиратель. Мне не дают есть, не позволяют пользоваться нормальной миской, заставляют встать после всех в очередь за едой, когда в котле не остается уже совсем ничего. — А что, они не правы? Все остальные работали, в отличие от тебя, и они заслужили ужин — чем его заслужил ты? Отсосал десятерым? Еще и решил рассказать мне сейчас об этом? Выговаривая ему, Бертран раздражался все сильнее. — Встать нормально передо мной, третий раз повторяю! — Не могу. господин надзиратель, колени болят. меня часто бьют в подколенки, чтобы я упал и начал у них сосать... — Молчать! Терпению охранника пришел конец. Он потащил его за собой по коридору вдаль, к комнате для допросов, где имелось множество нехитрых приспособлений для добычи правильных показаний от арестантов. Он втолкнул его пинком в этот узкий чулан, дотянулся до плети, висевшей на стене, ухватил упавшего на пол Гийома вновь, сел на стул и рявкнул: — На колени. Снять робу! Живо! Тот трясущимися руками принялся расстегивать пуговицы, но охранник одним движением содрал ее, даже не особенно и порвав, поскольку та и так висела у Гийома на одном плече и болталась на его сильно похудевшем с момента начала срока теле более чем свободно. Стало видно худую спину и узкую талию, всю в царапинах и синяках от щипков и грубых захватов рук; потом он решил, что шлюхе не повредит напомнить, для чего мужику нужна задница, стащил с него до половины и штаны, и начал драть его этой плетью, широко и с размахом, какой только позволял этот узкий чулан, опустил ее. Хлесткие сильные удары вызвали крик, постепенно перешедший в визг, не умолкавший после самых громких окриков. Бертран продолжал бы наказывать его сколь угодно долго — просто из принципа, но герцогский сынок оказался уж слишком слаб и быстро распростерся лежа, лишившись чувств, так что ему пришлось прекратить на двадцатом ударе и оттащить его до камеры обратно, куда он зашвырнул его и запер дверь с полным чувством выполненного долга. Большая часть надзирателей была или просто грубой с бывшим лордом Мартеном, или откровенно равнодушной, но Бертран не успокаивался никогда. Видимо, потому что в его системе ценностей падение лорда Мартена казалось наиболее чудовищным, а его развращенность — неоспоримой. Как попустительствовал он другим, любому Жаку, который во время пьяной ссоры перерезал четверых или обчистил мещанский дом, так был он строг к Гийому и в любом его жесте и движении находил признаки самой глубокой развращенности. Он цеплялся к нему по поводу и без повода. Лежишь на полу? Это не от бессилия, а от лени. Вызываешь на себя все похотливые взгляды и часто подвергаешься унижениям? Само собой, от своей развращенности. Он ненавидел юношу и в каждом жесте его искал подтверждение своему мнению. Ленивая и похотливая сучка, отцовский любимец, растоптавший его сердце и честь семьи — вот кто был он для надзирателя Бертрана, и тот всячески показывал Гийому, что тут с ним церемониться не будут. Сперва бывшему благородному лорду казалось, что он будет гордо хранить молчание в этих застенках, раскрывая рот разве что для очередного жалобного крика, но гордость эта быстро с него слетела, и он привык видеть милость даже в обычном человеческом обращении с собой. Вечера превращались в натуральный ад, поскольку остальные заключенные возвращались из шахт или с полевых работ и, поужинав, жаждали развлечений со своими подружками. Само собой, как один из самых юных и недурных с лица заключенных, Гийом обречен был стать их игрушкой для развлечения. Переступая порог камеры, он не подозревал, в какой ад попадает, нет, — отлично он мог представить себе и бедность, и даже крайнюю нищету, и грязную мерзкую одежду, и дурно пахнущую и скудную еду, и грубых сокамерников, но тут, тут... Словно мир вывернулся наизнанку и поглотил его, вцепившись миллионом мелких острых зубов, каждый из которых больно вцеплялся в измученное тело. Боль и страх