Падение лорда Мартена

Первая эйфория, пришедшая со словами хмурого кучера: "Нас прислал сюда ваш отец. Вы должны вернуться домой", очень быстро прошла. Внезапная смена гнева на милость сама по себе выглядела сомнительной. И дальше подозрения оправдались самым горьким образом. Обращались с ним грубо — заломили руки за спину, накрепко связали и втолкнули в повозку, укрыв рогожей, чтобы было незаметно со стороны. После нескольких попыток закричать его пару раз огрели обухом плети. "Стоило бы выпрыгнуть", — пронеслось у юноши в голове, но он слишком боялся, что не сможет приземлиться удачно и сломает шею. Да и потом, разве удастся ему, с его больными ногами, далеко сбежать от отцовских слуг? По приезду его вытащили из повозки, ввели в родной двор, вычищенный и пустой, но провели не в дом, а куда-то вглубь, всё в полнейшей тьме, спустили вниз и заперли. Осмотрелся он только с наступлением утра, которое кинуло сверху бледный отсвет на каменные стены. Вскоре вошедший к нему монах и еще пара слуг объявили волю отца. — Смиряться? Да сколько можно? — Ты был непокорным сыном. О, сколь больно видеть, что тюрьма не исправила тебя, а лишь развратила. До его светлости дошли самые дурные слухи о вашем неподобающем поведении. И мы не можем допустить повторного позора. — Выпустите! — кинулся он к приоткрытой пока двери, но его перехватили и связали снова. — Покаяние. Ему вы должны посвятить вашу жизнь. Условия здесь самые лучшие. Поверьте, удалиться от мира с его соблазнами и развратом — лучшее, что можно сделать. Вы это не поняли пока, но скоро поймете и поверите мне, — елейный голос монаха и мягко поглаживающая его локоть рука может, и убедили бы Гийома, но та грубость, с которой с ним обошлись, не вызывала сомнений в совсем иных причинах того, почему его так сильно хотели запереть здесь навсегда. Его оставили, произнеся еще несколько наставлений, и заперли. Кажется, все те же четыре стены небольшой кельи, ровно как и у Бертрана дома, и та же строгость и страх — но Гийом очень скоро понял, где настоящее заключение. Он вскочил с пола, поколотился в дверь немного, но его вряд ли кто-то мог слышать. Оставалось только и делать, что сидеть в дальнем углу, где не так сквозило, и осматриваться, пытаясь вспомнить, где он, но не мог понять. Это очевидно был не основной хозяйский дом и не боковое крыло, а какой-то полуподвал, которые он никогда не любил и не лазил туда даже мальчишкой. В окно виднелась стена напротив, из-за которой проникал свет; подняться выше не удавалось. Полная неудача. Может, и удалось бы как-то сломать стену или сделать подкоп — но куда он попал бы, Гийом не представлял. Тут было нестерпимо холодно и сквозило во все щели, не разрешали выходить никуда, несмотря на все мольбы и невозможность жить без солнца и света. Дверь вечно была заперта на висячий замок, тяжелый и надежный, и на крики никто не отзывался. Приходил иногда тот же нанятый отцом монах, коротко приказывал ему смиряться в ответ на любые жалобы, призывал не гневить бога, покаяться в разврате и убеждал, что ему, как и всем грешникам, надежды не остается, и нужно лишь одно: провести остаток дней в смирении и истязании плоти. В отречении от всех радостей. Надо думать, отцу и младшему брату это было удобно: его не истязали, а приучали к смирению, — когда держали впроголодь, лишь два раза в день просовывая под дверь кусок хлеба и миску с водой, как зверю, когда не давали выйти, когда приказывали молиться целыми днями, сбивая колени о жесткий ледяной каменный пол... Холод, голод, жажда… Он мог кричать целый день или до изнеможения пытаться выбить дверь в меру жалких сил — но приводило это только к тому, что двое крепких слуг заламывали ему руки за спину, оттаскивали к лежанке на полу и приковывали к кольцам, вделанным в стену, так что