Суша и море

"Кто говорит, что ведьма может по-настоящему умереть? Ты всегда можешь вернуть её к жизни" — Принц Каспиан, К.Л.Льюис — Мне жаль, Генри, — говорит ему Эмма. Она повторяет это снова и снова. — Мне жаль. Мне жаль. Я пыталась. Она говорит правду. Может, Эмме и не нравилась его мать, но она пыталась. Ему десять, что значит, в таких ситуациях ему рассказывают не так уж много. Но Генри способен собрать факты воедино, пока неотложка принудительно надевает на Эмму кислородную маску. Его мать оказалась в ловушке из-за упавшей балки, и Эмма пыталась спасти её. Она пыталась и пыталась, пока не приехали пожарные и не вытащили её оттуда. Они приехали слишком поздно. Его мутит, а внутри пустота. Разве не этого он хотел, убрать Злую Королеву? "Нет", — думает он отчаянно, сжимая кулаки. Он хотел, чтобы она заплатила за содеянное, он хотел, чтобы её наказали. Но он не хотел, чтобы она умирала. Пусть она была Злой Королевой, но, Генри понимает это слишком поздно, она также была его мамой. Они выносят тело в мешке, и он старается увидеть, но мисс Бланшард прижимает его к себе сильнее и шепчет: — Не смотри, Генри. Он не знает, отчего это важно; она же прикрыта. Генри вёл себя с ней грубо весь день — он всегда был груб с ней. Теперь больше он никогда с ней не заговорит, и она умерла, думая, что он её ненавидит. Час назад Генри думал, что ненавидит её, но сейчас он даже не уверен, что вообще когда-то испытывал к ней ненависть. Он думает о её лице и начинает плакать, наконец, и совсем не важно, что он плачет перед своей учительницей, потому что она, на самом деле, Белоснежка, его бабушка, а плакать перед своей бабушкой, наверное, нормально. Даже если ты мальчик и тебе десять. Это нормально оплакивать свою мать. Эмма — легально не его родитель, но никто не говорит ей, что она не может забрать его домой. Эмма — шериф, вроде как, и никто всё равно не знает, куда ему идти. У его мамы не было семьи, ни в Сторибруке и точно не где-то ещё. Поэтому мисс Бланшард отвозит их домой, и к тому моменту, как они добираются, Генри прекращает плакать. Голос Эммы звучит глубже обычного, грустно и странно для ушей Генри, когда она говорит, что он может остаться в её комнате, а она займет диван. Утирая слёзы, Генри пытается сказать ей, что он и сам может поспать на диване, и думает, что немного пугает её. Он понимает, что Эмма не знает, как вести себя с людьми, когда происходит что-то плохое, потому что раньше в такие моменты она всегда была одна. Он обнимает её, и, пусть её вещи пахнут дымом, не отпускает. Эмма ведёт рукой по его спине вверх-вниз, не зная, что сказать. Это нормально. Она здесь. Мисс Бланшард приносит им одеяла и подушку. Он никогда не видел её такой грустной, и это должно быть из-за него, а не из-за мамы. — Если тебе что-то будет нужно, мы тут. Не важно, сколько времени, хорошо? — Хорошо, — соглашается Генри, медленно кивая, так как сейчас всё кажется очень медленным. Ещё рано идти в кровать, но они всё равно идут. Генри ложится на диван и смотрит на стену в темной гостиной долгое время, пока вдруг не кажется, что кто-то наблюдает за ним. Он садится и оглядывается вокруг, глаза уже привыкли к темноте, но никого нет. — Мне жаль, — шепчет он и ложится обратно, и, закрывая глаза, представляет свою маму, с взглядом, что чуть мягче, чем был в последнее время, которая говорит, что она знает.