не просто сопутствовали ему, они проникали в душу и сердце, они изменили характер молодого узника, и тогда он понял, сколько в нём было лишнего, наносного, сиюминутного, и как мало — настоящего. Оказалось, что смелость, достоинство и честь — не просто слова, только вот понял он это слишком поздно. Шутливость сменилась боязливостью, дружелюбие — запуганностью, и от каждого, кто приближался к нему, Гийом больше не ждал ничего хорошего: в лучшем случае следовала пара оскорблений и плевок в лицо, в худшем — грубый приказ становиться на колени и удовлетворять очередного убийцу или вора, которые отчего-то считались в этот вывернутом наизнанку мире лучше его, несправедливо обвиненного. Он сделался пуглив, вздрагивал при виде занесенной над ним руки, и страх в его больших глазах казался остальным смешным и жалким, провоцируя их на новые "опыты" в обращении с ним, и заключенные часто выдумывали что-то новое просто для того, чтобы "услышать, как верещит эта соска" и насладиться своей собственной маленькой властью над кинутым в их лапы живым существом — потому что от человека в Гийоме осталось уже очень и очень мало. — Иди сюда, сладкий, — послышался сиплый голос очередного заключенного-работяги, и надо признать, что это презрительное "сладкий" вызвало у Гийома тайную надежду, что хотя бы этот будет с ним хоть немного ласковее и добрее; эту надежду на лучшее обращение он никак не мог похоронить и привыкнуть отвечать грубо. Гийом обернулся, и отблеск этой неявной надежды вызвал смех. Следующим же жестом приблизившийся положил руку на его затылок. — Что рот открыл, птенчик? Уже отсосать хочешь? — Нет! Но голос вышел и правда тонким, как у птенчика, жалобным, снова вызвал общий смех. Строптивую соску поставили на колени одним ударом сзади по ногам. Он рухнул, уткнувшись лицом в пах другому каторжнику. — Давай-давай, соси, не отвлекайся, — тот по-быстрому расстегнул штаны, ткнув в лицо своим членом в зарослях жестких черных волос. Гийом сморщился от запаха застарелой мочи и горького его вкуса, но к этому, само собой, отнеслись без понимания. — Что-то не нравится, ваша светлость? — Насильник схватил его за отросшие волосы на затылке и заставил Гийома поднять на себя светлые широко раскрытые от страха глаза, затем больно толкнул его ногой в грудь, заставив нагнуться и сжаться снова. — Давай, будь старательнее, мальчик мой, — сказал он, копируя менторский тон какого-нибудь старого господина мучителя. Гийом заглотнул его член глубже, хорошо уяснив для себя за это время, что чем быстрее тот кончит, тем меньше ему самому придется задыхаться от мерзкого вкуса и заполняющего его горло и кажущегося огромным члена; принялся насасывать глубоко и быстро, за что заслужил даже одобрительный возглас и похлопывание по плечу. — Так, так. Хорошая девочка. Быстро учишься... Ах! Член в его горле напрягся последний раз и, подрагивая, излился — так глубоко и обильно, что Гийом долго отплевывался под вой и гогот всех прочих, наблюдавших за сценой его минета. Тот, кому он отсасывал, отошел от него брезгливо, скрываясь среди остальных. Герберт остался один в своем углу и, надо заметить, эти несколько миллилитров спермы были его единственным ужином на сегодня, хоть он и стремился так сильно от него избавиться. Он зря надеялся на лучшее и оттого не смог поставить себя независимо; он будто все время ждал заступника, кого-то сильного, но все равно презирали его и вытирали ноги об его распростертое на полу тело. Часто бывает так, что в тюрьмах подобные ему не утратившие смазливости и определенного приспособленчества в характере находят себе сильных покровителей, что ограждают их от нападок и посягательств всех остальных заключенных, но Гийом не преуспел и в этом. Превращение во всеобщую игрушку, вещь, которую любой мог потащить в свою койку, и постоянная боль во всех частях тела заставляли его отрешиться от себя самого и забыть