не получалось ни вытянуться в полный рост, ни стать: только и можно было, что стоять на коленях или сидеть в углу, обняв колени. В итоге он и правда проводил большую часть времени, стоя на коленях и лежа. И если это место и располагало к молитвам — то только к молитвам о скорейшем освобождении. — Ты был непокорен, брат Гийом, — с этими лицемерно-мягкими увещевавшими словами хлыст опускался на его спину. Гийом вскрикивал, просил пощадить, выворачивался, но слуги отца удерживали его крепко. И на месте старых шрамов алели новые долгие продольные полосы новых ударов. Можно было поверить, в то, что отец желает добра, если бы он хоть раз согласился навестить своего отверженного сына, но нет. И все сильнее Гийом сожалел о времени, проведенном у Бертрана. Тот был иногда и груб, и жесток, мог повысить голос или поднять руку — но в конечном итоге он желал ему добра и хотел вылечить. Он укрывал его одеялом, вызывал докторов, уговаривал поесть, поил какими-то горькими отварами. Забота, которая ощущалась теперь особенно сильно в сравнении с равнодушием. Гийом даже удивлялся теперь тому, как же много было терпения в его мрачном покровителе, сколько заботы... Может, нападение слуг отца не было случайностью, и холодность в ответ на заботу надоела Бертрану? Может, Бертран полюбил его, а он предал его, когда так и не смог поверить в добрые его намерения, сбежал в трактир и лег под того мужика за деньги? Страшная догадка захватила его. Он жестоко сожалел о тех собственных поступках. Ему не оставалось ничего, кроме как размышлять бесконечно о Бертране, вспоминать его голос, его обычно строгий и суровый вид, пряди темных волос, падавшие на лоб, поджатый рот с опущенными углами, будто надзиратель был вечно чем-то недоволен... Как же он ошибался в нем! Теперь Гийом уверился полностью, что его надзиратель хотел лишь лучшего для него, но было поздно. Наказан. Снова наказан. И из этой тюрьмы его никто не выпустит. Здесь от него требовали лишь одного: чтобы он вообще никак не давал знать о себе. Скорее всего, отец и брат и вовсе ждали его скорейшей смерти. За несколько недель Гийом ослабел, наверное, ещё больше, чем сразу после заключения. Он лежал, свернувшись жалким калачиком на топчане. От голода у него начались галлюцинации. Он не был уверен уже, где находится: полное одиночество дурно сказывалось, и ему постоянно слышались голоса из прежней жизни, укоряющие, насмешливые, гневные... Последние пару дней даже с постели не вставал: не было ни сил, ни желания. Ноги подгибались. Вдобавок от сырости тело ломило, а с наступлением дня, когда солнце нагревало сырой мрачный подвал хоть немного, Гийому удавалось погрузиться в неровный сон. Есть не хотелось тоже. Скорее всего, монах говорил всё верно: мир этот есть средоточие скорби и низменных страстей, и лучше покинуть его быстрее, чтобы обрести жизнь вечную. Он лежал, устало прикрыв глаза, и не открывал их, когда чувствовал, как кто-то рядом сидит, поглаживая его ладонь — ему нравилось представлять, что то был Бертран. А в голоса он вслушиваться отвык. Но вскоре приятное видение покинуло его. Кругом осталась одна сплошная и непроглядная тьма, в которой он не мог ни пошевелиться, ни сдвинуться с места. ""Наверное, именно это и есть смерть, — решил Гийом. — Темнота, небытие, полное одиночество. Значит, я уже умер. Что ж, вряд ли хоть кто-то станет сожалеть". Полнейшая слабость не помешала, однако, расслышать отдаленные крики, громкие и визгливые, нечеловечьи, точно мучили разом с десяток кошек или чертей. Может, они пришли по его душу, и сейчас потянут с собой, вниз, в ад? И верно, крики приближались. Он слышал шум, брань, мольбы его младшего брата, а потом яркий свет факела пронзил сумрак его камеры и он слезящимися глазами увидел над собой господина старшего надзирателя, а