***

Эмма уверена, что в любом другом месте, процесс был бы длиннее и сложнее. Они бы пошли в суд, и ей бы пришлось бороться за него, чтобы, возможно, в итоге проиграть. Но это Сторибрук, и Эмма начинает понимать, насколько здесь всё иначе. Всё, что от неё требуется, — поставить свою подпись и Генри её. Она никогда не слышала, кто владеет пожарной частью, но, очевидно, мистер Голд владеет всем Сторибруком. Он убеждает её в том, что пожарные решили, что причина возгорания — неисправность с проводами. — Трагедия, в которой никто не виноват, — говорит он. Сидни бросает гонку за место шерифа, чтобы баллотироваться на пост мэра. Они с Эммой выигрывают выборы за неимением конкурентов. Через неделю после похорон Реджины у Эммы есть сын и значок, и пусть она хочет и Генри, и работу, но не может назвать себя счастливой. — Ты чувствуешь себя виноватой, — объясняет Мэри-Маргарет, наливая ей кофе. За окном субботнее утро, Генри спит на диване — он много спит в эти дни, Арчи говорит, что пока нужно ему позволить это. — Я не чувствую вины, — слабо спорит Эмма, делая глоток. — Я чувствую... я не знаю. Я не знаю, что это. — Ты выжила, а она нет. Вы ненавидели друг друга, и ты хотела Генри, но не хотела её смерти. Ты чувствуешь себя виноватой. — Я пыталась спасти её, — произносит она и прикрывает глаза, пытаясь вспомнить дым или пламя, или просьбы Реджины о помощи. — Знаю, — выражение лица Мэри-Маргарет значит, что ей больно от того, что больно Эмме. Свон ещё толком не уверена, что с этим делать. Что делать с женщиной, которая без усилий понимает её. — Это не твоя вина. — Почему тогда я себя так чувствую? — Потому что ты спрашиваешь себя, можно ли было сделать больше, попытаться усерднее, быть сильнее. Но ты сделала всё, что могла, Эмма, — Эмма не любит обниматься, и Мэри-Маргарет обычно не настаивает, но сейчас она рада, когда та тянет к ней руку и крепко сжимает ладонь. — Ты будешь в порядке. Нужно просто время. Эмма старается напомнить себе это, когда приезжает на работу. Она справится с должностью шерифа, но быстро выясняет, что, как бы ни любила Генри, почти не знает, как быть матерью. Мэри-Маргарет точно знает, что делать, поэтому съезжать от неё — пока что не лучшее решение, хотя Эмма понимает, что должна будет сделать это. Мэри настаивает на том, что они могут остаться, но её квартира маловата для троих. — Генри нужна комната, — заключает Эмма с грустью. — И, наверное, неуместно жить с учительницей под одной крышей. Она не понимает, отчего мысль о том, чтобы покинуть Мэри-Маргарет, так неприятна им обеим, но подозревает, что дело в том, что это единственное место, где она чувствовала себя как дома. На улице,где живут Дэвид с женой, есть дом на продажу, и несмотря на то, что Мэри кривит лицо от самой идеи нахождения в той части города, это лучший вариант. Именно от того, что её голова занята мыслями о предоплатах и ответственности за жизнь другого человека, она не сразу замечает женщину, сидящую на столе абсолютно пустого полицейского участка. — Блядь, — произносит она, пятясь назад и едва не сбивая кресло, но каким- то чудом оставаясь на ногах. Это Реджина. И выглядит она вполне довольной собой, сложив ладони на колено. — Доброе утро, шериф Свон. Эмма приказывает сердцу унять дикий ритм, а рукам трястись, когда снова шагает вперед, бросая куртку на стул. — Не знала, что ты готова опуститься до имитации собственной смерти, мадам мэр, — разрушительное чувство вины, которая она испытывала всего пару минут назад, резко сменятся гневом и чем-то, похожим на панику. Она заберёт Генри. Она заберёт работу Эммы. Реджина смеётся. — О, шериф Свон. Какая прекрасная идея, но, к сожалению, это не то, что произошло. Боюсь, я всё так же мертва, как тебе казалось. Эмма запоздало осознает, что на Реджине тот же костюм, что был во время пожара, но совершенно чистый без