себя, свое прошлое, свои хорошие дни, поскольку контраст между тем и нынешним положением любого бы свел с ума. Самое страшное в изнасилованиях была боль. Тело не привыкало, не расслаблялось. Вырываться не было сил, плакать и просить было бесполезно. Каждый сантиметр чужого члена остро ощущался просто стёртой до крови кишкой. В очередной раз вечером в камеру вернулись заключённые. Один из них за волосы поставил его на колени, распахнул остатки брюк и рукой полез между ягодиц, перепачканных подсохшей кровью. Гийома уже не нужно было растягивать, просто остальным узникам нравилось его мучить. Насильник присел на пол сзади своей жертвы, вывалил немаленький елдак и приказал: — Садись, милашка, и скачи, — и Гийом подчинился. Он стал подстилкой окончательно. Каждый раз, когда он опускался, пачкая кровью чужую вздыбленную плоть, он охал и стонал от боли, хотя член внутри него чувствовал себя свободно, тыкаясь как попало в стены кишечника, но напрасно. Никакой тесноты не ощущалось, с женщиной Гийома было никак не сравнить. — Билли, что ты копаешься? Нам тоже хочется расслабиться, — поторопили из толпы. — Мой размерчик для него теперь слишком скромен. Подсобили бы, парни! Зрачки бедного юноши медленно расширялись, когда его опрокинули на чужую грудь, а потом двое сразу стали протискиваться внутрь, бок-о-бок. Страшное разрывающее чувство заполнило всю его утробу и он завыл, попытался вырваться. — Я выбью тебе все зубы, если укусишь, — третий запрокинул голову парню, разжал ему рот и запихнул свой член в самоё горло. Гийом стал задыхаться и чуть насмерть не захлебнулся чужой спермой, когда ему в горло кончали, не вынимая. Головка члена терлась о небо, вызывая спазмы тошноты, которые он подавлял с огромным трудом: блевать все равно было нечем (он не ел уже день или два), но живот сжимался с болью в кишках. Толчки в его анус, кажется, разорвали сфинктер, если такое было возможно, и Гийом выл от каждого нового толчка двух членов, совместного или попеременного. Его охаживали ударами по бокам, грубо рыча сучке, чтобы та не смела вырываться, расцарапывали бедра, за которые стискивали, чтобы он не дергался и дал насиловать себя спокойно. Кровь текла по внутренней стороне ног, и он мог видеть ее черные капли, когда низко нагнул голову, чтобы спрятать слезы и покрасневшее от стыда лицо. В него спустили после чего беловатая сперма смешалась с кровью. Члены покинули его дырку с хлюпаньем, вызвав новый приступ боли. Гийом упал на пол, прижавшись к нему животом и сдвинув ноги. Он рад был бы сжаться изо всех сил и не допускать до себя больше никого — если бы ему позволили! — Эй, вы двое порвали его! — заметил очередной заключенный, подходя к нему и поднимая за волосы. — Не порвали, а милостиво растянули под размерчик вас двоих с Густавом, — ответили ему его предшественники. — Сучка слишком широкая для одного, ты бы болтался в ней, как ложка в миске супа. Сразу не кончишь, проваливаешься, как в дыру, а вдвоем — в самый раз, да и другим меньше ждать! Гийома силой поставили на четвереньки снова, новый насильник нажал ему на нижнюю губу черенком ножа, заставив раскрыть рот пошире. — Давай, соска, это же твой единственный шанс поесть как следует, — над ним захохотали. — Будь послушным мальчиком, не заставляй выбивать тебе зубы. Кровь текла все сильнее, и Гийом малодушно мечтал о смерти — а та, увы, все не шла, оставляя его своей милостью. Видно, от природы он был крепче простого городского ремесленника или крестьянина, и потому жил дольше там, где хотел уже умереть. Стыд и страдание стали его постоянными спутниками. Ему не давали даже поднимать глаз и дотрагиваться до других, тех, кто здесь считался нормальным, будь то самые мерзкие убийцы и грабители. Ему запрещали касаться всего, что он мог осквернить, и все. что оставалось — прятаться от желающих оттрахать его снова в очередной раз. Само собой, приходилось ему и