Падение лорда Мартена

Гийом не обрадовался, само собой. Он вообще еле давал притронуться к себе — но сейчас страх перед "хозяином" был сильнее. Он начинал понимать понемногу, что больше не в тюрьме, и возле него остался теперь один-единственный человек, надзиратель Бертран, который отчего-то изображал мнимую, как казалось ему, доброту. И он действительно сделался послушен. Никогда не звал ни по какой надобности и очень боялся, когда Бертран помогал ему справить нужду, он не то что не пытался встать, даже не шевелился лишний раз. Ночи уже были холодными, но если во сне с него сползало одеяло, он не укрывался. Просто лежал, продолжая трястись от холода и непреходящей боли. Болело всё: живот от вечного голода, пах от холода и непосильной работы, хорошо, что ещё грыжа не получилась, болела спина, болели лёгкие. Он не читал ту книгу, которую нашёл для него Бертран, ведь не было приказа. Он просто сказал, что даст книгу и всё. Через три дня надзиратель не выдержал. Бегать из кабинета в спальню и проверять, как его гость, не было уже никаких сил, и он переехал в спальню, поставив парня перед фактом: — Так не пойдёт. Спать будем в одной кровати, пока ты совсем не окоченел. Да и остальное тебе терпеть вредно. Он находился рядом с ним почти все остававшееся время — наверное. это было неправильно, да и самому ему сперва вовсе не нравилось, но постепенно он начал, как ни странно, проникаться этим. Раньше юноша казался ему не то что бы отвратительным, но неприятный запах и прочие проявления болезни не добавляли лишней симпатии, и Бертран успел немного накрутить сам себя в том плане, что жизнь бок о бок с тем, кого он решил спасти, будет тернистым путем — а оказалось совсем не так. Он ожидал, что едва Гийом пойдет на поправку, он только и будет выслушивать, что его бесконечные жалобы и капризы — но тот оставался молчалив, но в этом молчании рядом с ним было не напряженно, а совершенно спокойно, так что даже работе его не мешало. Он не жаловался ни на что, и это было хуже — зато Бертран проявлял к нему внимание и заботу по своей воле. А еще надзиратель с удивлением понял, что благородное происхождение и манеры играют какую-то роль: его гостя никак нельзя было сравнить с теми бродягами, бывшими крестьянами и ремесленниками, которых он охранял обычно. В его речи была слышна привычка к чтению, образованность и даже какая-то отвлеченная мечтательность (может, ему это просто казалось из-за того, что Гийом избегал говорить с ним — он не был уверен), все одни следы из того, что осталось неразрушенным, но и это охраннику нравилось. Наверное, Гийом мог бы рассказать ему любопытные вещи — но чувствовал он себя слишком плохо, да и за всеми обычными заботами времени на это почти не было. И Бертран чаще ограничивался тем, что кидал на него долгий внимательный взгляд, оценивая, как он, несмотря на жалкие протесты, задирал простыню и одеяло, рассматривая ссадины и меняя повязки в сукровице, уговаривал помочиться, не стесняясь: все это не слишком располагало к возвышенным разговорам. — Сколько крови, — доктор кивнул на миску с бинтами и кровавыми тампонами, от которых натекла небольшая лужица. — Они даже не заживают, — констатировал Бертран. Следующий разговор обещал стать неприятным, и доктор глазами указал ему на дверь в соседнюю комнату, полагая пациента слишком нервным. Они вышли туда. — Думаете, все плохо? — откровенно спросил Бертран. — У него заражение крови? — Если бы это было так, он бы уже умер. Да и потом, жар, постоянная лихорадка... — Но они ведь почти прошли! Я трогал его лоб — он холодный. — Верно. Но ему не лучше, сами ведь видите. Зря вы вытащили его. По мне, так он все равно не жилец, — доктор поежился и отвернулся. — Раны заживают понемногу, зря вы так. Только мне кажется, что он и сам не особенно хочет жить. Что делать с этим, господин надзиратель не знал. Он и без того уставал, старался быть заботливым — выходило холодно и сухо, старался