рядом бледного отца и трясущегося от страха брата. Комнату осветили оранжевые лучи факельного света, неровные и мечущиеся по стенам тени, и послышалась громкая, теперь уже совершенно человеческая ругань. — Господин, помилуйте меня, — лепетал его брат. И только тут Гийом разглядел, что Бернар не в привычной ему серой шинели. На его мускулистой фигуре ладно сидел дворянский камзол с гербом в виде перечёркнутой красной стрелой короны. Бастард короля. Не законный наследник, но по происхождению всё равно выше герцога. — Помилую я тебя или нет, зависит только от того выживет ли ваш брат, — отрывисто кинул Бертран. И добавил: — А если выживет, то что он получит за свои страдания? — Господин… — отец Гийома в ужасе рухнул на колени, — пощадите. — Вы не пощадили родного сына, так почему я должен пощадить чужого мне человека? И больше Гийом ничего не слышал. Сознание милосердно покинуло его, а когда он очнулся, его дико трясло. Судя по ощущениям, он был в карете, укрытый толстой меховой накидкой. Хотелось закричать: "Где я?" — а удалось лишь слабо и невнятно простонать что-то. Перед ним виднелась высокая фигура знакомых очертаний. Бернар. Он вытащил его. Можно было позволить себе откинуться назад в мягкий теплый мех и прикрыть глаза. Что бы ни пытался сделать с ним теперь бывший его охранник и как бы не стал наказывать его за непокорность, из его рук Гийом рад был бы принять любую кару. Что бы ни решил он, все было лучше постоянного одиночества, тишины и неведения. К нему потянулась теплая рука в перчатке, гладя по плечу. — Очнулся, — с облегчением констатировал Бернар, — я рад. — Спасибо за милость, ваше… — Бернар. Просто Бернар. Твой отец с перепугу восстановил тебя в старшинстве наследников, а сейчас выделил отдельное поместье для проживания, но едем мы ко мне, у меня здесь есть поместье. После этого они ещё долго молчали, а потом Гийом впервые сам задал вопрос: — Бернар, а вы… ты бы убил моего брата? — Да, — холодно ответил надзиратель. — Знаешь, какой самый гадкий грех? Отречься от своей семьи. Я ведь королевский бастард. Знаешь, не было никакой романтической истории. Мать моя была шлюхой, и когда нашему королю-моему отцу было пятнадцать лет — провела с ним ночь. А я — её результат. Представляешь, я до пяти лет почти не говорил и кости мясные за лакомство считал, а потом кто-то донёс королю. А он ведь только женился… — Гийом слушал затаив дыхание. — У меня было всё: лучшие учителя, лучшие повара, лучшие мастера фехтования и дипломатии, а главное, чёрт возьми у меня был отец. Всегда был. Даже когда родился мой брат. Он не делил нас, хотя никогда не любил мою мамашу. Впрочем, я её тоже не любил. Она всегда спьяну мне рассказывала как пыталась вытравить меня, но я всё же выжил. Он ведь мог отказаться от меня, когда узнал о моём существовании? Мог, но не отказался. А ты рождён в законном браке, а твой отец бросил тебя умирать. И ждал этого. Это низко и подло. — Благодарю, я… — Гийом закашлялся, — только тяжело как-то, — он положил руку на грудь. — Ты меня боишься. Можешь не врать. Я смогу тебя защитить, только позволь мне помочь тебе. Хорошо? И не сбегай больше. В жизни не было справедливости. Гийом убедился в этом окончательно. Раньше он подсознательно отторгал помощь Бернара и этим, очевидно, разозлил и без того злую судьбу. В первые дни после спасения обострилось всё и разом: распухли колени, локти и костяшки пальцев, возобновились голодные боли, от жажды его мучили судороги. Королевский бастард измучился, пытаясь его выходить, а Гийом пребывал в состоянии, близком к помешательству. Одна его часть до ужаса боялась Бернара, оказавшимся таким грозным и могущественным, другая же испытывала благодарность. Он ведь спас его от долгой, мучительной смерти, хотя холод мучил его, не отпускал несмотря