работать иначе, кроме как раздвигая ноги или рот, но и эта работа была самая низкая и грязная: вынести парашу, вычистить уличный сортир, вымыть заплеванный пол и прочее, и если он делал свою работы дурно и кое-как. его снова били и называли ленивой тварью. В эту страшную ночь его изнасиловали двадцать четыре раза. Наутро его анус вообще не закрывался. Остальные со смехом плевали в него, кто-то кидал крошки хлеба, а потом появилась затычка. Комок скрученных, отвратительных тряпок, которыми предварительно почистили обувь, был заткнут так, чтобы ни один из надзирателей его не видел, и соответственно, достать затычку без посторонней помощи было нельзя. Низ живота и кишку распирало от ноющей боли, и чувство чрезмерной растянутости стало для Гийома почти привычным, и над ним насмехались все, кто знал об этом общем секрете. Кровь подтекала беспрерывно, как бывает у женщин, и он все мечтал умереть хотя бы от воспаления этих ран, но те подживали на удивление, хотя взамен них появлялись новый шрамы и разрывы. Так тянулось долго. Как долго — Гийом не считал. Все дни здесь были все равно что один день, и не было здесь ни праздников, ни будней, поскольку ему не давали ни покоя, ни послабления никогда. Он не знал ничего и не интересовался нисколько тем, что происходило за стенами тюрьмы: другие хотели узнать весть о том, как поживают их семьи или друзья, как двигается их дело в суде и не похлопотал ли за них нанятый адвокат, а бывшего дворянина, лишенного чести и титула, не ждало там ничего, кроме сплошного позора. Может быть, обладай он чуть более слабым здоровьем, то так и умер бы без света надежды, но только случается так, что удача находит нас там, где мы этого не ждем, ровно в те моменты, когда мы о ней почти насовсем забыли. Вот и у Гийома Мартена появился шанс на спасение; впрочем, он о нем не подозревал. Когда его заточили, сомнений в виновности не было ни у кого, тем более, что таинственные смерти девушек вдруг прекратились, и новых не случалось, что стало в глазах суда главным свидетельством, ровно как и собственный неуверенный его тон. Новое убийство стало для начальника полиции громом среди ясного неба. Он мог бы закрыть на него глаза — мало ли подражателей у известных маньяков? Тем более, одно, всего лишь одно... Но за ним последовало второе, а за ним третье, и тут же нельзя было списывать все на случайное совпадение. Таинственный маньяк будто издевался над ищейками, решаясь на все более дерзкие и внезапные выпады их. Глава полиции мог считать его подражателем сколько ему угодно ровно до тех пор, пока очередная чудом выжившая девица не указала на заезжего торговца, а тот, схваченный, со смехом безумца, не признался во всех преступлениях за прошедшие два года. И как ни неприятно было признать ошибку судьям и офицерам полиции, это пришлось сделать хотя бы из уважения к запятнанной чести старинной фамилии. Молодой лорд Мартен был оправдан — но вот радости это никому не принесло. Ни его родственникам, в первую очередь родному отцу и остальным его сыновьям, которые после смерти старого герцога слишком свыклись с мыслью о том, что порядок наследия более не включает юного Гийома, ни полицейским, схлопотавшим кто выговор, а кто и увольнение, ни даже самому узнику, совершенно потерявшему человеческий облик. — Гийома Мартена ко мне! — Сейчас, месье Дюран. Бернар поклонился коротко и вышел, ругаясь про себя. Угораздило же приказу об освобождении прийти к ним в канцелярию именно сейчас, с утра, когда этот мерзавец наверняка забился неизвестно куда и спит, и не дозовешься его.. Он одернул внутренний монолог, почти полностью состоявший из ругательств: в конце концов, тот оказался невиновен! Правда, он пока не мог свыкнуться с этой мыслью и убеждал себя, что здесь или ошибка, или подкуп со стороны богатых родственников. Сейчас этого неженку освободят, и этим же вечером, отмытый, завитый и надушенный, он