Дети Солнца

Что за древний гений создал первые часы и тем самым дал человечеству наглядное представление о времени? Ибо ничто не выразит его неуловимость лучше, чем песок или вода. Вот и теперь минуты складывались в часы, часы в дни, а те словно утекали сквозь пальцы. Чуть больше недели до обещанной Шоу атаки. Чуть меньше недели. Пара дней… На собрании, устроенном в вечер побега, было решено не высовываться без особой на то необходимости и сразиться с Шоу прямо на электростанции. Во-первых, его искали все силы полиции и армии и не могли найти, что уж говорить о кучке людей и мутантов, а во-вторых все чувствовали необходимость как можно лучше подготовиться к столкновению. Рейвен, у которой оказалась удивительная способность принимать чужой облик, училась превращаться в других людей. Поначалу у нее почти ничего не выходило, надетые личины уже через секунду-другую стекали, как вода, но понемногу перевоплощения стали получаться все лучше и лучше, и на четвертый день подруга спустилась к завтраку в своем прежнем виде. Чарльз немного растерялся, не зная, как к этому отнестись: с одной стороны она пыталась прятать важную часть себя, но с другой вряд ли можно винить человека в желании замаскироваться, если у того синяя чешуйчатая кожа. Впрочем, судя по тому, какой резкий взгляд бросил на нее в это утро Эрик, тот был решительно против подобных поступков. О нет, он наоборот считал, что мутанты должны гордиться тем, кто они, и старательно выставлять свою мутацию напоказ. Его взгляды оказались сродни позиции Шоу и отчетливо отдавали экстремизмом. На этой почве Чарльз не раз ввязывался с ним в споры: он был глубоко убежден, что мутанты ничем не лучше и не хуже людей, и всем им необходимо жить в мире и согласии. Но, странное дело, даже когда они ругались до хрипоты, ему совершенно не хотелось отделаться от Эрика раз и навсегда. Многие высказывания Леншерра вызывали оторопь, некоторые — откровенно пугали, Эрик в открытую игнорировал Мойру и Хэнка как представителей ненавистных сил правопорядка, а его шуточки над Рейвен балансировали на грани оскорблений, но необъяснимым образом Чарльза тянуло к этому человеку, который, не задумываясь, сметал со своего пути любые преграды: как рукотворные, так и живые. С ним было интересно, а стальной взгляд серых глаз удерживал не хуже цепей, и, лежа ночью в постели в темноте своей спальни, Чарльз старался не думать, чем вызвана эта неодолимая тяга. И Чарльз и Эрик тоже старательно работали над развитием своих способностей, а по вечерам устраивались в старой библиотеке, днем обычно оккупированной Хэнком. Северный Салем был слишком незначительным городком, чтобы в нем быстро восстановили электроснабжение, и потому комнату освещали лишь мерцающие огоньки свечей да алые языки пламени в камине. Обнаружилась и точка соприкосновения: оба, как выяснилось, любили шахматы. А поскольку серфить в интернете или смотреть кино без электричества было невозможно, то вечера они посвящали баталиям, разворачивающимся на клетчатом поле. Выигрывал обычно Эрик. — Почему ты так упорно прячешься за маской плохого парня? — не выдержал однажды Чарльз, продув третью партию за вечер. — Ты хорошо образован, разбираешься в литературе, искусстве, отлично играешь в шахматы, но ведешь себя, как какой-то бандит с района. Пару мгновений Эрик молчал, пристально глядя на него, а затем с равнодушным видом принялся расставлять фигуры. — Я и есть бандит. — Это неправда. — С чего ты взял? Ты совсем меня не знаешь, Маленький принц. Насмешливое прозвище, которое время от времени употреблял в разговорах с ним Эрик, заставило поморщиться, но отвлекаться от главного Чарльз не собирался. — Знаю достаточно, чтобы видеть: ограбление ювелирных лавок для тебя слишком мелко. — Ну так и Аль Капоне не сразу стал крестным отцом. — Эрик, я серьезно! Ты не преступник, как бы ты ни пытался убедить всех в обратном. — А может быть, все как раз наоборот, Чарли? — Эрик нехорошо прищурился. — Может, это ты пытаешься убедить себя, что я не так плох, как есть? Я грабил, продавал краденое и даже убивал. Последнее ты и сам видел и, помнится, был изрядно потрясен. Так что если ты надеешься, что я хороший мальчик, которого обманом завлекли в сети разврата, то ты ошибаешься. Я сам выбрал свой путь. — А что в конце? — Цель. — Эрик пожал плечами, поставил на доску последнюю пешку и сделал ход. — Месть? — Скорее, восстановление справедливости. Чарльз невольно поежился, до того ледяной сделался у Эрика взгляд, но все равно покачал головой. — Месть только множит зло, но никак не борется за справедливость. Это саморазрушение. — Возможно. Но меня не интересует, что будет после того, как я добьюсь своего. Хотя… Теперь, когда появились мутанты, я мог бы придумать себе занятие получше вскрытия сейфов. Как и ты. Чахнуть над книжками и рассматривать под микроскопом чью-то бездарную мазню — совсем неподходящее для тебя занятие. Особенно после того, как правительство открыло сезон охоты на мутантов. — Эрик, пожалуйста. — Не говори о том, чего не знаешь, Маленький принц. Твой ход. Пару мгновений Чарльз молчал, а затем передвинул свою пешку на две клетки. Разговор вовсе не закончен. Он видел непоколебимую уверенность Эрика, но обязан был попытаться донести до него одну простую мысль: продолжив двигаться тем же путем, однажды он уничтожит сам себя. Зло будет порождать зло, пока кто-то не решится разорвать эту бесконечную цепь. И прощение вовсе не признак слабости. К счастью, у него еще есть время, чтобы Эрик его услышал. * * * Будь у Эрика при себе календарь, он бы обязательно раскрасил завтрашний день в красный