единого пятна от пепла и абсолютно целый. Всё кажется злой шуткой, и Свон не может понять, какая в этом выгода для Реджины. Зачем ей заставлять Генри проходить через это. — Довольно. Игра закончена, ладно? Реджина спрыгивает со стола и тянется к телефону Эммы. Её рука проходит сквозь него. — Это не игра, мисс Свон. Я мертва и погребена под землёй. Хотя, наверное, преследовать тебя может быть весело, если ты сможешь хорошо сыграть свою роль. Эмма шагает вперед, осторожно подбираясь к Реджине. Та выглядит достаточно твердой, но пальцы Эммы проходят сквозь её плечо, как если бы оно было из воздуха, и Свон отдергивает руку, прижимая её к себе, словно при ожоге. — Какого черта происходит? — Ты медленно соображаешь, да? Слава богу, Генри не унаследовал твой IQ, — Реджина нетерпеливо закатывает глаза. — Я умерла. Я застряла тут. Я призрак и преследую тебя. Эмме кажется, что её вот-вот вырвет, и это не очень здорово, потому что на скованных ногах она вряд ли успеет добежать до уборной. У неё множество вопросов, но единственный, который она в состоянии озвучить: — Почему? Что-то вдруг меняется в лице Реджины. Восторг от того, что у Эммы почти случился сердечный приступ, внезапно исчезает, и, Свон никогда не могла её представить такой уязвимой, какой она выглядит сейчас. — Потому что ты пыталась спасти меня. Я хотела знать почему. На какое-то мгновение Эмма просто пялится на неё. — Знаешь, тот факт, что ты вообще задаёшь такие вопросы, многое о тебе говорит. Лицо Реджины мрачнеет. — Обо мне? — Я пыталась спасти тебя, потому что я нормальный человек, который не станет бросать людей на верную смерть. Или ты хочешь сказать, что не поступила бы так же, будь на моём месте? — Не знаю, — признаётся она, и Эмма ценит честность ответа. — Знаешь ли, я всё ещё не убедилась, что ты не... — Свон рассеянно машет рукой, — не проецируешь себя как голограмму откуда-нибудь. — О, мисс Свон, — говорит Реджина, позволяя себе коротко рассмеяться. — Ты слишком много смотришь телевизор. Я никогда толком не могла привыкнуть к телевидению. Эмма хочет верить, что это неправда, как истории Генри, но отрицать становится всё труднее. Реджина боролась за сына любым оружием, как только увидела Эмму, и Свон не может поверить, что она оставила бы его биологической матери, будь у неё выбор. — Ты сидишь на моём столе, но не можешь потрогать телефон, а я не могу к тебе прикоснуться. Как так? Реджина вздыхает и делает шаг к ней навстречу, при этом должного цоканья её каблуков не слышно. "Голограмма," — мысленно убеждает себя Эмма. — Я могу контактировать с объектами, если захочу. С людьми, если захочу. Но для этого требуется больше сил, чем для того, чтобы просто оставаться видимой. Я не собираюсь утруждаться, если этого не требуется. Хотя, полагаю, чтобы тебя убедить... — она поднимает руку и касается лица Эммы. Это не похоже на прикосновение живого человека. Оно не холодное, как рассказывают в историях о призраках, но и не теплое. Больше как покалывание или гул, будто что-то проходит между ними, будто сталкиваются два мира. Суша и море. Первым инстинктом хочется отойти, но Эмма заставляет себя остаться на месте. Какое-то время она забывает моргать. А после вдруг рука Реджины проходит сквозь неё, пальцы скользят по челюсти. В карих глазах плещется странная смелость, вынуждающая Эмму принять вызов. — Ладно, — произносит Свон. — Значит, мы поняли друг друга. — Не знаю, я бы так не сказала. Но я верю тебе, — они сталкиваются взглядами, продолжая стоять близко друг к другу. Внезапно Эмма думает о Генри, оставшемся у Мэри-Маргарет. — Могут другие люди тебя видеть? Может, Реджина тоже о нём думает, потому что она уводит глаза, вперив взгляд в пустую стену. — Если я им позволю. Ты первая. Эмма вскидывает бровь. — Повезло мне. — Да, шериф Свон. Вам повезло, — отвечает Реджина, вдруг исчезая.

***

Генри просыпается ближе к полудню в тихой квартире и с бурлением в животе. — Эмма? — Она ушла на работу, солнышко, — слышит он голос мисс Бланшард из её спальни. Через мгновение она высовывает голову, чтобы посмотреть на него. — Думаю, она будет дома через пару часов. — О. Мисс Бланшард приходит на кухню. — Ты голодный? Завтрак или обед? Генри раздумывает над ответом, пока встаёт с дивана. — Завтрак, наверное. Можно сделать блинчики? — Можно блинчики, — соглашается мисс Бланшард, улыбаясь и открывая шкаф. Генри садится за стол и смотрит, как она раскладывает ингредиенты. — Моя мама никогда не готовила. На секунду мисс Бланшард замирает у холодильника, а после поворачивается к нему лицом. — Твоя мама была занятой женщиной, — говорит она по-доброму, не так, словно думает, что у матери не было на него времени. — Уверена, она делала для тебя много других вещей. — Иногда, — он думает о другой матери, более молодой, мягкой и неловкой, но всё такой же упрямой и потерянной. — Эмма тоже не готовит, да? Мисс Бланшард смеётся. — Нет. Нет, она теряется на кухне. Не знаю, как ей удавалось прокормить себя на протяжении всей жизни. — Значит, вы будете часто к нам приходить? Чтобы убедиться, что мы не голодаем. Она включает плиту. — Конечно, буду. — Может быть, вы иногда будете сталкиваться с Дэвидом. — Генри. Генри думает продолжить наседать и сказать, что, если они будут проводить больше времени вместе, то это поможет им вспомнить... но не делает этого. В первый раз он чувствует себя глупым ребёнком, говоря о проклятии. Всё это уже не так важно. Он меняет тему разговора: — Как вы думаете, что случается с людьми, когда они умирают? Мисс Бланшард с сочувствием поворачивается к нему. Он может увидеть черты Белоснежки в её лице, когда она смотрит на него вот так. — Я всегда верила, что они уходят в лучшее место, — произносит она, нежно убирая волосы с его лица. — Даже если они совершали плохие поступки? — О, Генри, — она останавливается на секунду. — Твоя мама не была идеальной, но она любила тебя, и любовь, думаю, играет немаловажную роль. Где бы она ни была, она в порядке. Генри хочет ей верить, но она ведь не знает, какие вещи делала его мама. Если бы у неё были её воспоминания, она бы никогда не смогла её простить. И должна ли? Он не уверен сам, почему простил свою мать, но это произошло, и Генри решает, что сделал бы всё что угодно, лишь бы сказать ей это.