разговорить Гийома — тот боялся его и молчал, всё как назло. Этому обещанию смерти он не очень-то поверил и, возвратясь к Гийому, как проводил доктора со двора, сел к нему на постель и решился сказать всё прямо: — Не тоскуй так. Доктор говорит, не будешь держаться за жизнь, доведешь себя до смерти. Последовал короткий вздох. — Я уже умер, — ответил юноша после паузы. Тон был спокойный, что Бертрана почти взбесило. — Вот как ты решил? В этот раз он не удержался от пощечины — но Гийом никак не ответил. Ни вскриком, ни слезами, так и продолжил лежать, равнодушно разглядывая лицо своего бывшего мучителя, точно узор на обоях. Бертран замер, держа собственную руку и ругая себя мысленно за грубость, но просить прощения не хотелось; меж тем Гийом выглядел умиротворенным, чуть ли не радостным. Ему-то казалось, что все наконец вернулось на круги своя: надзиратель Бертран показал свою истинную суть, прекратил притворяться и бросил свои странные попытки унять его страдания. Что в них было толку? Он же ясно сказал ему, что умер. Смерть бывает разная, но она всегда страшна. Окончательно молодой лорд Мартен умер за пять дней до освобождения. В тот день пришлось особенно тяжело. Примерно в середине смены, в те полчаса, что были отведены на перерыв, заключённые приволокли его в наполовину заполненный склад. Всем хотелось сбросить напряжение. Сношали его быстро и жестоко, кончая внутрь и не давая опомниться. В животе хлюпало, чужое семя стекало по тощим ляжкам, а он боялся только одного: что Бернар не увидит его среди работающих и снова выпорет. А у него ещё раны с прошлого раза не закрылись. Всё вышло намного хуже. Последний насильник на спор заявил, что он кончит под ним. Тяжёлая рука полезла ему между ног и обхватила член, задвигавшись в такт болезненным толчкам, обнажая головку, обходя пальцами шрам, лаская и со всей силы проезжая собственным членом по простате. Член несколько раз дёрнулся и вяло, словно нехотя, встал. Насильник не останавливался. Он удвоил усилия и Гийом, задыхаясь от непрошеного возбуждения, кончил под ним. Это принесло только боль: физическую, потому что простата была разбита, анус стёрт в кровь, а мочевой пузырь горел огнём, и душевную от осознания того, что он так легко поддался желаниям плоти; но самый кошмар начался, когда он услышал гневный голос Бернара: — Похотливый негодяй, даже тут ты находишь место разврату! Он, очевидно, успел заметить его собственный эрегированный член, и капли семени, размазанные по животу, и сделал тот простой вывод, что Гийом отдавался другим лишь ради собственного удовольствия. Он вытащил его на плац и приказал строить в две шеренги остальных заключённых. Приговор был страшен. Тридцать ударов тростью за разврат, сутки стояния у столба и три дня карцера. Бернар бил его сам, по спине, ягодицам, а последние пять ударов решил нанести по тому месту, которым Гийом грешил. Двое надзирателей развели его ягодицы, и хлыст со свистом опустился прямо на окровавленный анус, плац пронзил крик, толпа одобрительно загудела… — Надеюсь, хотя бы это охладит твои низкие страсти, — бросил надзиратель, привязав его к столбу и уходя. Гийом стоял, скованный на стылом ветру, по ногам текла кровь и чужое семя. Чем он всё это заслужил? Конечно, он не был лучшим человеком, но такая страшная судьба! Ему очень хотелось прикрыться, но он не мог. По щекам катились слёзы, он сходил с ума, как ему казалось. Было, на счастье его, время не самое холодное — иначе ночью он давно заработал бы воспаление легких, по мошкара и слепни, которых он не мог отогнать, и палящее днями солнце... Несколько раз он лишался сознания, погружаясь в черный провал сна без снов, но когда приходил в себя, кошмар вокруг не исчезал никуда. Ноги затекли и, казалось, окаменели, хотя он и мог ими двигать и переступать с места на место. Руки висели как плети, и он не мог вырваться от слабости, хотя привязь не была такой уж грубой. Дважды за это