цвет. Встреча с Шоу, долгожданный момент истины, когда он наконец сможет поквитаться с ним за все. Если бы не внезапно нагрянувшие копы с армейскими, этот ублюдок уже был бы дохлее дохлого, но те помешали. Поначалу Эрик был вне себя от ярости, но сейчас, немного успокоившись, все сильнее склонялся к мысли, что это к лучшему. Знакомство с Чарльзом, Рейвен, да даже чертовой детектившей с ее очкастым подпевалой оказалось воистину судьбоносным. Нет, Эрик и до этого осознавал, что он далеко не единственный человек, оказавшийся наделенным необычными способностями, но ни разу не задумывался, что это значит. За годы поисков он привык ни с кем не сближаться. Стал волком-одиночкой, преследующим единственную цель. И тут внезапно сообразил, что действительно не один. Волею ли неведомых божеств, существование которых с таким упорством одни доказывают, а другие отвергают, или силою законов природы в мире появилось множество людей, сделавших следующий шаг по пути эволюции, и, ясное дело, тупое человеческое стадо отказалось их принять. Открыло охоту в стремлении уничтожить то, что считает угрозой, или овладеть чужим даром. И Эрик мог бы возглавить борьбу против человечества, стать защитником и вождем своих братьев и сестер мутантов. Для этого только требовалось выжить в схватке с Шоу. Открывающиеся перспективы были весьма захватывающими, но, странное дело, они совершенно бледнели на фоне того, что они могли бы сделать вдвоем с Чарльзом. Между ними не было и не могло быть ничего общего, они — любимый маменькин сынок, не знавший никаких бед, с родовым поместьем и длиннющей родословной в анамнезе и получивший от этого подлого мира все возможные щелбаны мальчишка-сирота — находились на противоположных концах прямой, и все же Эрика неодолимо влекло к его новому знакомому. Чистота и наивность Чарльза Ксавье притягивали познавшего всю грязь и подлость вселенной Эрика Леншерра, как положительно заряженный магнит притягивает отрицательный, и каждый вечер он исправно спешил в библиотеку, чтобы продолжить их бесконечную игру и бесконечный спор о добре и зле. Сперва Эрик думал, что дело в банальном стечении обстоятельств. Обретенный дар, преследование со стороны властей и общая цель как ничто способствуют сближению, но капля за каплей пришло понимание: он фатально ошибся. Истина оказалась куда сложнее и печальнее. — Эрик, пообещай мне одну вещь. Чарльз выглядел так, словно наконец принял какое-то важное для себя решение, и смотрел очень прямо и очень решительно. — Хочешь, чтобы я сделал вид, будто все твои коварные планы не написаны у тебя на лбу аршинными буквами? — попытался отшутиться Эрик, подозревая, что ни к чему хорошему такое начало привести не может по определению. — Нет. В конце концов, я без труда мог бы выиграть у тебя, если бы стал читать мысли. — Но это было бы против правил, не так ли, Чарли? — Так. — Чарльз переставил своего офицера на две клетки, дав прекрасный повод разделаться с турой, попутно загнав в угол королеву. — Но я не об этом. Эрик, я не знаю и не уверен, хочу ли знать, почему ты так ненавидишь Себастьяна Шоу, хотя не сомневаюсь, что у тебя есть для этого все основания. Я прошу одного: завтра не убивай его без самой крайней на то необходимости. Не совершай этой ошибки, пожалуйста. Длинные ресницы бросали на бледную кожу густые тени, в синих глазах отражалось пламя свечи. Эрик мог бы смотреть в них бесконечно, но есть вещи, отказаться от которых еще более невозможно. — Чарльз, ты не… — Нет, друг мой, это ты не понимаешь. Убийство Шоу станет последней каплей, после которой от прежнего Эрика не останется ничего. Прошу тебя, не переступай черту. Если это случится, я уже не смогу… Он умолк на полуслове, словно испугавшись, что сболтнул лишнее, но Эрику и не требовалось продолжение. Тишина и покой библиотеки, мягкое тепло виски, подспудное напряжение, вызванное ожиданием завтра, голос и взгляд Чарльза слились воедино, наконец, достигнув высшей точки, сдержаться после которой было уже невозможно. Не говоря ни слова, он поднялся из кресла, подался вперед, нависая над столиком, над стоящими на нем бокалами, свечами, фигурами на доске, впечатываясь губами в губы Чарльза. С силой, с яростью, с какой-то животной злостью, с которой делал все и всегда. В первый миг Чарльз потрясенно застыл, в голове промелькнула мысль, что вот сейчас он его оттолкнет или сделает что похуже, он же телепат, он вообще может заставить его пойти и удавиться, даже пальцем не шевельнув, но уже через мгновение теплая податливая плоть приглашающе приоткрылась, и Чарльз потянулся навстречу. Уверенные ладони мягко обхватили лицо Эрика, не давая отстраниться, его собственные губы обдало жарким дыханием, а затем их коснулся язык Чарльза. Это походило на танец и на борьбу одновременно. Каждый желал быть первым, желал вести партнера за собой и боролся за это право. Губы Чарльза были мягкими, но настойчивыми, они обхватывали, сжимали, ласкали, скрывая за своей обманчивой податливостью острую твердь зубов. Язык то толкался внутрь, стремясь хорошенько все исследовать и изучить, то легко касался губ, сталкиваясь с языком Эрика, жаждавшим того же. Вот только Эрик совсем не привык быть на вторых ролях и изо всех сил старался перехватить инициативу. Кажется, они так стремились сблизиться, слиться воедино, что толкнули стол, и фигуры на доске рассыпались, а парочка и вовсе упала на пол и закатилась куда-то под кресло. Кажется, они едва не устроили пожар, но свечи все-таки устояли, хотя, угоди они на ковер, это было бы еще полбеды — гораздо хуже, если бы они попали в бокалы с выпивкой. Кажется, они забыли, как дышать, но поразительным образом воздуха хватало, чтобы не разрывать прикосновения. В голове Эрика все перепуталось, только что он целовал Чарльза, чувствовал его губы, его руки, жар его тела, и вот уже он сам был Чарльзом, и его собственные руки сжимали его крепко, до сладостной боли, до синяков, а потом они опять менялись телами. Эрик даже не представлял, что поцелуй с телепатом может дать такой побочный эффект. А потом… …дверь в соседней комнате с треском распахнулась, стукнувшись об косяк. От неожиданного звука Эрик вздрогнул, и красивая ровная строчка в тетради оборвалась кривой линией, перечеркнувшей весь лист. Мама вскочила, обернулась, но из-за стены уже доносились чужие голоса. Среди них едва слышен был голос отца. Вот какой-то мужчина выкрикнул ругательство, потом еще одно, потом что-то хлопнуло, очень похоже на то, как падает, сорвавшись с крюка, свиная туша. Как-то раз Эрик видел такое на рынке, когда они с папой пошли выбирать индейку ко Дню благодарения. Мама рывком обернулась к нему, и на ее лице был написан отчетливый ужас. — Эрик, солнышко, тебе нужно спрятаться, — торопливо зашептала она. Просьба была странной, но он все равно послушно кивнул. — Вот и славно. Это такая игра. Давай, прячься в шкаф и сиди там тихо-тихо, как мышка, хорошо? А мы с папой поговорим с гостями и потом тебя найдем. Ты только не выходи, пока мы тебя не позовем, и ничего не бойся. Эрик кивнул еще раз, лба коснулись родные, горячечно-сухие губы, а в следующий миг его толкнули внутрь тесного гардероба, и дверца закрылась. Со щелчком провернулся ключ. Стало темно, только в щель между перекосившейся створкой и стенкой падал тонкий луч света. Не удержавшись от соблазна, Эрик приник к ней в тот самый миг, когда раздался глухой хлопок. — Нет! Ни разу в жизни он не слышал, чтобы мама так кричала. Она рванулась к двери, но та сама распахнулась, в комнату вошел незнакомый мужчина и коротко, без замаха ударил ее по лицу. Мама отлетела к столу, наткнулась на него спиной, упала, попыталась подняться, но мужчина не дал ей это сделать. Подойдя, он ударил ее снова, теперь уже ногой. — Зря ты не отсасывала своему мужику как следует. Глядишь, тот бы и копам стучать не стал. — Прошу вас… А затем опять раздался хлопок, мама дернулась и обмякла, а по ее лицу потекло что-то красное. Мужчина свинтил с пистолета, очень похожего на те, какие Эрик видел по телевизору, длинную штуку, убрал все в карман и, развернувшись, спокойно вышел… Наваждение схлынуло так же неуловимо, как и настало. Тяжело дыша, Эрик оперся о стол. Болело в груди, ломило виски, и опять десятилетний Эрик Леншерр стоял над убитой матерью, еще не зная, что в соседней комнате найдет тело отца. — Господи, Эрик. Прости меня, пожалуйста, прости. Чарльз смотрел на него расширившимися от ужаса глазами, а его лицо было мертвенно-бледным даже в свете свечей и пламени в камине. — Прости, я правда не знаю, как это получилось. Я помню, я обещал, и я бы никогда… — Все нормально, Чарльз. Остановить этот поток извинений было просто необходимо — в противном случае Эрик боялся, что его вывернет прямо здесь наизнанку. — Извини, но я лучше пойду к себе. Завтра… Сам понимаешь. Не дожидаясь ответа, он на ватных непослушных ногах выбрался из библиотеки, с трудом доковылял до спальни, рухнул на кровать, выудил из пачки последнюю сигарету и закурил. Завтра он убьет Себастьяна Шоу. Приготовься, мразь, черти в аду уже смазали маслом самую большую сковородку. * * * Ночь прошла в бесплодных метаниях между желанием спрятаться от случайно увиденного, засунув, точно страус, голову поглубже в песок, и броситься к Эрику, утешить, унять боль, постараться объяснить, что он должен отпустить Шоу, чтобы прошлое наконец отпустило его самого. Пару раз Чарльз, затаив дыхание, нашаривал в темноте дома разум Леншерра, но от него исходила столь мощная волна ярости, что он испуганно отступался. В конце концов, малодушие победило. А потом чернильная тьма побледнела, на светлеющем фоне неба вырисовались голые по случаю зимы деревья, комнату залило тускло-серым, в котором все предметы кажутся немного не из мира сего, и настало утро. Последнее утро. Несколько часов, и Нью-Йорк либо превратится в призрак, либо его жители так никогда и не узнают, что были на волосок от гибели. Чем оно может обернуться для него самого или Рейвен, или Эрика, или Мойры с Хэнком, Чарльз старался не думать. В конце концов, гадание на кофейной гуще еще никому не помогало. Когда он вошел в кухню, Рейвен была уже там. Бледная, осунувшаяся, с залегшими под глазами темными кругами, без слов свидетельствующими о бессонной ночи. Подруга с отсутствующим видом сидела перед полной кружкой кофе, явно позабыв о ее существовании и пребывая мыслями где-то далеко отсюда. На шаги Чарльза она никак не отреагировала. — Доброе утро. Вздрогнув, Рейвен подняла голову, слабо улыбнулась: — Привет, — и опять уткнулась взглядом в покрытую скатертью столешницу. — Переживаешь? — Чарльз и сам чувствовал, что его слегка подташнивает. — Ужасно. — Все будет хорошо. Сейчас он бы отдал все сокровища мира за то, чтобы самому поверить в собственные слова, но отступать уже было поздно, да и некуда. Нельзя кивать на соседа, ожидая, что он сделает за тебя всю неприятную и опасную работу, люди-то не виноваты, что тебе страшно совать голову в раскаленное жерло вулкана. Подруга неуверенно кивнула в ответ. Хэнк и Мойра появились почти одновременно, когда Чарльзу уже пытался завтракать, хотя кусок в горло лезть определенно отказывался. Выглядели они ничуть не лучше Рейвен и, пожалуй, его самого, но не менее самоотверженно налили кофе и взялись за тосты. — Давайте проговорим все еще раз, — предложила Мойра, отхлебнув из кружки черную, точно ночь, жидкость. — Чтобы никто не запутался. — Без Эрика? — Чарльз тревожно глянул на часы, но времени оставалось еще предостаточно. Ничего не случится, если они немного подождут. — Вот уж он точно ничего не перепутает, — фыркнул Хэнк. — Не хотел бы я оказаться в числе его врагов. — Не переживай, Маккой, тебе это не грозит. — Леншерр, точно подслушивал, появился в кухне в самый неподходящий момент. Как всегда тщательно одетый и подтянутый, излучая ледяное спокойствие, прошел к плите, налил кофе и принялся накладывать на тарелку омлет. — Что за рассвет живых мертвецов? — Всего лишь в последний раз хотим убедиться, что ничего не упустили. Ты как, с нами? — Мойра смотрела на Эрика зло и вызывающе, и Чарльз с трудом подавил невольный вздох. Леншерр не пришелся по вкусу никому, и винить в этом следовало исключительно его самого. С самого начала он вел себя так, словно попал в стан врагов, сделав единственное исключение для Чарльза и, немного, для Рейвен, хотя нормальные человеческие эмоции позволял себе только с ним. Поначалу Чарльз не понимал, чем вызвано такое исключительное расположение, хотя сам тянулся к этому обозленному парню со стальными глазами и бесконечной болью, но вчера… Вчера все случилось так неожиданно, что он просто потерял голову и, похоже, безнадежно все испортил. — А что здесь обсуждать? Наша цель — разделаться с Шоу, не дав тому устроить второй Чернобыль вкупе с Хиросимой и Нагасаки. Все. — Удивительно точное изложение нашей миссии, но мы все-таки позволим себе углубиться в подробности. Так, для общего успокоения. — Мойра чуть заметно качнула головой. — Итак, Эрик, Чарльз и Рейвен идут через главный вход первые, мы с Хэнком двинемся минут через пять следом. Там сегодня должно быть полно полиции с военными, так что нас с нашими значками без проблем пропустят. Рейвен изображает главного инженера, а твоя задача, Чарльз, прийти ей на помощь, если охрана заартачится. Шоу наверняка отправится к реакторам, поэтому… Чарльз практически не вслушивался в ее слова. Внезапно страх перед предстоящим делом, которое вполне может стоить им всем жизни, отступил, сменившись неодолимой до жжения тягой к Эрику. В голове то и дело всплывали детали вчерашнего поцелуя, губы Эрика на его губах, обжигающее дыхание, властные движения уверенных рук и всепоглощающая волна боли, когда он, потеряв контроль, случайно угодил в самое сердце тьмы. Чарльз помнил, что чувствовал, когда узнал о гибели мамы и отчима, но только теперь понял, что его горе и рядом не лежало с отчаянием ребенка, на глазах которого убили родителей. Эрик творил зло не потому, что ему это нравилось, а потому, что иначе не умел и не мог. Его словно зациклило на одной мысли, и он клал на алтарь мести все, включая самого себя до последнего вздоха. Он готов был умереть, лишь бы расправиться со своим злейшим врагом. Ночные метания показались смешными. Теперь Чарльз отчетливо видел, что у него остался последний шанс переубедить Эрика, спасти его от самоуничтожения, так разве это не стоит нескольких минут дискомфорта? Леншерра он догнал уже в холле, после завершения их своеобразного совещания, мысленно окликнул: — Эрик, — заставляя остановиться и обернуться. — Да, Чарльз? — Во взгляде серых глаз как никогда прежде чувствовалась холодная сталь. — Прости меня за то, что вчера так вышло. — Я, кажется, уже говорил, что ни в чем тебя не виню. Мы все еще не слишком хорошо управляемся со своим даром. И потом, Чарльз, давай оставим извинения на потом, сейчас, как сказала наша доблестная детектив полиции Нью-Йорка, у нас есть куда более важная задача. Голос Эрика звучал ровно, настолько ровно, что Чарльз понял: тот уже все решил, окончательно и бесповоротно. И все же он обязан был хотя бы попытаться, чтобы не ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. — Нет, Эрик, я хочу сказать, что теперь действительно понимаю, почему ты так ненавидишь Шоу. Понимаю, но не принимаю. Знаешь, несколько лет назад мои мать и отчим разбились в автокатастрофе. Как я ненавидел! Лучшего друга отчима — за то, что он продал им ту чертову машину, себя — за то, что не был рядом, не проверил, все ли в порядке. Я упивался ненавистью и считал, что только ярость и жажда мести дают мне силы, но потом понял, что это путь в никуда. Мы не выбираем того, что с нами случается, но можем выбрать, как на это реагировать. Случай дал тебе способности, друг мой, ты же можешь направить их либо на зло, либо на благо. Люди совершили ошибку, начав за нами охоту, Шоу решил воспользоваться ею в своих целях, так не опускайся до его уровня. Отпусти прошлое, переверни уже эту страницу и начни с начала. Чарльз не знал, что еще сказать, как достучаться, и замолк. Молчал и Эрик, молчал так долго, что Чарльз решил, что все его слова, все его горячее желание оказались бессмысленны и бесполезны, но когда он уже хотел уйти, что-то неуловимо поменялось. Взгляд Эрика смягчился, остро заточенный нож — коснись, и порежешься — исчез. — Я ничего не обещаю тебе, Чарли, но я попытаюсь. И это был лучший ответ, какой Чарльз только ожидал услышать. * * * — У меня такое чувство, будто вместо ног желе, — шепотом пожаловалась Рейвен. Парковка перед Индиан Пойнт оказалась забита под завязку, словно какая-то выставка ретроавтомобилей. Чарльз, едва они приехали, тут же принялся внимательно вслушиваться в чужие голоса в надежде, что Шоу удастся найти и перехватить до того, как тот проберется непосредственно на электростанцию, но пока ничего