Это так не работает

Его мир давно уже раскололся на двое, на до и после, где «до» – это жизнь, а «после» – только существование. Можно было бы подумать, что возвращение Цзяня вернет ему равновесие, расставит все по местам и склеит то, что казалось стертым в порошок. Это так не работает. Чжань сжимает кулаки крепче, когда Цзянь врывается в его квартиру. Шумно втягивает носом воздух, когда Цзянь принимается шариться по его вещам. Прикрывает глаза и скрипит зубами, когда Цзянь смеется. Потому что нет в этом смехе ничего того, в чем нуждался. О чем вспоминалось и тосковалось. За что цеплялся, когда лучший друг исчез, и вселенная одного отдельно взятого старшеклассника схлопнулась в черную дыру, которая затягивала в себя и его самого. Раньше Цзянь умел смеяться всем телом, он смеялся дрожащими плечами и экспрессивно взмывающими в воздух руками; его смех загорался искрами в глазах и против воли заставлял улыбаться всех, кто был рядом. В этом было что-то удивительное и завораживающее, согревающее, как пылающий в камине огонь. И нужно отдать Цзяню должное – он очень неплохо отыгрывает себя прошлого. Его все еще много и все еще невпопад. Он все еще смеется громко и слишком часто – не к месту. Он все еще улыбается знакомо широко, выставляя свои белоснежные, ровные зубы напоказ. Он все еще. И это – не то. Совсем не то, к чему нутро тянется… нет, не тянется. Больше – нет. Прошло так много времени и так много за это время изменилось – мир не статичен, он не замирает и не стоит на месте, если один кусочек пазла пропадает из общей мозаики. Мир вокруг изменился – и Чжань изменился вместе с ним. В его мире Цзяню теперь нет места – он убедил себя в этом давно и надежно, в те дни, когда злости становилось больше, чем отчаяния и страха. Этому Цзяню нет места тем более. Этому Цзяню с его сухим, выжженным смехом, с его мертвыми глазами, в которых пустота и вакуум, в которых одно сплошное, оглушающее ничто, сколько туда ни смотри и как ни надейся хоть что-то вытащить наружу. Этому Цзяню с незнакомо стальными, резкими нотками в голосе, с улыбкой, которая временами больше напоминает оскал, с привычкой иногда замирать на месте и смотреть в никуда пугающе-отрешенно. Этому Цзяню, которому, кажется, в противопоказаниях прописали жизнь. И смех его петлей затягивается на шее. Чжань не совсем уверен, на чьей. Возможно, на шеях обоих. Это немного ошеломляет и порядочно заземляет, не давая скатиться в вспоминания и мечты о том, чего больше никогда не будет. Чего, возможно, никогда и не было. Цзянь всегда был очень тактильным, он льнул к чужому теплу – делился своим, прикасался, обнимал, и Чжань в какой-то момент начал понимать, что он просто нуждался в физическом подтверждении собственного не-одиночества. Стоило понять – и раздражение из-за этой настойчивости постепенно сошло на нет. Сейчас Цзянь стал куда тактильнее. Он лезет, а потом снова, и еще раз, и опять. Сначала Чжань пытается игнорировать, потом огрызается, после откровенно посылает. Теперь эти прикосновения вызывают вместо смутного раздражения – концентрированное омерзение. В них появилось что-то грязное и отвратительное, что-то, чего не было в том, другом Цзяне, прикосновения которого оставались чистыми и невинными, даже когда были кричаще-откровенными. Чжань борется с собой, борется с желанием сунуть два пальца в рот и выблевать, с желанием впечататься кулаком в такое знакомое, и вместе с тем абсолютно чужое лицо. Эту битву он проигрывает. Пока Чжаня выворачивает наизнанку завтраком, перед его глазами стоит мертвенно-бледное лицо Цзяня с его мертвенно-бледными глазами и мертвенного-бледными губами, которые разъезжаются в ленивой улыбке, почти-оскале, когда из его носа начинает течь тонкая струйка крови. Костяшки пальцев едва ощутимо саднит. Отвращением к себе внутренности саднит куда сильнее. Это становится их рутиной, потому что Цзянь, конечно же, не отваливает, сколько его от себя ни отталкивай. Он