Protege moi.

      Привык. Ли Хёкджэ привык к тому, что происходит в его жизни: постоянная суета, ответственность, тернистый путь служителя Богу. В свои тридцать два года он уже имеет за плечами небольшой опыт в полученном сане священника, о чём отзывается весьма скромно. Приход, к которому относится церковь, охватывает небольшой район Сеула, но всё равно прихожан достаточно много.       Кажется, такой способ повести жизнь по достойному пути заинтересовал Хёкджэ ещё в детстве. Ходить на службы вместе с родителями ему нравилось: простота и лаконичность их местной церкви просто заворожили юного Хёкджэ с первого взгляда, а мессы и таинства породили гору вопросов. На что-то находил ответ отец, иногда же приходилось беспокоить священника и спрашивать у него. Но тот не злился, наоборот, поощрял интерес Хёка к религии.       Шли годы. Маленький мальчик вырос и ещё больше укрепился в желании стать священником. Чтобы родители не беспокоились, он получил образование историка, что стало для него достаточно полезным опытом, а потом в самостоятельной, взрослой жизни поступил в духовную семинарию. Окончив её, молодой Хёкджэ встал перед серьёзным выбором: избрать путь уединённого, «чёрного» монашества или же проситься в «белое» монашество, учиться на священника и вместе с полученным саном устроиться в какой-нибудь приход. Не сказать, что у серьёзного и молчаливого молодого человека была потребность в общении, но себя в пустыне и тишине монастыря он видел с трудом, так что он заручился поддержкой преподавателей, которые порекомендовали его в собор Мёндон два года назад. С тех пор он и трудится в нём, получив сан священника буквально через десять месяцев работы.       Старшие священники то и дело положительно отзываются о нём, прихожане не скупятся на похвалу, но при всём этом Хёкджэ отличается удивительной скромностью, учтивостью и серьёзностью. Его достаточно часто ставят на исповеди, так как люди к нему тянутся. Мужчина их выслушивает, сопереживает, беседует с ними и направляет на светлый путь.       Даже вне собора на мужчине чёрная сутана*, которую он снимает только дома, в своей небольшой, мало обжитой и достаточно холодной квартире. Крупные окна с широкими подоконниками, закрытые плотными шторами, когда его нет дома, к стене приставлен диван, за которым притаился небольшой стол с парой стульев — и тяжёлое металлическое распятие на свободной стене напротив. Свет довольно тусклый, так как мужчину быстро начинает раздражать жужжание искусственного света энергосберегающих ламп. Этот назойливый звук мешает сосредоточиться во время молитв. Да и священнику больше нравится тёплый, желтоватый свет ламп накаливания, который походит на пламя свечи, рядом с которой крайне уютно читать Евангелие, неторопливо водя пальцами по старым страницам. Какие-то мелочи для уюта или даже цветы в доме отсутствуют. Первое Хёкджэ неинтересно, а на второе просто не хватает времени.       Что-то начинает происходить с полгода назад. Хёкджэ не может найти ту точку, с которой всё двигается как-то не так, как-то иначе. Сперва он воспринимает это сродни испытанию: начинает молиться ещё усерднее, вдумчивее относится к проблемам прихожан, уделяя приходу всё больше сил, но это не помогает. Кажется, это мучает его ещё больше, мешая спокойно спать, мешая бодрствовать.       Хёкджэ банально устаёт, истощает себя и ничего не может с этим поделать. Люди продолжают страдать, он не может помочь всем и сразу. Это начинает давить на его разум и неприятно колоть душу. Мужчина постепенно выгорает, что не могут не заметить старшие. Ему дают советы, которые не особо запоминаются — все понимают, что только он может идти своим путём, так что Хёкджэ поддерживают, но это не может излечить его тоску и опустошённость.       Несколько раз мужчина ловит себя на мысли, что он хочет просто покончить со всем этим, подразумевая вовсе не уход из сана. В уши словно постоянно нашёптывают, предлагая оборвать жизнь. Он борется с искушением, продолжая молиться о своём приходе, о живых и мёртвых, о мире и благополучии людей. А мысль в голове всё громче, всё назойливее.       Хёкджэ никогда не просит для себя. Нет, о прощении он молит постоянно. Не забывает и благодарить, за каждый прожитый день, за то, что жизнь ещё есть. Но не просит помощи со своим испытанием, считая себя недостойным обращаться с такой мелочью к Всевышнему. «В мире столько зла, это куда важнее…»       Но однажды священник не выдерживает. После своей привычной обязательной молитвы Хёкджэ, готовясь ко сну, устало вглядывается в ночное небо. Мужчина не задёргивает шторы в позднее время суток, чувствуя себя абсолютно спокойно при лунном свете. Холод и спокойствие звёзд всегда влекут Хёкджэ, как будто они могут открыть то, как справиться с его испытанием.       — У меня больше нет сил. Прошу Тебя, помоги мне вернуться на истинный путь, — тихо шепчет мужчина и медленно прикасается губами к бусине тёмных чёток, коротко выдыхая. Ответа не последовало (да и было бы странно надеяться на это), так что он бережно убирает чётки на стол и ложится на диван, с пустым выражением лица рассматривая белый потолок. Завтра снова нужно встать пораньше, чтобы подготовиться к проведению исповеди.