***

Эмма проводит остаток дня, пытаясь притворяться, что не случилось ничего необычного. Какое-то время она убеждает себя, что это всё сон, но знает, что это не так, поэтому вместо того, чтобы выполнять свои служебные обязанности, она может думать только о Реджине. Она не знает, куда та ушла, что делает и вернется ли. Эмма не должна желать её возвращения. Но желает. Она уходит домой после обеда, всё ещё находясь на грани, но, открыв дверь и увидев Мэри-Маргарет за проверкой тетрадей и Генри с приставкой на диване, ей становится легче. Она вдруг понимает, каково возвращаться домой к семье. У неё получается продержаться весь вечер и не выглядеть слишком потрясенной, и, проявив осторожность, ей на целых полчаса удаётся не думать о призраке, увиденном пару часов назад. Ночью, когда приходит время ложиться в кровать, она шепчет в пустоту: — Если ты наблюдаешь за мной прямо сейчас, лучше не делай ничего стрёмного. Реджина возвращается утром понедельника. Мэри-Маргарет и Генри уже ушли в школу, а Эмма собирается выходить из дома, когда она материализуется прямо перед Свон, блокируя проход в спальню. — Господи, Реджина! — Так мы уже называем друг друга по именам? — она выглядит донельзя довольной собой, поэтому Эмма для себя решает, что нужно постараться не выглядеть такой напуганной в следующий раз. — Ага, ну, я подумала, раз уж ты умерла, можно опустить формальности. — Как скажешь. Эмма, — Реджина продолжает стоять в двери, скрестив руки на груди. Эмма никак не может отойти от шока от того, что Реджина Миллс соглашается с ней. Сузив глаза, она спрашивает: — Ты смотрела, как я переодеваюсь? — Не льсти себе. Надев куртку, Эмма смотрит на Реджину, всё ещё блокирующую выход. Даже зная, что она наверняка сейчас не сделала себя твердой, Эмма не рискует пройти сквозь неё. Это кажется слишком интимным. — У тебя разве нет других дел? Почему бы не пристать к Кэтрин? Она же твоя подруга, да? — Она была моей подругой, да. Но я не думаю, что она достаточно стойкая, чтобы выдержать преследование. У меня нет цели пугать людей, которые мне небезразличны. — Так значит, твоя цель раздражать меня до чёртиков? — Частично, но не совсем. Эмма проходит в гостиную, оглядываясь, чтобы проверить, идёт ли Реджина следом. — Мне не нравится, что ты не издаёшь никаких звуков. Это жутко, — хмурится она. — Ты жуткая. Без обид. Раньше у Реджины был бы на это язвительный ответ, но сейчас она только поднимает бровь, будто ей совсем чуть-чуть, но смешно. Кажется, смерть смягчила её. — Это досадный побочный эффект моего состояния. — Кстати, о твоём... состоянии. Разве у призраков не должно быть незаконченных дел? Какие у тебя? Почему ты постоянно тусуешься где-то рядом? — У всех есть незаконченные дела, Эмма, — нетерпеливо отвечает Реджина. — Суть в том, что кто-то может отпустить, а кто-то... ну. Мне никогда не удавалось отпускать. — Ага, — саркастично замечает Эмма. — Я заметила. Реджина берет комикс из стопки, которую Генри оставил на кофейном столике. — Я здесь, потому что у меня есть сын, Эмма. И несмотря на то, что ты думаешь, я люблю его. Больше, чем что бы то ни было в этом мире или в другом. Я хочу убедиться, что он в порядке. — Он в порядке. Она почти вздрагивает и кладет комикс обратно. — Конечно, в порядке. Свон не понимает, что заставляет её быть доброй по отношению к ней сейчас. Может, чувство вины, которое Мэри-Маргарет пыталась ей объяснить, может, потому что в таком состоянии Реджина больше не угроза. В любом случае, Эмма произносит: — То есть он не совсем в порядке. Но со мной он в безопасности, я позабочусь о нём. — Нет, — Реджина делает пару шагов назад, разворачивается к Эмме спиной и говорит: — Конечно, он в полном порядке. Почему нет? Теперь он со своей настоящей матерью. — Реджина... — Эмма тянется к ней, чтобы развернуть обратно, но Реджина не даёт к себе прикоснуться и пальцы проходят сквозь неё. — Он скучает по тебе. — Он ненавидел меня. — Он опустошён, — она опоздает на работу, но это не важно. — Он потерял свою маму. Да, вы ссорились... из-за всего... но когда ты кого-то теряешь, всё это становится неважным. Он любит меня, но это не значит, что он не любит тебя. Реджина поворачивается, и в её лице не осталось ничего от холодного властного мэра. — Он будет счастливее с тобой. Эмма не понимает, что должна на это ответить. Генри был очень несчастным, проблемным ребенком, когда показался на её пороге в Бостоне, но он не мог быть таким всю жизнь. Не может у такого милого, заботливого и открытого ребёнка быть плохого детства, она знает это, как никто другой. — Он был с тобой счастлив, разве не так? До книги? — Мы были близки, когда он был маленьким, — признает Реджина, обнимая себя руками. — Жался к моей ноге, когда я оставляла его с няней. Умолял не уходить. И ему нравилось, когда я ему читала. Он забирался ко мне на колени с книжкой, и каждый раз когда она заканчивалась, он просил ещё одну. Я покупала ему так много книг. Это было так расточительно, но я просто хотела, чтобы он был счастлив. — Видишь? У тебя есть хорошие воспоминания. и у него они есть. Тебе нужно вспомнить, — Эмма пытается представить Генри, пока он рос, за все годы, что она пропустила. Она всё ещё помнит, как он выглядел, когда только родился, розовый, идеальный и такой крохотный. Она не держала его на руках — так было бы тяжелее отпустить. Если Реджина не может двигаться дальше, потому что не может отпустить Генри, тогда всё сразу становится на свои места. — Я хочу, чтобы ты пообещала, что позаботишься о нём. Я знаю, что ты в материнстве новичок, но тебе лучше бы скорее научиться. — Я научусь. Обещаю. Реджина кивает и какое-то время молча смотрит на неё. А после её разрушающаяся по кирпичикам стена возвращается обратно, из взгляда исчезает грусть, и она кажется сильнее распрямляет плечи. — Ну, тогда пошли. Ты должна была быть на работе десять минут назад. — Погоди, — говорит Эмма, качая головой. — Ты идёшь со мной? — Разумеется, я иду с тобой, — отвечает Реджина, открывая дверь и нетерпеливо поставив руку на бедро. — Я сделала этот город таким, какой он сегодня. Я построила его практически из ничего, и, честно, я ещё не до конца убеждена, что ты справишься с его защитой. А разве есть способ проверить лучше, чем понаблюдать за твоей работой? Я могу дать конструктивную критику, если нужно. Эмма замирает на месте. — Ты же шутишь, правда? — О, Эмма. Надлежащий уход за городом это не шутки. Она впивается взглядом в Реджину и её довольную улыбку, пытаясь придумать план отхода, но от призрака просто так не спрятаться. Наконец, она шагает к двери, бормоча: — Отлично. Лучший день в моей жизни.