время старший надзиратель останавливался рядом, и в третий раз Мартен не выдержал: — Пожалуйста, господин, сжальтесь надо мной. — А ты разве сжалился над теми, кого убивал? Ты всё это заслужил. Тогда он замолчал, понимая, что ему никто не верит, и ему казалось, что страдания растянулись уже на несколько лет, а не суток. Именно этот день и проживал раз за разом Гийом в своих кошмарах. Ни чуть грубоватая, но такая правильная забота Бернара, ни лекарственные отвары лекаря не имели успеха. Он просто не мог разорвать кольцо своих кошмаров. Вот и сейчас он рыдал и даже не слышал обращённой к нему речи, и ничего с этим поделать было нельзя. Душа Гийома Мартена болела той болью, которую нельзя было залечить. Только выплакать, и будь рядом тот, кто подставил бы надёжное плечо, парню стало бы легче. Надзиратель хотел стать таким человеком, совесть грызла его, но как было это сделать? Отринув всякие мысли, он осторожно распределял мазь по израненной худой спине, по ягодицам, затем аккуратно раздвинув половинки, начал смазывать рану, в которую превратился анус юноши, а потом он и не понял, как это случилось. Он одёрнул рубаху на парне, опрокинул его, до сих пор вырывающегося, в кровать, сам лёг рядом, увлекая его под свой бок и накрывая одеялом, и прижал к себе, поглаживая и успокаивая. Ночью он проснулся от всхлипов сквозь сон: это юноша просил снять его со столба и не бить больше, — и тогда только он сам вспомнил о том прилюдном наказании. — Спи, спи тихо, прошу тебя. Ты не на столбе. Всё хорошо, — он укрыл одеялом плечи и пробовал убедить бывшего заключенного, что страшные те моменты давно прошли, но уговоры не помогали, и Мартен уснул снова, только когда совсем уже выбился из сил. Не помогло, юноша больше не просил заступничества, не умолял, а Бертран жалел, что тогда не внял его просьбам. Оценивая себя с позиции прошлого, он ясно видел все: и то, что любому другому арестанту он сделал бы послабление, и не стал бы хлестать по окровавленным ранам, и не стал бы высмеивать и корить за похоть, тем более, что догадывался все-таки по жалобным крикам, что Гийом участвует в оргиях вовсе не по собственной воле... А к этому юноше, почти мальчику, воспылал почему-то такой откровенной ненавистью, так что сам себя не узнавал. Почему? Может быть, от зависти к тому, как легко проживал он свою жизнь до этого? из зависти к красоте, юности, всеобщей любви, богатству? И понимать это теперь было тоже неприятно. Знать бы наперёд, кто виновен, а кто нет! Однако он не был уверен, что и тогда отказал бы себе в удовольствии задеть избалованного герцогского сынка. Теперь Бертран поил его с ложки, подавал утку, помогал облегчаться и всё ждал упрёков, обвинений, оскорблений, а не дождался ничего, кроме отрешенного молчания и затаенного страха. После очередного "Не бейте, господин!", выкрикнутого тогда, когда он хотел просто причесать его, он взял его за плечи и заставил взглянуть себе в глаза. Черные зрачки метались от страха. — Когда? Когда ты уже мне поверишь, скажи на милость? Он прижал его к себе, и тот тихо плакал — не от осознания того, что все кончилось, а оттого, что в очередной раз испугался знакомого грозного тона. Это было особенно больно для него — то, что Бертран постоянно слышал, как Гийом просил его о снисхождении. Дорого бы он дал, чтобы вернуться в ту подсобку и разогнать насильников. Хотя в тот момент он думал, что Мартену нравится развратничать, ведь плоть об том прямо кричала. Бернар понимал, что парню необходим покой, физический и душевный, и если с первым было всё более менее просто, то как было быть со вторым? Гийом боялся и если и слушался, то просто потому, что боялся навлечь на себя гнев столь страшного человека. Страшный же человек пытался вернуть Гийома в стан живых, но к нежностям он не был привычен, а строгие приказы бросить рыдать и успокоиться только повергали Гийома в очередную истерику, после которой надзирателю, чтобы