***

      На следующий день во время мессы Хёкджэ ощущает себя весьма странно. Он стоит на небольшом пьедестале, опуская голову к толстой книге, раскрытой перед ним, и пытается сосредоточиться на молитве за всех живых. Перечисляя в голове имена людей из списка для молебна, мужчина начинает вспоминать своих прихожан, известных ему священников, больных и здоровых, бедных и богатых людей. Но что-то начинает мешать на определённых именах, словно его не пускают, создают шум в голове, заставляют прерываться и рушить его концентрацию.       В очередной раз теряя сосредоточенность и нужный настрой, Хёкджэ оглядывает собор, пытаясь найти то, что мешает ему, и замечает позади прихожан огромного чёрного пса. Лоснящийся мех, большие, тёмные глаза, и приоткрытая пасть с крупными поблескивающими от огоньков множества свечей клыками. Пёс сидит и любопытно рассматривает священника в упор, шевеля торчащими ушами. В породах Хёкджэ не разбирается, но чёрное создание напоминает ему большую немецкую овчарку, разве что голова этой собаки немного крупнее. Мужчина хмурится на пару мгновений, но гонит нехорошую мысль из головы. Кого только порой пожилые люди не приводят на мессы с целью спасения. Часто приносят бедных, и почему-то помалкивающих, котов в полотенцах, а одна женщина даже принесла в сумке гуся. На это священники зачастую смотрят сквозь пальцы, лишь бы пушистые или крылатые прихожане шума не создавали. Вот и на этого кобеля Хёкджэ старается не обращать внимания, пытаясь вернуться к службе. Но как только он пытается прочитать очередное имя, пёс громко гавкает, и звук эхом разносится по собору, отвлекая мужчину. Хёкджэ делает глубокий вдох, собираясь с силами, и продолжает читать, но собака начинает лаять уже без остановки, подскакивая на лапы и гавкая в сторону священника.       — Прошу прощения, чья это собака? — не выдерживает Хёкджэ и задаёт вопрос, как только служба заканчивается. Прихожане начинают удивлённо озираться и вполголоса перешёптываться, непонимающе поглядывая на священника. К мужчине осторожно подходит дьякон и шёпотом вопрошает:       — Простите, отец Ли, но о какой собаке Вы говорите?       — Да вот же… — Хёкджэ указывает рукой в сторону, где сидит пёс, но натыкается только на пустое место. Собаки словно и не было здесь никогда. Мужчина оглядывает собор и виновато качает головой. Эта усталость до добра не доводит.       — Не важно. Наверное, мне просто показалось.       После прихожане, успокоившись после столь неожиданного вопроса, начинают выстраиваться в очередь для исповеди. Переодевшись в сутану, священник ступает к специальной комнате, в которой он и будет проводить таинство. Но, уже около самой очереди, Хёкджэ понимает, что его снова кто-то рассматривает, причём весьма пристально. Стараясь не выглядеть подозрительно, священник оглядывает очередь и натыкается на глубокий чёрный взгляд молодого мужчины практически в самом конце. Лениво поправляя густую тёмную чёлку, спадающую на глаза, прихожанин касается лица своими длинными пальцами, словно специально демонстрируя свою кожу удивительного молочного цвета. Замечая на себе взгляд Хёкджэ, мужчина расправляет плечи и кривовато улыбается, кивая священнику. Хёкджэ с удивлением отворачивается, отводя глаза, и заходит в комнату, усаживаясь около решётки.       Дальше прихожане сами решают, как им удобнее исповедовать свои грехи: стоя на коленях около решётки с другой стороны или же заходя в комнату и садясь на стул напротив мужчины, глядя ему в глаза. Мужчина внимателен к каждому прихожанину, вне зависимости от их выбранного способа исповеди. