Суша и море

Реджина проходит сквозь стены дома Эммы, прямо в её спальню, и материализуется на её кровати. — Мило, что ты думаешь, что можешь изгнать меня, но боюсь, для этого нужна такая магия, на которую ты не способна. Эмма дёргается и громко шипит: — Ты была здесь всё это время? — у неё на лице возникает то самое излюбленное выражение маленького злого барсука, и Реджине приходится признать, что она по этому скучала. — Разумеется, нет, дорогая. Я подумала, что лучше оставить тебя одну, пока ты злишься. Эмма скрещивает руки на груди капризно, как никогда. — Тогда как ты оказалась тут так быстро? Реджина закатывает глаза, будто вопросы Эммы её раздражают, но, на самом деле, она довольна. — Ты позвала меня. Я услышала и пришла. Призрачные заморочки, ты вроде так это называешь. — Я не звала тебя, — протестует Свон. Реджина встает и делает пару шагов в её сторону. — И ты меня не простила. И хотя Эмма одаривает её тяжелым взглядом, выглядеть устрашающе у неё не выходит. — Нет. — Полагаю, ты и не должна, — Реджина, пожалуй, стоит к ней слишком близко, но Свон и не думает отходить. — Мне не стало лучше от того, что ты ушла. Так что можешь продолжать постоянно зависать рядом. Если хочешь. Хочется сказать, что ей не нужно разрешение Эммы, чтобы остаться, и что она держалась подальше лишь из вежливости, которой Свон даже не заслуживает. Но вместо этого Реджина кратко кивает: — Хорошо. Возможно, я так и сделаю. — Ладно, — какое-то время они обе молчат, не зная, что делать, прежде чем Эмма спрашивает: — Ты когда-нибудь... ты жалеешь о том, что сделала? Реджина отвечает уверенно и буднично: — Иногда мне кажется, что да, — это явно не ответ, который от неё ждут, но это лучшее, чем она может предложить. — Ну, это начало. На короткое мгновение Реджина задаётся вопросом, что с ней будет дальше. Она так и продолжит следовать за Эммой, как жалкий потерянный щенок, пока однажды вовсе не исчезнет? Когда Свон разрушит проклятье, — теперь ясно, что это "когда", а не "если", — Реджина боится остаться в этом мире одна. Любая магия имеет цену. Ей стоило догадаться, что за проклятие ей придётся заплатить дорого. — Как Генри? — спрашивает она, зная, что ей нужно держаться от него подальше. В последние пару недель она могла лишь издалека наблюдать, как он идёт в школу. Ей нужно просто видеть его, знать, что с ним всё в порядке. Остальное время она наблюдала за Кэтрин и следила за Голдом. Она в курсе, что он подстроил пожар, рассчитывая на её смерть, как на неожиданную победу, но Реджина не пыталась уничтожить его. Это она оставила Эмме. — Генри в порядке. Ему лучше. Из-за него я позволила тебе вернуться. Это удивляет Реджину. — Правда? — У него есть новая теория. Он думает, что ты стала Злой Королевой, потому что тебе грустно. Он решил, что с тобой произошло что-то плохое. Больно по-прежнему, даже спустя много лет, и она мгновенно замирает. — Что-то произошло. По крайней мере, уж Эмма-то знает что-то о том, как держать чувства под замком. — Ты когда-нибудь расскажешь мне? — Когда-нибудь, — соглашается Реджина, и, кажется, её ответ успокаивает Эмму на время. Знать, что сын смог, наконец, начать понимать её, когда стало уже поздно, причиняет неожиданно сильную боль. Она не приходит к нему так, как приходит к Эмме, — с Генри она только невидимо и молча смотрит. Он ещё ребенок, а уже в терапии, и помимо прочего он мог отвергнуть её. Но, думает Реджина, может быть, когда-нибудь она заговорит с ним снова. Когда-нибудь она ему всё расскажет. Эмма обходит её и встает у кровати. — Ну, мне рано вставать, так что... — неловко намекает она. — Увидимся завтра? Реджина обнаруживает, что губы сами тянутся в крохотную улыбку. — Да. Увидимся.

***

Иногда, когда Реджина не с Эммой, она посещает могилу отца. Или то, что было по её словам могилой отца. Она стоит в пустом мавзолее и позволяет себе пройти сквозь пол, чтобы оказаться в помещении ниже, где ждёт стена, вся заполненная небольшими дверцами. Её собственное сердце хранится сверху слева самым первым. Оно больше не бьётся, но это не значит, что это навсегда. Она ведьма, причем сильная, и она не подвластна тем же правилам жизни и смерти, что обычные люди. Быть мёртвой не намного хуже, чем быть живой, и пока её сердце цело, смерть не окончательна. Если кто-то откроет дверцу, первую дверцу на этой стене, — кто-то, кто по-настоящему этого желает, — она вернется к жизни. В конечном счёте, ей даже не приходится уговаривать. Эмма отпускает небрежный комментарий, дурную шутку о том, что Реджина бессердечна, и вместо того, что съязвить в ответ, Миллс признаёт правду. — Погоди, — говорит Эмма, глядя на неё со своего водительского сидения, пока они патрулируют город. — Ты вырвала собственное сердце? Реджина пожимает плечами, будто в этом нет ничего такого, хотя на самом деле есть, и борется с дрожью, вспоминая, как это было. — Чтобы защитить себя. — Ага, и это сработало? Она смотрит на Эмму, вскинув бровь. — Лучше, чем ты думаешь. — Что это значит? Она вздыхает и резко произносит: — Это значит, Эмма, что если бы кто-то открыл коробку, где оно лежит, и пожелал вернуть меня к жизни, то я бы ожила. Но так как мои отношения с тобой и моим сыном значительно улучшились с моей смертью, то это вряд ли случится. Они не смотрят друг на друга, вперив взгляд перед собой, пока Эмма продолжает вести. — Я сделаю это, — произносит она. — Что? — Я сделаю это, — повторяет она так, будто принять это решение легче, чем выбрать, куда пойти на ужин. — Ты должна хотеть этого. Ты должна хотеть, чтобы я вернулась. "Этого не случится, — думает Реджина. — Невозможно". — Я хочу. Ради Генри. Ты заслуживаешь второй шанс ради него. Сторибрук был её вторым шансом. Вслух она этого не признаёт. — Ты откажешься от него? Снова? — Нет! — произносит Эмма, с силой сжимая руль. — Нет. Ты не можешь просить меня... мы что-нибудь придумаем. — Совместная опека? — фыркает Реджина. — Мы не разведенные лесбиянки, Эмма. — Он мне нужен. Думаю, это ты можешь понять. Тот факт, что Эмма единственная нить, которая связывает её с этим миром после пожара, заставляет её смягчиться от отчаяния в голосе Свон, вместо того, чтобы использовать это против неё. — Хорошо. Я не заберу его у тебя. — Тогда давай сделаем это, — говорит Эмма уверенно. — Давай поколдуем.

***

Реджина пробирается в свой старый офис, чтобы достать ключи, которые Сидни по незнанию счёл неважными и не припрятал. Он сменил декор офиса, — вышло ужасно, — и, если всё сработает, то Реджина с большим удовольствием сместит его с должности. Она отводит Эмму в свою секретную комнату ночью — такой вид магии лучше осуществлять в ночное время. Свон оставляет Генри с Мэри-Маргарет, сказав что-то про дела по работе и то, что она надолго не задержится. Прежде чем открыть замок, Эмма застывает с ключом в руке. — Всё, что мне нужно, это открыть его? — Открыть, достать из коробки... и подержать сердце в своих руках. Рука Эммы опускается. — Погоди. Ты не говорила ничего про то, что нужно будет его трогать. Реджина закатывает глаза. — Это тебе не мультяшная сказка, а реальная жизнь. Так нужно. — Ладно, — Эмма посылает ей тяжелый взгляд и снова подносит ключ к замку. Дверь легко открывается, и она достаёт золотую коробку с орнаментом. Её некуда поставить, поэтому Эмма опускает её на пол и наклоняется, поднимая крышку. Она смотрит на Реджину, которая пытается подбадривающе кивнуть. — Ты должна этого хотеть, Эмма, — говорит она, вдруг начиная нервничать. — Знаю, — отвечает Свон. Несмотря на очевидную брезгливость, она храбро тянется за сердцем и берёт его в свои руки, поднимаясь. Проходит пара секунд, прежде чем становится больно — ужасная острая боль, пронзает грудную клетку Реджины, будто её раскололи надвое, и Миллс понимает, что что-то не так. Ей не кажется, что она возвращается к жизни, скорее наоборот, что её разрывает на части. Она падает на землю, руками прижимая колени к себе. Это больнее, чем вырывать сердце, это больнее, чем смерть, и так точно не должно быть, она уверена. Она понимает, что кричала, потому что Эмма рухнула на пол рядом с ней с лихорадочным: — О Боже, Реджина, я не знаю, что делать, я не... я не знаю, что не так. Я хотела этого! Клянусь, я хотела этого, я не понимаю, что происходит. Я не... Прости, Реджина. Реджина, прости. Эмма плачет, и это абсурдно, Реджина просто хочет, чтобы она успокоилась. Она хочет, чтобы стало тихо. Эмма прижимает её сердце к телу одной рукой, а другой пытается её обнять. Реджина желает не быть призрачной. Ей хочется, чтобы к ней прикоснулись больше, хочется ощущать, что она не одна в свои последние мгновения существования, но пальцы Эммы проходят сквозь воздух и сила Реджины испаряется. Она никогда не увидит сына. Третьего шанса не будет. А потом вдруг ладонь Эммы смыкается вокруг её запястья, и невыносимая боль начинает утихать. Их взгляды встречаются, лица всего в паре сантиметров друг от друга, и они обе это чувствуют. Сердце Реджины бьётся. — Сработало, — произносит она, первой обретая способность говорить, пока Эмма помогает ей встать. Она смотрит вниз на своё тело, — мышцы, кровь и кости, — и остается твердой без усилий. Эмма, видимо, понимает, что держит в руках настоящее человеческое сердце, и вдруг бледнеет, будто её мутит. — О Господи, что мне с ним делать? Реджина ухмыляется и кивает в сторону коробки на полу. — Можешь положить обратно. — Но ты собираешься... ты собираешься вернуть его себе, да? — Свон наклоняется, кладет сердце в коробку и отряхивает руки, выпрямляясь и дрожа. — Не думаю, что ты хочешь на это посмотреть, верно? — Нет. Нет, ты права. Не хочу, — Эмма пялится на неё широкими глазами, а после, потеряв всякие приличия, сокращает между ними расстояние, толкая Реджину к стене и целует её. Поцелуй выходит ровно таким, каким Реджина себе и представляла. Она прижимает Эмму ближе к себе, одну руку опустив ей на спину, а другую на бедро. Через какое-то время Эмма отстраняется. — Реджина, ты вернулась из мёртвых! — Да, точно, — произносит Миллс, потянув уголки губ вверх в довольной улыбке. — Я рада, что ты догоняешь. — Как мы объясним это Генри? — спрашивает Эмма, наконец полностью осознавая, что они сделали. — Эмма, я была мертва, а теперь жива. Как мы собираемся объяснить это всем? — Точно, — её плечи опускаются. — Всем. — Но ты права. Сначала Генри, — Реджина поднимает золотую коробку с земли и закрывает крышку. — Нам пора к сыну.

***

Реджина держит сердце в коробке, пока они едут домой, а Эмма то и дело искоса кидает на неё взгляды, словно сердце вдруг может выскочить и испачкать салон машины. Этого достаточно, чтобы Реджине самой захотелось открыть крышку и отпустить его, но это кажется неоправданно жестоким. Какой бы безвкусной не казалась желтая колымага Эммы. А после, как если бы Свон и без того вела себя недостаточно странно, она убирает руку с руля и, накрыв ладонь Реджины своей, сжимает, словно та убежит, если Эмма отпустит. — Серьёзно, — пренебрежительно произносит Реджина, сжимая её руку в ответ. — Я здесь.