подозрительного не попадалось. Хорошо хоть полиция отнеслась к угрозе серьезно: судя по тому, что он слышал, окружающая территория была взята в плотное кольцо. — Забудь, что боишься, — внезапно открыл рот Эрик. — Все, что может случиться, будет когда-то, если еще будет, сейчас есть только дело, которое нужно сделать. Рейвен — вернее, сорокалетний грузный мужчина с большими залысинами — бросила на него удивленный взгляд, отчетливо сглотнула и кивнула. — Веди себя уверенно, не опускай взгляд, — продолжал Эрик неожиданный инструктаж. — Никто не имеет права заподозрить тебя во лжи. А еще лучше сама верь в свои слова, и тогда поверят другие. Чарльз, не прекращая прислушиваться к голосам, бросил на Леншерра косой взгляд. Интересно. Он это где-то вычитал или сам дошел? Впрочем, совет помог. Рейвен на глазах успокоилась, расправила плечи и куда более твердой походкой двинулась вперед. Вход на территорию электростанции щетинился рамками металлоискателей. Там же размещался и первый пост охраны — трое накачанных парней в форме с внушительного вида пистолетами и шоковыми дубинками, скользнувших по посетителям равнодушным взглядом, который тут же потеплел, стоило им узнать одного из ведущих сотрудников предприятия. — Доброе утро, мистер Чезвик. Как здоровье супруги? — могучий блондин с нашивкой, подтверждавшей, что он старший в смене, протянул руку для пожатия. Рейвен растерянно моргнула. — Все хорошо, спасибо, — мысленно подсказал Чарльз. — Спасибо, хорошо. — Еще мгновение помедлив, она пожала широкую ладонь охранника. — У меня сегодня гости, коллеги из Колумбии, вам должны были сообщить. — Секунду, мистер Чезвик. — Блондин быстро набрал что-то на клавиатуре компьютера, нахмурился, набрал еще раз. Ну естественно ничего там нет. — Э… Сожалею, мистер Чезвик, нам такой информации не поступало. — Разве? Проверьте еще раз. — Голос Эрика звучал лениво и властно, требуя безоговорочного подчинения. — Вам должны были сообщить сегодня утром, буквально за пару часов до нашего приезда. Стараясь действовать максимально осторожно, Чарльз нашарил разум другого охранника, накачанного афроамериканца с полным отсутствием волос на голове, скользнул глубже, опутывая его, оплетая невидимыми нитями и вкладывая вместе с ними нужную мысль. — Сэр, прошу меня извинить, — шагнул тот вперед. Блондин поднял на него хмурый взгляд. — Я сейчас вспомнил, утром действительно был звонок из приемной директора. — Да? А почему нет никакой информации в системе? — Не могу знать, сэр. Возможно, из-за происходящих событий. Продолжая удерживать чужой разум, Чарльз потянулся к сознанию блондина. Они уже достаточно засветились на камерах видеонаблюдения, пора и заканчивать. — Думаешь? Вот же черт, и как я не увидел. — Казалось, тот не верил собственным глазам, но противопоставить что-либо строчкам на экране компьютера не мог. — Приношу свои извинения, мистер Чезвик, господа. Проходите, пожалуйста. Эрик высокомерно кивнул, Рейвен выдохнула чуть дрожащее «спасибо». — Хорошего дня, — улыбнулся Чарльз, делая шаг внутрь. Пока что все шло по плану. * * * — Впечатляюще. Они шагали по петляющей среди по-зимнему тусклого газона дорожке, и Эрик старательно запоминал все, что видел. Перед входом в главное здание висел указатель с кучей стрелочек, но их интересовали реакторный зал и центр управления, куда стекалась вся информация о работе станции. Если Шоу собирается выполнить угрозу — а в его решимости после разрушения Сити Холла, как и в тупоголовости политиканов и военных, сомневаться не приходилось — он направится туда. Вот только он не может не понимать, что вокруг соберется небольшая армия, не говоря уж об охране такого опасного и важного предприятия, как атомная электростанция. Ну и как он собирается их обхитрить? — Нашел что-нибудь? Махина атомного реактора закрывала полнеба, вокруг слонялась тьма народа, большая часть которого — Эрик был в этом уверен без всякой телепатии — имела нашивки. И ни малейшего следа Шоу. — Эрик, не надо меня постоянно дергать. Поверь, как только я что-нибудь… Чарльз не договорил. Схватился за голову, сжимая виски руками, закусывая губу. — Что такое?! — Чарльз, ты в порядке? Длинно, дрожаще выдохнув, Чарльз отнял ладони от разом побелевшего лица. — Я не уверен, но, мне кажется, здесь есть еще один телепат. Это было… Словно я несся за сотню миль и на всем ходу впечатался в стену. Телепат? Эрик еще раз огляделся, но по-прежнему не заметил никого знакомого или чего-то хотя бы приблизительно подозрительного, да и испытанное во всяких передрягах шестое чувство молчало. Вот только… Пожалуй, это было вполне реально. А как бы еще Шоу пробрался на столь тщательно охраняемый объект через все кордоны и заграждения? Черт бы его побрал, эту кровавую скотину! И где только он успел раздобыть себе сообщника-телепата! Или… сообщников? — Я… Я попробую еще раз. Попытаюсь понять, где он находится. — Да уж постарайся. Они с Рейвен пытались делать вид, что что-то увлеченно обсуждают, чтобы не привлекать лишнего внимания, а Чарльз, сосредоточенно нахмурившись и прижав к виску пальцы, вслушивался в неслышимое. Что он слышит? Или видит? И как это вообще — читать чужие мысли? Вот с металлом все понятно, он повсюду и каждый миг ощущается горячей пульсацией под кожей, в мышцах, венах, сухожилиях. В самом сердце. А что мысли? Что это вообще такое? Как их уловить, измерить — мысль ведь нематериальна, верно? Хотя… Где-то случалось читать, что мысль — всего лишь результат электрических импульсов между аксонами или как-то так. Да какая, к чертям собачьим, разница! Важно одно — чтобы Шоу явился в свой будущий