***

Мисс Бланшард помогает им с переездом, и, хотя она говорит Дэвиду, что его помощь не нужна, он всё равно приходит. Генри нравится новый дом. Он не такой огромный, как старый, но это не важно. Он достаточно большой для двоих. Они идут в особняк, чтобы забрать его вещи, и, пока Эмма с Дэвидом выносят его кровать из комнаты, Генри заходит в спальню матери. Все её вещи упакованы в коробки и убраны, и он садится на пол пустой комнаты, думая, что теперь она кажется меньше. — Привет, мам, — говорит он, оглядываясь, чтобы убедиться, что дверь закрыта. — Арчи сказал, что я мог говорить с тобой, если захочу, и, может, мне это поможет. Я спросил его, можешь ли ты меня слышать, и он так и не дал хорошего ответа. Я подумал, раз уж ты... раз уж ты была ведьмой, то, наверное, можешь делать то, чего не могут делать другие люди, когда умрут. Потому что иногда я чувствую, что кто-то наблюдает за мной, но рядом никого нет... и может, это ты. Ладно. Я просто хотел сказать, что больше не ненавижу тебя. Если если ты вернешься, я не хочу, чтобы тебя бросили в темницу. Не навсегда, хотя бы. Если тебе жаль. Я не знаю. Арчи сказал, это нормально, что я запутался. Вроде, я скучаю по тебе, но все равно думаю о том, что ты сделала, и злюсь, но не знаю, как злиться и скучать одновременно, поэтому мне просто грустно. И я хотел, чтобы ты знала, мне жаль, что я вёл себя с тобой грубо и... Я люблю тебя, — Генри морщится, потому что кажется странным говорить эти слова после того, как прошло столько времени. — Вот и всё, наверное. О. И постарайся не злиться, что я живу теперь с Эммой. Я знаю, тебе она не нравится, но... Просто постарайся, ладно? Раздаётся стук в дверь, и он поднимает голову, чтобы осмотреться, боясь, что кто-то слышал его разговор с пустой комнатой. — Генри? Ты там, пацан? — это Эмма, и она открывает дверь как раз в тот момент, как он поднимается на ноги. — Привет. Ты в порядке? Генри кивает. — Просто думал. — О, ну, всё погружено. Готов идти? — он снова кивает, и Эмма обнимает его за плечи. — Тебе грустно переезжать из этого дома? — спрашивает она, когда они спускаются по лестнице. — Немного. Тебе грустно переезжать от мисс Бланшард? — Немного. Никогда не думала, что так будет, когда въезжала. Но всё наладится, да? Ты и я? — Ага, — говорит он. На улице их ждут мисс Бланшард и Дэвид, неловко стараясь не пересекаться взглядом друг с другом. — Мы будем в порядке.