на все одеяла. Его всё так же трясло: как в остроге, как в отчем доме. Наконец, он измучился настолько, что попросил помощи у Бернара: — Помогите мне, мой господин, мне так холодно. Я до сих пор не могу согреться. — Как давно ты мёрзнешь, — Бернар встревожился опасаясь пневмонии. — С первой недели попадания в острог. Да, там было холодно — причем холодно бесконечно и мучительно. Одежду с него сдирали ради забавы, и даже в снежную зиму могли выгнать из барака во двор — особенно, если охранник засыпал или отлучался. Говорили, что его светлости не место рядом с ними, когда он злился, отправляли "прохладиться" под холодное черное зимнее небо. На белом снегу отпечатывались следы его ступней, обнаженное тело быстро бледнело до белизны, потом покрывалось синеватыми и зелеными пятнами, синело все. как ни пытайся скрыться от окружившей стужи и забиться под навес или в поленницу. Там он замирал, прячась от насмешников, которые выглядывали периодически, подзывая его хриплыми голосами и суля возвращение в тепло в обмен на право воспользоваться собой как куклой для удовлетворения их похоти. Всё было в их власти — и заставить его в очередной раз отсосать им, стоя на коленях, и бросить назад в снег замерзать. Тело будто покрывалось ледяной коркой, тряслось мелкой дрожью против его воли и застывало. Особенно сильно страдали пальцы: их кололо, они распухали до неузнаваемости, красные и негнущиеся. Обычно его с руганью находила утренняя смена охраны, после чего водворяла назад в барак к неудовольствию остальных. Потом приходила болезнь, озноб и постоянный жар... Именно эти страшные воспоминания проносились сейчас у Гийома в воспалённом лихорадкой мозгу. Он больше не отвечал Бертрану, только хватался за живот и сгибался, едва ли не завязываясь в узел, а бывший его мучитель и не знал, как подступиться, чтобы не вызвать новые крики боли. Точнее, он боялся, потому что Гийом раньше очень остро реагировал на попытки дотронуться и удержать на одном месте и неподвижно; он метался и не давал к себе прикасаться. Даже когда Бернар обрабатывал его раны, он неосознанно отодвигался и замирал. Если бы его спаситель только знал, как будущий герцог Мартен теперь жаждал прикосновений. Не ради плотских утех, а горячих прикосновений, способных согреть. Самое худшее, что Бернар просто уже к нему не прикасался, осторожно обтирая губкой, чтобы сбить жар, или просто поддерживая под лопатки, когда поил и кормил его. И это тоже было будто в насмешку. Он лежал на мягкой кровати, пытаясь разогнуть сведённые судорогой ноги, но пронзившая их боль не давала — оставалось только жалобно позвать на помощь. — Господин! — Тысячу раз просил не называть меня так. Мы равны, и ты сам в этом убедился, — Бертран зашел к нему с обычным ворчанием. Опухшие колени дико болели, но такая неудобная поза добивала. Гийом немного поворочался, застонал и попытался сесть. — Где болит? — послышался усталый голос. Бертран приготовился уже к тихому ответу, что всё в порядке и был изрядно удивлён, когда Гийом заговорил: — Болит везде, но вы простите меня за эти крики, господин. Просто... Я подумал, это, наверное, конец. Только прошу, помогите мне разогнуть ноги, я больше не могу лежать в такой скрюченной позе. — С ума сошел? — прикрикнул его спаситель, но быстро замолчал. Он потянулся к нему, помог повернуться на спину и дотронулся — сперва осторожно, потом все увереннее держа. — Как ты? — Колени болят. — Прости. Не буду тревожить лишний раз. Бертран хотел было подняться, но отчаянный выкрик и уцепившаяся за него рука убедили его вернуться и продолжить. — Не оставляйте меня. Мне не больно от ваших касаний. Наоборот. Ваши руки горячие, и... Тут он запнулся и покраснел. Выглядело так, словно он выпрашивает хоть немного тепла и близости — а этого ему очень и очень