Освенцим и чтобы его получилось отыскать и уничтожить любой ценой, пока тот из перспективы не превратился в реальность. Почти любой. Эрик сам боялся себе в этом признаться, но с отрезвляющей горечью понимал: он готов убивать других, готов сдохнуть сам ради достижения цели, к которой стремился уже двадцать лет, но положить на это жизнь Чарльза Ксавье — парня, с которым и познакомился-то какую-то неделю назад, с которым у него не было и не могло быть ничего общего — не мог. От одной только мысли об этом тянуло и обрывалось что-то там, глубоко внутри, где, казалось, давно уже все было мертво. — Он там. — Чарльз указывал в сторону, на постройки неведомого предназначения. — У меня не получается прочесть мысли телепата, он меня не пускает, но понять, где он, я могу. И вряд ли его появление просто совпадение. — Согласен. Сообщишь детективше? На дорожке, протянувшейся между двумя энергоблоками, топталось с десятка полтора человек, то ли сотрудников электростанции, то ли подсадных копов, но это никакой роли уже не играло. Ничто больше не имело значения, потому что там был он, нелюдь, которую Эрик столько раз видел в кошмарах и которую едва не уничтожил, если бы не вмешательство полиции. Шоу с самым невозмутимым видом рассматривал ближайшую табличку с призывом соблюдать осторожность рядом с ядерным реактором, а вокруг вилась какая-то блондинистая фифа с ногами от ушей. Видимо, тот самый телепат, что мешал Чарльзу. — Эрик, пожалуйста. Мы должны только остановить его, остальное дело полиции и военных. Говорил Чарльз вслух или мысленно, Эрик не понял — весь его разум занимал один-единственный человек, остальное же отдалилось, ушло в сторону, сделавшись фоном наподобие белого шума. — Успокойся, Чарльз, я прекрасно все помню. Вот показалась в дальнем конце Мойра МакТаггерт в компании с неразлучным очкастым экспертом. Вот Шоу оторвался от таблички, бросил взгляд на часы — ах ты ж сволочь, что, у тебя график? Расписание на день, в котором на полвторого стоит массовое убийство, а на три часа обед в мексиканской забегаловке или китайском ресторанчике с неизменными бумажными фонариками и кошками на удачу? — обернулся. Эрику казалось, что стоит их взглядам встретиться, как грянет взрыв не слабее ядерного, но ничего не случилось. Все так же дул ветерок, спешили по своим делам люди, и вообще мир остался стоять в неизменном виде, только дремавшее до этого чувство опасности внезапно очнулось и завопило не хуже пожарной сирены. Первая вспышка показалось яркой и ослепительно белой, до рези в глазах. Эрик метнулся в сторону, сдернув за собой Чарльза, а тот Рейвен, скорее инстинктивно, чем по собственной воле. Пахнуло жаром, кто-то закричал, оглушающе взвыла сирена, запахло дымом и гарью. Чувствовалось, как нечто вторгается в разум, заставляя вязнуть в невидимой паутине не хуже мухи в банке с вареньем, но не мягко и осторожно, как Чарльз, а как неумелый взломщик, привыкший брать свое силой, а не мастерством. — Займись телепатом, а я попытаюсь сдержать Шоу. Иначе тут камня на камне не останется! Чарльз кивнул, и чувство, будто приходится двигаться сквозь желе, исчезло. Наверно, белобрысая телепатша была очень мощной или лучше владела своим даром, потому что взгляд Чарльза напряженно застыл, плотно сжатые губы побелели, а лоб перерезала морщинка, и все равно окружающие то нелепо дергались, явно намереваясь броситься врассыпную, то застывали. Странный эффект, словно кто-то играется с плеером, то и дело ставя запись на паузу, а потом включая снова. Впрочем, особо предаваться философским размышлениям было некогда — Шоу явно намеревался разнести все вокруг к чертовой матери. Кто сказал, что садовая скамейка — не оружие? Ничего подобного, особенно если выдернуть ее из земли и запустить в человека. Но и она не способна сопротивляться испепеляющему пламени чистой энергии в несколько тысяч градусов по Фаренгейту. Языки жара касаются кожи, а изнутри поднимается всепоглощающая ненависть к человеку, сломавшему жизнь ему и еще стольким людям, ломающему ее прямо сейчас. Да, Чарльз просил его проявить милосердие, не убивать, не крушить все окончательно, но как же это сделать, как удержаться, когда вот она — черная точка, начало всех бед, бездна, поглотившая счастливое детство обычного мальчишки Эрика из Южного Бруклина. Вот и идут в ход скамейки, бесчисленные баннеры с предупреждающими надписями на острых металлических остовах, ограды. Удар, еще удар. Отскочить в сторону, ощутив только, как жар, выгрызший сейчас в тротуарном камне приличную дыру, опалил кожу. А совсем рядом кто-то закричал и тут же захлебнулся криком, но оборачиваться некогда да и незачем, потому что глаз ловит Чарльза, тоже застывшего, напряженно дышащего, и на какую-то долю мгновения видно, как из носа, перечерчивая губы, стекает темная полоска крови. Во второй раз Эрик с ужасом убеждался, что Шоу все-таки сильнее. Его удары сыпались, как горох из прохудившегося пакета, а ему уже почти нечем было ответить. И все бы ничего, можно было бы отступить, вон туда, совсем недалеко, там как раз такие удобные металлические фонари, но Эрик отчетливо понимал, что Чарльз жив и цел до тех пор, пока Тень занят им. И от этого понимания становилось хуже, чем от осознания неизбежности проигрыша. А потом все закончилось в один миг. * * * Спутница Шоу оказалась сильной, очень сильной, и у Чарльза, занятого тем, чтобы защитить от нее себя, Эрика и Рейвен, почти не оставалось возможности смотреть по сторонам. Время от времени ему удавалось пробиться сквозь невидимую стену, по прочности сравнимую разве что с алмазом, и тогда люди вокруг начинали