будет предаваться разврату в лучшем варьете, а он, Бертран, так и останется тут, на службе, которой зря так предан, раз уж таких нечестивцев освобождают за невиновностью... Гийом оказался под лавкой во дворе, почти тут же, но все равно схлопотал от мрачного господина надзирателя болезненный пинок в бок. — Выметайся оттуда, тварь. Идем! Но тот даже и не понял, отчего его приволокли под ясные очи начальника тюрьмы и зачем зачитывают какую-то долгую путаным канцелярским языком составленную бумагу, и стоял, дрожа и борясь с желанием скорчиться лежа на полу. И широко распахнул синие глаза с красными заплаканными веками, только когда месье Дюран, опустив пенсне, взглянул на него еще раз и снисходительно пояснил: — Вас освобождают за невиновностью, юноша. Вы свободны. Можете идти. И поскольку он так и остался стоять столбом, будто оглушенный этой новостью, Бертран схватил его и вывел за руку. Отпер высокие зарешеченные ворота и вытолкнул: — Катись к чертям. Наверняка твой богатый отец уже заждался развратника-сыночка. Он был уверен, что за воротами Гийома будет ждать карета, которая повезет молодого лорда прямиком в замок. Той, правда, не было и на горизонте, но это надзирателя заботило мало. Еще сильнее он удивился, когда следующим ранним утром, выйдя под моросящий мелкий дождь за стены места своей службы, он обнаружил Гийома на том же месте. Не прямо под порогом, конечно, а чуть подальше. Жалкая худенькая, как у мальчика, фигура, вся трясущаяся от озноба — чего он ждал? И почему за ним не пришли? Бернар подошел, задал ему закономерные вопросы, но молчание было ответом — и вздрогнувший Гийом не смог подняться, он вздрогнул и отполз чуть дальше от него, подтаскивая не слушавшиеся его затекшие ноги. А потом та же картина представала его взору и на следующий день, и еще через день. Смотреть на то, во что он превратился, было попросту жутко, и даже ненавидящий его Бертран не мог этого не признать. Сколько этому несчастному было лет? Двадцать, кажется? Сейчас, правда, годы не читались на этом узком лице с глубокими тенями под глазами. А потом надзиратель не без ужаса вспомнил, каким его привели в эту тюрьму: запуганным, конечно, но цветущим, с локонами по плечам, с несмелой улыбкой, с быстрой походкой и высоко поднятой головой. Ничего из этого не осталось — а меж тем картинка стояла перед глазами, и теперь Бертран не мог даже убедить себя, что это была заслуженная расплата. Этот мальчик был бы вправе ненавидеть его за несправедливую жестокость... Впрочем, Гийом и не думал открыть рта: ни ради упреков, ни ради любого другого звука. Слишком глубоко ушедший в собственное горе, он сидел под проливным дождём ссутулившись. По щекам катились слёзы, а руки тряслись. Титул, герцогство — всё осталось в прошлом. В свои двадцать четыре года он чувствовал себя дряхлым стариком. Он даже не заметил, как его самый страшный кошмар тихо подошёл к нему: — Тебе есть куда пойти? Да, надзиратель так и не дождался ответа. А Бертран со своей стороны в момент этот мучительно взвешивал в голове все "за" и "против". Оставить здесь? Но если бы тому было куда пойти — он ушел бы, разве не очевидно? Выходит, родственники отреклись от него. Что там, он вспомнил, что даже слышал об этом накануне — просто забыл. А он так над ним издевался... Избил тогда — выходит, ни за что. Развернуться, уйти? Но ночью холодает, подмораживает даже — парень схватит воспаление легких и быстро умрет. Может, именно потому, что он, Бертран, в очередной раз равнодушно пройдет мимо. "Но ведь ты не такой, Бертран, — заговорил голос у него внутри. — Разве ты убийца?" Тогда просто взял Гийома за удивительно горячую руку, на этот раз щадя запястье, покрытое синяками, рывком поднял его с каменных плит улицы маленького городка. Парень даже и не сопротивлялся, только покорно поплёлся следом, вызывая на этот раз не ненависть и отвращение, а жалость. Только