успокоиться, приходилось уходить в соседний кабинет. А в один совсем не прекрасный день, едва оправившись после постоянных кровотечений и воспаления, Гийом убрёл из дома Бернара. Просто в одно хмурое утро взял и ушёл, пока тот находился на службе. Калитка легко открывалась изнутри, и просто он оставил ее притворенной. Следы на снегу вели к дорожке, а дальше сливались с десятками других, и надзирателю только и осталось потом, что выбежать на нее и растерянно озираться, высматривая силуэт невысокой худой фигуры. Сперва Бернар, конечно, не думал о побеге; мало ли, забыл закрыть дверь в спешке утром. Но в доме было пусто, печь потушена, а постель закинута и пуста. Неужели он решился подняться? — Гийом! Где ты? Комнаты Бертран осмотрел в два счета, как и сарай во дворе, но исчезнувшего там не было. Тогда он вернулся в дом, осмотрел все внимательно. Проверил тайник с деньгами, одежду, съестные припасы — и выходило так, что тот ничего не взял, ни о чём не подумал. Он мог бы стащить хотя бы пару сапог и штаны, но он, как видно, не хотел этого. Может быть, он отправился назад, в тюрьму? Тут Бертрану приходилось честно признать себе, что молодой лорд так и оставался как бы не в себе: кто знает, какая логика руководила его побегом? Здравый смысл подсказывал, что решись он сбежать всерьез, и уплыть, к примеру, в Африку для работы на приисках, он бы непременно взял хотя бы башмаки и куртку, но нет... Да и не походило это на него. Впрочем, у тюремных ворот тоже было пусто, и привратник посмеялся над ним, когда услышал, кого Бертран тут ищет. Он стоял в раздумии, выискивая варианты того, куда этот несчастный мог сбежать, куда он вообще мог сунуться без опаски... Дельная мысль пришла в голову только после того, как он зашел в ближайший трактир и выпил стакан горячего глинтвейна. Что, если тот и не сбегал вовсе? Может, старый лорд наконец прознал, что старший сын и наследник жив, переменил мнение насчет него и решил-таки забрать блудного сына к себе? Подъехала карета, да и забрала его. Всё просто! Правда, следов чужого присутствия в доме не было — но кто сказал, что они непременно должны были там остаться? Гораздо проще было проверить это, заехав к самому герцогу Мартену и выведав у его слуг, чем он и занялся, не подозревая даже, что разыскиваемый им все это время был куда ближе. Практически за соседней стеной, стоя на коленях, удовлетворявший похоть очередного громилы. Пока Бертран терял время на визит к герцогскому имению, Гийом скитался босой по снегу и искал место, чтобы умереть. Он шел по дорожке, не задумываясь особенно, словно во сне, и дорожка, как это часто бывает в городе, вывела его не в пустынный лес, в котором он малодушно мечтал замерзнуть, а к небольшой площади, на которой стояло несколько торговых лотков, пара кучеров и повозки, и возвышалось над этим здание трактира, откуда то и дело входили и выходили люди. И вся его тоненькая фигура, светлые отмытые дочиста отросшие уже волосы и весь потерянный вид привлекали взгляды не могли оставить его без внимания. — Эй, — кто-то окликнул его, — а ты ничего так. Симпатичный. И верно, Гийом вернул за последний месяц часть былой красоты, но не физическую силу. Он обернулся и замер, глядя на высокую крупную приближающуюся к нему фигуру заезжего богатого торговца, соблазнившегося миловидным лицом. — Хочешь заработать золотой и жить неделю в гостинице? Он испуганно кивнул. — Правильно, — на плечо опустилась его рука. — А что шлюхе терять-то? Каким-то тайным образом тот угадал его основное тюремное занятие и теперь возвращал Гийома в пережитый вязкий ад. Его даже не требовалось долго уговаривать перед тем, как он послушно опустился на ковер и сам потянулся к промежности и чужому члену, привычно обхватывая его губами и стараясь сразу совать так глубоко и быстро, чтобы тот кончил поскорей. Но тот, кто купил его на эту ночь, вовсе не собирался так легко его отпускать. — Ну, не так быстро, птенчик. Иди