двигаться, но почти сразу его выбрасывало прочь, и все приходилось начинать заново. Рядом что-то взрывалось, горело, обдавало жаром, выла сирена, но отвлекаться было решительно некогда. В голове билась единственная мысль — стоит отступить, и Шоу их всех просто уничтожит. И Чарльз старался. Ради себя, ради Рейвен, ради ни в чем не повинных людей вокруг. Ради Эрика. Ощущения были, словно он в одиночку пытается сдвинуть многотонную махину самолета или египетскую пирамиду. Казалось, еще чуть-чуть, и в горящей огнем голове что-то лопнет, не выдержав напряжения, а потом виски пронзила особенно острая боль, и из носа потекло липкое, горячее. Этого только не хватало. Сколько он еще так протянет? С каждой секундой боль нарастала, тяжелая, пульсирующая, в сто раз хуже самой плохой мигрени. А потом она взорвалась сверхновой и… исчезла. — Чарльз! Крик и почти слившийся с ним взрыв вывели из оцепенения. Блондинка неподвижно лежала на земле, рядом, прикрыв голову руками, на коленях стояла Рейвен, а неподалеку дымилось то, что еще совсем недавно было крылом какого-то здания. Алмазная стена чужой воли исчезла, и теперь разум захлестывали волны паники, а поверх них, словно огромная зловещая птица, кружила ярость. Шоу и Эрика. Кажется, к ним со всех сторон бежали люди, в форме и без. Кажется, они что-то кричали, а вон, вроде бы, промелькнуло лицо Мойры, но Чарльз видел только, как в руках Шоу зарождается искорка света, формируется в небольшой светящийся шарик, который все растет, растет, а потом он сорвется с места, и ничего уже больше не будет. Никогда. Разум Шоу походил на какую-то хищную глубоководную тварь. Непонятно, почему подумалось именно о ней, но, даже просто удерживая его, Чарльз испытывал отвращение и острое чувство опасности. — У нас получилось, — не веря самому себе выдохнул он, а потом случилось непоправимое. Разметанные по округе металлические обломки взмыли в воздух, точно поднятые ветром бумажные обрывки, и Чарльз ничего, совсем ничего не успевал сделать. Эрик делал это так, словно управлял каждой малейшей частицей металла, не задумываясь. Полицейский и военные, совсем уже приблизившиеся, падали, Чарльз чувствовал их боль, но металл держал крепко и не давал им шанса сопротивляться, а он сам не мог остановить Эрика, потому что слишком выдохся, слишком болела голова, и он едва удерживал одного только Шоу. — Эрик, пожалуйста, не надо. Ты обещал. — Ты не понимаешь, Чарльз. — Эрик смотрел на него, и это опять был тот взгляд, что острее самого острого ножа, стальной, холодный, беспощадный. — Шоу никогда не остановится, и они — тоже. Нам придется бороться за наше будущее, и сегодня мы делаем первый шаг. Шоу опасный маньяк, он должен умереть, но мы вдвоем могли бы построить новый мир, в котором такие как мы займут достойное место. — Эрик, какой мир? Очнись! — Хотелось ругаться, хотелось орать, хотелось схватить что-нибудь тяжелое и огреть Эрика по пустой голове, чтобы он уже оставил свои безумные идеи и вернулся в реальность. Чтобы понял, что нет и быть не может никаких «нас» и «их», а есть только «мы», люди, какими бы разными они ни были. И даже Шоу, каких ужасов он бы ни успел совершить, имеет право на жизнь и справедливость. — Убийство никогда не приведет к миру. Оно ничего не даст тебе, а только сделает хуже. Пожалуйста, Эрик, не делай этого! Дернулась, попытавшись подняться на ноги, Рейвен, но Эрик одним легким движением руки отмел ее в сторону, надежно сковав металлом. — Прости, Чарльз, мне так жаль. Обломок ограды — такой маленький, не больше ладони в длину. А ведь можно отпустить Шоу, но почему же он не отпускает? Почему становится соучастником этого убийства и жертвой одновременно, чувствуя, как в живую плоть вонзается холодная сталь, прошивая насквозь адской, невероятной, ни на что не похожей болью? Осознание, что раз вызванная энергия не может раствориться без следа, пришло слишком поздно. * * * — По крайней мере, ядерной катастрофы удалось избежать. Мойра осторожно держала на весу перебинтованную руку, Хэнк и вовсе отделался парой царапин, но они оба были слишком далеко от эпицентра взрыва. Рейвен досталось куда больше, да и ему самому, хотя, если бы не Эрик, их сейчас просто отскребали бы от асфальта. То немногое, что размазало бы по нему тонким слоем. Поморщившись, Чарльз попытался устроиться чуточку удобнее. Болела раздробленная нога, да и обожженный бок саднило только так, несмотря на обезболивающее. Как Эрик ухитрился прикрыть их от взрыва, Чарльз так и не понял, просто когда чужая боль рассеялась, а ей на смену пришло понимание, что это конец, прямо перед ним оказались полные злости глаза Эрика и искривленный в каком-то животном оскале рот. Дальше были грохот, нестерпимый жар, боль — теперь уже своя — и блаженная пустота. В себя он пришел в машине скорой помощи. Болело все, словно его разорвало на тысячу крохотных кусочков. Стараясь не обращать внимания на накатившую панику и готовясь к худшему, Чарльз бросил взгляд вниз, но руки и ноги были явно на месте. Стало немного легче. Вскоре он уже знал, что Рейвен, Мойра и Хэнк тоже живы и относительно целы и здоровы, а вот Эрика нигде не было и следа. Мысль о том, что его больше нет, вызывала почти физическую боль. Дальше была поспешная поездка в больницу, операционная. Медики оказались завалены работой — взрыв получился неслабый, и количество пострадавших шло на десятки. А потом настала ночь. Боль притуплялась наркотическим дурманом, но заснуть не удавалось. В голову лезли чужие мысли, как тогда, в самом начале, когда казалось, что он просто сошел с ума, и Чарльз лежал, уставившись в потолок