тот этого не знал. Его трясло как осиновый лист от холода и страха. Ледяные капли дождя насквозь пропитали полуистлевшую рубаху, которую неделю назад ему при освобождении отдал один из охранников. Серая ткань неприятно липла к телу, но в тоже время становилось не так жарко, босые, израненные о камни мостовой ноги уже почти ничего не ощущали. По ногам текло семя очередного клиента. Когда-то отменное здоровье осталось в прошлом, идти ему тоже особо было некуда. Отец не вынес суда над ним и отрёкся от него, и даже сейчас, по прошествии трёх лет, когда выяснилось, что он был непричастен, ему вместе с приказом об освобождении прислали письмо, в котором ясно говорилось, чтобы он не возвращался. Младший брат объявлен наследником, а для него, недостойного, места в отчем доме нет. Три дня он голодал на улицах, а поскольку на каторге тоже досыта не ел, да и выволокли его едва живого из холодного карцера, куда его отправил Бертран, избив своим надзирательским ремнём с литой медной пряжкой и лишив на три дня еды, в общей сложности он не ел почти неделю. В итоге предложение от компании пьяных бродяг обслужить их за тарелку каши — он воспринял чуть ли не с благодарностью. Разум его, похоже, омрачился, он не покончил с собой, за такую попытку его на каторге наказали, и весьма жестоко — шрамы останутся на всю жизнь, теперь он стал шлюхой, продающей себя за еду и ночлег в тёплом месте. Тёплым местом обычно являлась каморка под лестницей дешёвого кабака. Из номера его выкидывали сразу после того, как он обслужит клиента. А сегодня не повезло, не было клиентов — не стало и ночлега. Оставалось замерзать на улице. Уже заканчивалась осень, и к ночи шёл снег с дождём, до боли промораживая и вытравливая последние крохи тепла. Он долго кашлял и не мог остановиться, поэтому и не услышал как к нему подошли, но вздрогнул от ужаса, когда услышал голос одного из своих палачей. Чего тот хотел? Надо думать, вернуть его в тюрьму и выпороть снова за недостойное поведение и разврат — да наплевать, лишь бы оставил потом в тепле. Он покорно плёлся за ним, поминутно останавливаясь и вздрагивая. Бертран исподволь посматривал на своего бывшего заключённого, а в голове вертелась только одна мысль: «Невиновен». Теперь он отмечал, насколько плохо выглядит бывший герцог, беспощадная совесть подкидывала ему, что в его власти было запирать парня хотя бы пока он в гарнизоне, но ведь он считал, что та жестокость справедлива, он мог не добавлять от себя, но добавлял. Мог не мучить, но мучил, и теперь, глядя на этого доходягу, замерзающего на портовых улочках — страстно желал помочь, облегчить участь, спасти. Чем он и занялся. Остановив подопечного и хмуро оглядывая его с ног до головы, он попросил, именно попросил, а не приказал: — Постой, снимай рубаху, — парень подчинился. Его глаза в ужасе расширились, когда Бертран неспешно расстегнул пряжку ремня, перепоясывающего его тёплую шинель. Он кинулся на колени, как не раз делал на каторге и взмолился, истерически всхлипывая и вздрагивая, пытаясь в перерывах между фразами целовать чужие грязные сапоги: — Господин, не надо! Пощадите! — и даже не услышал, что вместо менторской фразы про заслуженную кару, Бертран тихо заговорил: — Тише, парень. Ты же весь замёрз. На, возьми шинель, погрейся. Серое сукно опустилось прямо на мокрую рубаху. Юноша не поверил и рванулся, теряя остатки сил и разума, выставив вперёд руки, неловко опираясь на них, он попытался уползти от мучителя. У него это получилось - и то, только потому, что Бертран не преследовал его. Гийом забился в угол между двумя кривыми домишками, подтянул колени к груди и спрятал в них опухшее от постоянных слёз лицо. Подумать только: и это его пять лет назад считали надменным, гордым и самоуверенным. Долго и нервно прислушивался к удаляющемуся эху подкованных сапог, но хоть и выдохнул с облегчением, так и не решался подняться с мостовой.