нарывается, он прикасается, он улыбается, он смеется, он вваливается в квартиру, как к себе домой, и, кажется, вполне осознанно провоцирует – а Чжань отвечает на это, впечатываясь в него кулаками. И это так напоминает ему среднюю школу, напоминает Хэ Тяня и Мо Гуань Шаня с их вечными перепалками, драками и горящими ненавистью глазами. Осознавать, что в то время как у тех двоих все отлично и прошлое давно осталось в прошлом – они с Цзянем деградировали до этого, довольно-таки горько. Чжань это ощущение игнорирует. Потому что нет. Просто – нет. Они не пара, у них никаких сопливых романсов на двоих – только школьные годы вместе, дружба, которая давно стерлась, истлела, и одно полузабытое, растаявшее в ночи признание, которое ничего не значит. Теперь, после всех лет порознь – не значит. Цзянь ничего не рассказывает – Чжань не спрашивает, почему, куда пропал, где был. Ему плевать. Ему только хочется, чтобы Цзянь пропал еще раз, чтобы теперь – навсегда. И Цзянь действительно пропадает. Его нет день – Чжань выдыхает. Второй – Чжань расслабляется. Третий – Чжань наслаждается тишиной. Проходит неделя – Чжаню плевать. Ему пустынно и тихо, и костяшки пальцев больше не ноют. Внутри, правда, что-то ноет – но это он научился игнорировать за те самые годы-порознь. А потом – ночь за окном и звонок в дверь. А потом – избитый, окровавленный Цзянь на пороге. А потом – руки, которые сами собой, на инстинктах тянутся и подхватывают заваливающееся вперед тело; прижимают его к себе. А потом становится невозможно игнорировать облегчение, прогоняющее свинец, в котором застыли на неделю внутренности. Позже Цзянь спит на его диване и во сне хмурится, все еще напряженный. Чжань какое-то время наблюдает за ним со стороны, а потом все-таки подходит ближе, присаживается на корточки; действует по наитию, не задумываясь, когда зарывается пальцами в волосы, и впервые за долгое время не может сдержать улыбку, коротко пробегающую по лицу – эти волосы все еще мягкие, как когда-то, как в те светлые, убивающе далекие дни. Чжань вспоминает другую ночь и давнее признание, такое чистое и искреннее, не-имеющее-больше-значения, а на самом деле – все такое же ключевое, важное; он наклоняется ниже, целует лоб, который ощущается так же, как и тогда – слишком холодный и немного влажный. На губах остается соль. Ставшее привычным за последние недели отвращение так и не появляется. В этом застывшем мгновении места ему не находится. И, возможно, больше никогда не найдется. Когда Цзянь начинает ворочаться во сне, Чжань аккуратно выпутывает пальцы из его волос и удивляет себя тем, что так и не отстраняется – но это и не нужно. Цзянь не просыпается. Только переворачивается на бок, в сторону Чжаня, сгибает ноги в коленях и подтягивает их к себе, сворачиваясь клубком. Напряженная морщинка между бровей разглаживается и он, окончательно расслабившись, начинает напоминать ребенка, отчаянно уязвимого, сломленного, нуждающегося. Того ребенка, которого Чжань когда-то встретил. Чжань смотрит на Цзяня, и что-то внутри надламывается, но тут же – срастается. Чжань смотрит на Цзяня и вспоминает сухой, выжженный смех, вспоминает пустые глаза, вспоминает привычку замирать и смотреть в никуда пугающе-отрешенно. И думает, что не ненавидит. Злится, бесится, не понимает. Ненавидит себя за то, что не выполнил собственную клятву и не защитил. Но его никогда не ненавидел и никогда не научится. Это так не работает. Чжань поднимается на ноги, идет на кухню, готовит себе крепкий кофе. Думает о том, что это – совсем не тот Цзянь, которого он когда-то знал. И в то же время так щемяще, так болезненно тот. Думает о том, что в этот раз Цзянь от него никуда не сбежит. Любой из Цзяней – прошлый, настоящий и тот, кем он станет в будущем. Вдруг дает о себе знать такое знакомое, полузабытое, но всегда жившее где-то на периферии желание уберечь. Защитить. Исцелить. Это работает так – Чжань не собирается второй раз Цзяня терять.