не хотелось. Гордость его слишком долго втаптывали в грязь. Но Бертран все прекрасно понял. — Погоди, я схожу за бальзамом. Я не оставлю надолго, — он аккуратно пожал худые пальцы и вернулся так быстро, как смог. Помог устроиться Гийому поудобнее, плавными и поглаживающими движениями начал втирать бальзам в его колени, согревая. — Почему дрожишь? — он снова дотронулся до плеча и груди. — Ты не такой уж холодный. Ты боишься меня? — Нет... Не знаю. Вы очень добры ко мне. Больше, чем я заслуживаю. — Ты не сделал ничего дурного. А если и сделал, то не по своей вине. Тебя вынудили. Перевернись-ка на спину, — попросил он, когда увидел под задравшейся сорочкой продольные полосы на боках. — Что это? Тебя били там? — Да. Они говорили, я только и делал, что предавался разврату. Юноша спрятал лицо от него в подушку. Рука Бернара опустилась на его шрамы, поглаживая их. — Завтра попрошу дать какую-нибудь заживляющую мазь. Почему не сказал раньше? Плечи Гийома дернулись, но он не сказал ничего. На самом деле, лекарь оставил мазь, но только снимать только что натянутое бельё считал не лучшей идеей, но всё же выхода не было. — Больше с тобой ничего не делали? Не... — Нет, — помотал головой он. Бертран не знал, как подступиться и спросить прямо, не насиловали ли его и там — скорее всего, в спартанской и строгой обстановке этого не допускали, но кто знает? Гийом явно боялся его и стыдился. — Позволь мне посмотреть самому. Хорошо? — Да. Конечно. Чего было не отнять у него — так это запуганной покорности, которая все-таки больно колола Бертрана. Даже попытался пошире раздвинуть ноги перед ним. И все еще вздрагивал, точно не сомневался, что Бертран начнет сейчас бить его или, может быть, точно так же наказывать за разврат и похоть. Отверстие казалось узким, нетронутым, но несколько трещин с кровью виднелось — не новых, а не заживших с прошлого раза, с того момента, как он согласился переспать с тем торговцем в таверне. Кровь подтекала когда-то, но давно перестала, оставив после себя только воспаленную кожу и зудящие разрывы. — Здесь болит, я вижу. Скажи мне честно. Тебя ведь никто не пытался лечить там, у отца, верно? — Да, — тихо прошептал он. — И все еще дрожишь. Не бойся меня. Сколько можно уговаривать? Гийом вздохнул, но снова молчал: или боялся говорить, или не хотел признаваться. Бертран несколько раз провел по его спине, поглаживая осторожно поверх шрамов, надеясь унять дрожь. В более адекватное состояние Мартен вернулся, только когда почувствовал, что между его ягодиц плавно скользит чужая рука, смазывая воспалённую кожу и иногда проникая внутрь. Мазь несла неслыханное облегчение и парень, желая облегчить боль, сам насадился на пальцы: — Осторожнее, себя поранишь, — ответил Бертран, — давай-ка я лучше сам. И он, набрав ещё мази, стал аккуратно смазывать истерзанное нутро. Гийом сжимался пытаясь вытолкнуть его рефлекторно, тут же просил прощения, раздвигая ноги шире и пытаясь расслабиться. Постепенно привык и расслабился. Даже задремал и дышал спокойно, как ребенок. Которым он и остался, брошенный в тюрьму еще в восемнадцать лет, не вырос, но начал ненавидеть себя. — Так больно... Но теперь — хорошо. Уже лучше. Спасибо, господин. — Прекрати. — Он приник к нему, почти полулег рядом, заставляя показать себе порозовевшее от стыда лицо. — Думаешь, это наказание? Но это не так. До сих пор тебя брали силой все, кто только хотел — но это не причина считать, что твое тело — вещь, и не обращать внимания на боль. — Это разврат. Моя собственная развратность. Я помню, что вы говорили мне это. — Хватит! Я говорил так, когда ничего не знал о тебе и не понимал. — Но ведь тот человек выбрал меня сразу, едва увидел. Меня, не кого-то другого. — Только слепой тебя не заметил бы, в одной нижней рубахе, полуголого