теперь сюда, на кровать. Я ведь у тебя не первый? Бернара в это время ждало жестокое разочарование: герцогский управляющий самым холодным тоном заявил ему, что ничего о Гийоме Мартене они не слышали, а если и слышали бы — что ж, это не его дело, и он очень просит его не совать свой нос в чужие дела и убираться отсюда. Подсказать, где ворота и выход отсюда? — Благодарю покорно, — сквозь зубы ответил надзиратель. Заносчивость управляющего его взбесила, но он до того успел поговорить с конюхом и парой женщин-прачек с герцогского двора, а был теперь совершенно уверен, что того тут и правда нет и не было. Он возвращался в город в самом злом настроении. Чудо поджидало его, когда он снова завернул в трактир и от нечего делать пожаловался на пропажу старику хозяину. — Что, сам молодой Мартен? Так он жив? — Да, — кивнул Бертран. — Только вот, боюсь, не в себе. Его избили другие арестанты, а я хотел подлечить, но тут он сбежал, и... — А как он выглядел, этот твой парень? — спросил тот и вдруг, вспомнив молодого лорда сам, быстро потянул Бертрана к себе: — Слушай, да ведь недавно совсем я видел, как постоялец из Сен-Дени завел к себе какого-то оборванца с улицы, и подумал еще, что тот чисто ангел лицом, не похож на... В этот момент они поднялись на второй этаж и стояли уже у дверей комнаты, снятой тем самым человеком. — Моруа? Эй! Эй, господин, откройте! — постучался хозяин. Ответа не было — а вот стоны, шумное дыхание и скрип койки выдавали, чем там занимаются. Хозяин потянулся за ключами. Бернар глазам не мог поверить. Дверь тихо распахнулась — и он с ужасом смотрел, как огромный детина впечатывал Гийома в постель, а тот стонал совершенно наигранной страстью и просил засадить глубже. Ярость затопила сознание, но чтобы не сделать хуже Гийому, он смирил её и только прокашлялся, чтоб обратить на себя внимание. «Клиент» как раз в это время кончал. С противным чавканьем он вытянул член из окровавленного отверстия ануса, и на белых простынях стала заметна кровь. — Ой, я его повредил. Ну, извините, — он принял Бернара за сутенёра и положил на стол ещё пять монет, а затем быстро вышел из комнаты мимо них, точно ничего и не было; тому оставалось только оправдываться, но легче от этого не было: и без того все знали, что он позволяет постояльцам водить проституток к себе — а молодого лорда немудрено было не узнать после всех потрясений. Поэтому Бернар молча подошел к постели, глядя на вздрагивающего юношу. Гийом униженно плакал, поэтому когда его руки мягко коснулись, вздрогнул: — Ну зачем же ты так? Пойдём домой, я очень прошу. Юноша кивнул, поднялся и хотел выскользнуть голым в коридор, но был остановлен. Мужчина закутал его в свою шинель и легко подхватил на руки, будто бы дитя, а после отправился домой, прижимая измученного, но не жалующегося парня. Осознание всей постыдности ситуации пришло позже. Когда Бернар натаскал вёдрами большую лохань с горячей водой, когда разбавил её и усадил Гийома отмываться. Медленно и осторожно он смыл чужое семя, грязь с ног, промыл из ковша вьющиеся уже с явной сединой волосы. Окончательно в себя Гийом пришёл только в спальне, когда на него натянули полотняные кальсоны, свежую рубаху и уложили в кровать. Вся агония боли вылилась в отчаянном скулеже, слёзы прочертили дорожки на щеках. Он отшатнулся от ладони, когда надзиратель бережно принялся вытирать его слёзы, и впервые по-настоящему услышал то, что говорил ему этот страшный человек: — Скажи, почему ты ушел? Я был слишком неласков? Груб? Но разве вот так — лучше? Гийом не отвечал и рыдал дальше, иногда со страхом взглядывая на Бертрана. Тот не злился, поглаживая его ладонь своей. — Мне так жаль, что я до этого довёл, но прошу, не надо продавать себя. Хорошо? — А какая разница? — Гийом впервые задал вопрос и Бернар поёжился. Голос был сорванный криком и плачем, но почему-то казалось, что он очень красивый. — Не говори так! — строго одернул его надзиратель. И