***

С Эммой происходит что-то странное. Она начинает ждать встреч с Реджиной и скучать по ней, если она не появляется весь день, чтобы докучать ей. Держать это в секрете странно, и Эмма как минимум тысячу раз хочет сесть и спросить Мэри-Маргарет, верит ли она в призраков, но вовремя себя останавливает. Вместо этого она спрашивает Генри, как можно нечаянно, есть ли призраки в его книге. Он говорит, что нет, смотрит на неё с любопытством, и она лжёт, что спросила лишь от того, что любит такие истории. Реджина появляется в полицейском участке чаще, чем где-то ещё, потому что именно там Эмма обычно одна. Прошло уже много времени, и Свон научилась не удивляться, поэтому она даже не подпрыгивает, когда поднимает взгляд и обнаруживает Реджину перед собой. — Привет, Реджина, — произносит, отрываясь от бумажной работы. — Чем могу помочь? Реджина пожимает плечами. — Мне скучно, — говорит она, но Эмму пронзает чувство, что она использует слово "скучно", имея в виду "одиноко". В голове снова возникает вопрос, куда каждый раз она уходит. — Я спросила Генри, и, знаешь, в его книге нет призраков, так что ты первая, — когда ответа не следует, Эмма снова поднимает взгляд. — Реджина? У той на лице странное выражение — почти виноватое. Эмма думает, дело в том, что она упомянула Генри, но когда Реджина, наконец, нарушает тишину, это признание: — Это правда, ты знаешь. — Что "правда"? — Книга Генри. Проклятие. — Это правда, — повторяет Эмма скептически. Стоит признать, в последнее время стало всё сложнее не задаваться вопросом, могут ли истории Генри оказаться правдой. Когда ты вроде как становишься другом призрака своего бывшего врага, кажется естественным спросить о существовании других невозможных вещей. — Да, всё правда. Я королева. Я ведьма, — Реджина рукой указывает на степлер на столе, а после ведет запястьем и он поднимает в воздух. Ещё одно быстрое движение, и степлер летит через комнату, ударяется о стену и падает на пол. Эмма по-прежнему скептична. — Это ничего не доказывает. Это просто... призрачные делишки. И это был хороший степлер, лучше бы он не сломался. Реджина закатывает глаза и выглядит чрезвычайно раздраженной. — Можешь со мной спорить, Эмма, или мы просто пропустим бесполезный спор и ты добровольно примешь мои слова за правду. Эмма скрещивает руку и опирается о спинку своего стула. — Если проклятие реально, тогда почему ты сейчас мне об этом говоришь? На какое-то время воцаряется молчание. — Потому что я мертва, и оно уже не имеет значения. Я проиграла. Эмма всё ещё не хочет верить. Даже сейчас это, кажется, слишком. Но Реджина не разу не лгала с тех пор, как умерла, и Свон понимает, что ждала этого признания всё время. — Ты, на самом деле, Злая Королева? — Я Королева, — поправляет Реджина, — которая совершила каждое злодеяние, в котором меня обвинил мой сын. Я Королева, которая приказала Охотнику вырвать сердце твоей матери, и я держала её и весь остальной город в ловушке на протяжении двадцативосьми лет. Но, видимо, моему правлению пришёл конец. — Значит, Мэри-Маргарет моя мать? А Дэвид мой отец? — Да. Эмме требуется минута, чтобы принять это, вспоминая свою долгое одинокое детство, когда она отчаянно желала семьи. — И они любили меня? Реджина отворачивается. — Да. — А ты причина, почему я выросла, чувствуя себя несчастной и ненужной. Они отослали меня из-за тебя, — голос Эммы становится тверже, и она встаёт со своего места, ощущая, как внутри всё бурлит. Она злилась на родителей всю свою жизнь, и сейчас, наконец, стоит лицом к лицу с человеком, который по-настоящему достоин её гнева. Ярость застилает глаза. — Думаю, они посчитали бы смерть менее болезненной, чем разлуку с собственным ребенком, — говорит Реджина. Как если бы она пыталась, чтобы слова звучали с отвращением, но вместо этого они звучат сломленно. — Убирайся. — Что? — её голос звучит испуганно, но в Эмме сейчас нет к ней жалости. Она поднимает руку, чтобы дать Реджине пощечину, на долю секунды понимая, как это глупо, потому что, разумеется, Реджина не даст ей этого сделать, разумеется, её ладонь пройдёт сквозь неё. Но не проходит. Реджина остается твердой, и пусть её кожа не краснеет от хлопка, но она поднимает руку к щеке, и Эмма знает, что ей слегка больно. — Полагаю, что заслужила это. — Я хочу, чтобы ты убралась отсюда. Я не хочу больше никогда тебя видеть, я не хочу, чтобы ты появлялась рядом со мной, я не хочу, чтобы ты за мной наблюдала, и я не хочу, чтобы ты наблюдала за моим сыном. Свон ожидает, что Реджина откажется, скажет ей, что она призрак и ведьма и может делать, что пожелает. Вместо этого она смотрит на неё с пустым выражением лица, прежде чем направится к выходу и исчезнуть за дверью. Впервые создается ощущение, что она ушла навсегда.