и не находя в себе сил даже попытаться закрыться от них. Голоса все шептали и шептали, сплетаясь в неразборчивую вязь, которая засасывала, словно болото, и Чарльз даже не сразу понял, что в палате есть кто-то, кроме него. — Ты как? — Эрик?! Резкая боль в боку и ноге заставила позабыть о любой попытке сесть. — Прости, Чарльз, что так получилось. — Эрик взмахом руки придвинул к кровати стул, опустился на него, отчетливо поморщившись. Разум резануло чужой болью, острой и едкой. — Я не думал, что взрыв все-таки будет. — Господи, ты с ума сошел! — Никаких видимых глазу повреждений Чарльз не заметил, но держался Эрик так, словно у него нещадно болела спина. Может, наплевать ненадолго на принципы? Он только проверит, убедится, что не случилось ничего страшного, и все. — Тебе нужна помощь врачей. — Обойдусь, не смертельно. Чарли, ты серьезно считаешь, что, накачав обезболивающим, мне дадут спокойной уйти? — Нет, но… — Вот именно. — Но если появятся осложнения, или вообще заражение начнется? У тебя наверняка есть открытые раны. — Мне не впервые, выпутаюсь. А вот связываться с копами никакого желания нет. Они и так на меня уже всех собак повесили. Ответ, что вполне справедливо, вертелся на языке, но сорваться ему Чарльз не дал. А потому что нет, ничерта не справедливо! Ему и самому пообещали неприятный разговор, как только он придет в себя — все-таки побег из-под стражи, а потом проникновение на охраняемую территорию Индиан Пойнт — вот только теперь Чарльз знал, что станет делать, если договориться по-хорошему не получится. Впрочем, он изо всех сил надеялся на здравомыслие властей и совсем немного на помощь Мойры. Но другое дело Эрик. — Послушай, Эрик, я много об этом думал и мог бы попытаться сделать так, чтобы в полиции… Забыли о том, что ты сделал. Слова давались с трудом, но просто взять и отпустить Чарльз не мог. Он буквально всей кожей чувствовал, как между ними вырастает стена. Да что уж там, уже выросла, ровно в тот миг, когда Эрик убил Шоу. — Не стоит. Копы, может, и забудут, а вот ты не забудешь никогда. — И что теперь? Больше всего хотелось кричать, биться головой об стены, залезть в эти чертовы перевернутые мозги и поставить там все на место, но он не станет. Пусть даже так сильно болит в груди от осознания, что он снова теряет, едва успев обрести. Нет, это было решение Эрика, и влиять на него Чарльз не имел никакого права. — Ничего. Штаты большие, а правительство вряд ли откажется от идеи взять всех мутантов под контроль. Мне это не нравится. — Значит, уезжаешь? — Да. — И куда думаешь отправиться? — ну пожалуйста, ну еще минуту, пусть только он не уходит. — Пока на Юг, а там видно будет. — Эрик? — Что? — Мы еще встретимся. Я верю. — Надеюсь, этого не случится, Маленький принц. Для твоего же блага. Они не поцеловались. Не обнялись. Даже не пожали руки на прощание. Эрик просто поднялся и вышел, оставив после себя чувство пустоты, а наутро пришла Мойра. — Знаешь, я поговорила со своим руководством, они не будут предъявлять тебе и Рейвен никаких обвинений. — Спасибо. А что с тобой и Хэнком? — Ничего. — Мойра пожала плечами и опять поморщилась. — По факту, нам вообще благодарность объявлять надо, без вашей помощи справиться с Шоу точно бы не получилось. — Нет уж, обойдусь без благодарностей. Мне достаточно того, чтобы меня и других мутантов просто не трогали. Повисло молчание. Мойра невидящим взглядом смотрела куда-то в стену, а Чарльз вспоминал, как несколько часов назад на этом же самом стуле сидел Эрик — человек, которого он встретил так недавно, который, оказывается, так много значил, и которого он успел так быстро потерять. — Знаешь, я, наверно, не буду доучиваться. — Вздрогнув, Мойра вопросительно посмотрела на него. — Мне сейчас это такой глупостью кажется — художники, картины, споры о том, кто что хотел этим сказать, студенческие гулянки. Сейчас, когда вокруг столько людей, внезапно обнаруживших, что у них есть сверхъестественные способности, и не знающих, как с ними жить дальше. Им нужна помощь, поддержка, а тут еще полиция, военные со своей охотой. И я вспоминаю, что чувствовал, когда начал слышать все эти голоса, и понимаю, как плохо другим. Ты считаешь, это глупо? — Почему? Мне кажется, помогать другим мутантам принимать и развивать свой дар — замечательная идея. — Надеюсь. Потому что это все, что я могу предложить. Ну или почти все, но идти по пути Эрика Чарльз не хотел и не мог. * * * Вставало солнце. Старенький, насквозь проржавевший универсал пробирался по заваленной брошенными машинами дороге на юг. Здесь, в Западной Вирджинии зима почти не ощущалась, разве что только часть деревьев сбросила листву. Впереди предстояли многие мили пути, но Эрик не сомневался, что они приведут его туда, куда нужно. Он всегда умел находить нужный путь, даже если поначалу не представлял, как это сделать. Цели, двигавшей им большую часть жизни, больше не существовало. Когда-то давно, сотни и тысячи лет назад ему казалось, что стоит расправиться с убийцей родителей, и все — мир рухнет, жизнь закончится. Что делать дальше, как быть? Ничего. Пустота, заставлявшая Эрика не слишком заботиться о том, чтобы уцелеть. Новой путеводной звездой мог бы стать Чарльз Ксавье, мальчик из особняка с кучей надменных предков и синими глазами, но они были слишком разными, чтобы из этого что-то вышло. Но теперь все изменилось. Он убил Шоу, и в то же время обрел новый смысл. Мутанты не станут подопытными кроликами уродов в погонах. Они — люди, а не крысы. Хотя нет. Они лучше, могущественнее, совершеннее людей, что бы там Чарльз ни говорил. И он это еще всем докажет. КОНЕЦ