тогда, тоже впервые, Гийом ответил тихим "Прости". С этого момента между ними начало устанавливаться взаимопонимание: один понял, что ему желают добра, другой наконец увидел, как его заботы увенчались успехом. Гийом не только стал подниматься, но и пытался иногда помочь и почти не доставлял хлопот. Он по-прежнему много молчал и не слишком тянулся к надзирателю, даже отталкивал его, но затравленность исчезла, равно как исчез и страх Бертрана в том, что тот останется не в своем уме навсегда. К нему возвращался и разум, и стыдливость, и понимание того, кому он должен быть благодарен за заботы. Он часто говорил о том. что жалеет, что ему нечем отплатить Бертрану — а тот только отмахивался Лекарь хотел немало отругать юношу за беспечность и за то, что вновь позволил порвать себя, отдавшись незнакомцу, и тогда Бертран чуть ли не силой вытолкал его прочь, не давая обвинять парня и вызывать у него новый приступ стыда и долгих рыданий. К сожалению, спокойная и тихая их жизнь была недолгой. Отчасти, может, Бертран и сам был виноват. Визит к герцогскому дому с расспросами немало взволновал и управляющего, и всю семью, напомнив, что еще жив тот, о котором они так сильно хотели забыть. Старый герцог уже едва мог передвигаться и сам ждал смерти от старости со дня на день. В поместье сейчас всем заправлял его младший брат; те годы, что Гийом провел в темнице, он почти полностью уверился в мысли, что станет полноправным наследником, и с удовольствием поддерживал в консервативном пожилом отце мысль о том, что Гийом, как бы то ни было, позор семьи — до сих пор успешно. Но вот разошедшаяся по городу история о том, как тюремный надзиратель Бернар забрал из постели у какого-то приезжего громилы бывшего заключенного, которого выхаживал, и смутные слухи о том, что спасенный этот — старший герцогский сын, якобы умерший в тюрьме, вовсе не понравились благородному семейству. Именно поэтому привидевшаяся Бернару карета с герцогскими слугами была вовсе не фантазией, а осуществившимся вскоре ночным кошмаром. Самого Гийома застали в доме надзирателя в одиночестве, пока Бернар был на работе. Он увидел только нескольких человек в длинных накидках и капюшонах. К нему ворвались, схватили, грубо связали, заткнув рот платком и не давая кричать, а потом бросили на пол кареты и уехали прочь. Вернувшийся через несколько часов Бертран увидел распахнутые настежь двери, грязные следы на дощатом полу и разлитую воду из опрокинутого кувшина, и потому он ни секунды не поддавался соблазну подумать о том, что Мартен вновь поддался соблазну сбежать, чтобы отдаваться другим за деньги. В этот раз все говорило о похищении, и оставалось только понять, кому и зачем это было нужно. Понять это, может, было и легко, только добраться до юноши — очень трудно. Герцогское поместье хорошо охранялось, и в этот раз охране к тому же дали особые распоряжения выгонять любых бродяг и незнакомцев, и Бертрану требовалось нечто куда более серьезное: к примеру, убедить власти в том, что там незаконно удерживают и содержат в дурных условиях спасенного им Гийома Мартена. Тем временем Гийом опомнился уже в камере-келье, куда его отправили по приказу отца. Она располагалась в подвале основной части старого дома, и от камней тянуло сыростью, а из узкого окна и щелей под потолком свистел ветер и было невыносимо холодно. В углу находилось отверстие для естественных нужд. Единственное узкое окно-бойница было забрано крепкой решёткой. Топчан у дальней, чуть тёплой стены застеленный старым куском небелёного полотна, представлял собой единственный предмет мебели: больше здесь ничего не было. Гийом в ужасе кинулся к двери и замолотил кулаками. Напрасно, все остались глухи к его горю. Только поздно, в глухой ночи, его отец пришёл к камере и грустно провозгласил: — Ты не должен позорить моего имени. Здесь в этой келье ты будешь замаливать грехи до конца дней. Всем уже объявили, что ты отрёкся от мира.