и... И, если хочешь знать, красивого, как девушка, в отличие от тех грубых крестьянских рож, которые были вокруг. Любой бы соблазнился твоим потерянным видом. Но он решил тобой воспользоваться. Тебе было больно, я помню, но в этом нет твоей вины. — Боль — это наказание. Я мог бы вырваться... — И разозлил бы его. Считаешь, на тебе лежит проклятие? Все эти злоключения... Но ты так выглядишь, что тобой хочется обладать. А уж когда это можно сделать силой из-за того, что ты слишком слаб и заведомо не дашь отпора... Мало кто сдерживается. Так что нет, не говори так. Секс — это не боль и наказание. — Не для меня. — Для тебя тоже. Разве не было в твоей жизни того момента, когда все любили тебя искренне и хотели только добра? — В прошлой жизни. — Я бы, знаешь, поддавшись всеобщей очарованности тобой, показал тебе... Когда всё заживет. Этому откровенному признанию Бертран смутился и сам. Гийом повертел головой. — Это больно всегда. — Нет. Я не буду груб. Он понял, что уже давно держит его ладонь в своей и поглаживает, боясь оторваться. Обаяние в нем оставалось, несмотря на все удары судьбы. Но Бертран не хотел запугивать его. — Как бы ты не решил, не сбегай. прошу. Я не брошу тебя. А уж потом, когда выздоровеешь и обретешь титул и власть, можешь и на порог меня не пускать. Но юноша уже спал, успокоенный привычным тоном голоса и теплом. Бертран лег рядом, приобняв его. Он не решился больше никогда намекать на близость, и даже когда носил его в ванную раздетым и отмывал с тела пыль и сукровицу, и когда снова растирал больные суставы, и когда помогал есть, когда руки у Гийома были слишком слабыми. А потом в один прекрасный момент Гийом снова насадился на его пальцы сам, когда Бертран смазывал его промежность. — Так приятно, когда ты проникаешь поглубже. Нажми еще раз. — Он даже не был намерен отпускать его руку. — Тише, тише. Пусти меня. Еще не все зажило. — Мне не больно. Давай же. — Ты боялся еще недавно. — Я и сейчас боюсь, — признался он. — Я тебя даже не шлепнул ни разу. Но раз уж я обещал, так и быть, покажу... И он накрыл его своим телом, сильным и теплым, опираясь на локти, чтобы не раздавить юношу своим весом. — Все-таки я боюсь. Ты слишком еще худой и слабый. Я тоже порву тебя. — Ты обещал быть нежным. — Провокатор, — отозвался Бертран. Но он уже не мог отрицать, что магнетизм юноши действовал на него. Он нетерпеливо потерся крепким холмиком в паху об его ягодицы, потом торопливо стянул кюлоты и прижался к нему уже обнаженным телом. — Но сперва нужно подготовить тебя получше, чтобы ты смог принять меня. Большая порция мази, пахнущей травами, снова принялась гладить его и растягивать узкую дырочку. — Возможно, ты не сможешь сразу... Тогда просто скажи, что тебе слишком больно. — Хорошо, — задыхаясь, произнес Гийом и выгнулся ему навстречу. — Люблю, когда ты такой послушный. Но все же — не молчи. И он не молчал. Иногда постанывал, иногда просил уже взять его и кричал, что никогда еще никого не умолял взять себя так откровенно, и он окончательно роняет в грязь все его герцогское достоинство. Бертран смеялся, выцеловывал сплошь и кусал нежную тонкую кожу, но не позволял себе двигаться быстрее или резче, чем было допустимо. Он понял, что Гийому на самом деле не больно, только когда тот кончил ему на ладони и себе на живот — довольно быстро, и почти сразу обмяк у него на руках безвольной куклой. Бертран, не желая терзать его слишком долго, тоже позволил себе кончить пораньше и упал рядом, прижав к себе. — Позволите поцеловать руку в благодарность Вашей Светлости? — Вы тоже доставили мне необыкновенное удовольствие, господин бастард. Я вас не оставлю. Гийом сонно протянул ладонь назад с достаточно самодовольным и милостивым видом. По крайней мере, по поводу его душевной травмы можно было не переживать.