***

С Эммой что-то не так, понимает Генри. Уже около двух недель. Он всего ребенок, но мисс Бланшард всегда говорила, что он умный для своего возраста; и если ты не умеешь заводить друзей, то учишься наблюдать за людьми. Это не похоже на то время, когда мама только умерла и Эмма грустила, чувствовала себя виноватой и переживала из-за него всё время. Сейчас она кажется рассеянной и чересчур серьёзной. Каждый раз при встрече с Мэри-Маргарет она вдруг будто не знает, как себя с ней вести, хотя даже Генри в курсе, что они лучшие друзья. Когда мисс Бланшард приходит на ужин, Эмма нервничает, слишком долго смотрит на неё так, что даже сама Мэри-Маргарет начинает замечать. — Всё в порядке, Эмма? — спрашивает она, когда собирается уходить. Наклоняет голову чуть вбок и кладет руку на локоть Эммы. Генри думает, что она выглядит, как встревоженная мать. — В порядке, — настаивает Эмма с напряженной улыбкой, которая никого не убеждает. Проводив мисс Бланшард, она стоит в гостиной и осматривается, словно вдруг забыла, зачем пришла, и Генри решает, что пришло время выяснить, что происходит. — Эмма? — проходит пара мгновений, прежде чем Эмма реагирует на его обращение и поднимает взгляд. — Ты же не в порядке, да? Она выглядит робко, когда садится на диван, похлопывая ладонью рядом с собой. — Нет. Нет, на самом деле. — Что не так? — Я не хочу, чтобы ты переживал обо мне, — говорит она, качая головой. — Я буду переживать о тебе, если ты не скажешь, — упрямится он, и Эмма грустно улыбается в ответ. — Я знаю, мы не говорим о твоей маме... — Мы не должны о ней говорить, — перебивает Генри, но она продолжает: — И, может, я не делаю для тебя всё, как должна... — Ты хорошо справляешься! — снова встрявает он, в этот раз более настойчиво. Она опять посылает ему улыбку, продолжая выглядеть печально, и единственное, от чего Генри по-прежнему злится, так это от того, что даже сейчас его мать может причинить им боль. — Ты простил её? За всё, что она сделала? Он удивленно моргает. — Да, я простил её. Эмма не любит разговоры о проклятии. Она понимает, что он верит, но это всё, чего ему удалось добиться. Может быть, она говорит только о тех вещах, что мама делала здесь, но кажется, что дело не только в этом. — Могу я спросить почему? Ему требуется минута, чтобы подумать и осознать, что он сам для себя ещё это понял. — Наверное... потому что она умерла. Потому что я никогда её больше не увижу, — и снова не то, не вся причина, и Генри старается придать своим словам больше логики. — Арчи сказал, что иногда люди ведут себя, как мама, не потому что они злые, а потому что им грустно. Я не хотел ему верить, но потом она умерла, и я стал думать об этом больше. Я думаю, с ней случилось что-то плохое. И она делала все эти вещи, потому что ей было грустно и она хотела, чтобы другим тоже было грустно. Но ей не стало от этого легче. — Нет? — Ей было только хуже. Вот почему она отличалась от Румпельштильцхена. Ему нравилось делать людям больно. Эмма опускает взгляд на свои руки на коленях. — Но она продолжала делать людям больно. — Знаю. Мне кажется, ей нужна была помощь, — у Генри щипет глаза, будто он вот-вот заплачет, но он тяжело сглатывает и отгоняет от себя это чувство. Ей нужна была помощь, а Генри никогда не пытался ей помочь. Эмма, похоже, понимает, о чем он думает, потому что тянет в свои объятия и мягко произносит: — О, пацан, это не твоя вина. Генри обнимает её в ответ и закрывает глаза, надеясь, что она права.

***

Этой ночью Эмма ждёт, когда Генри заснёт, прежде чем закрыть дверь в свою спальню и тихо произнести: — Ладно, Реджина. Ты больше не изгнана. Можешь вернуться.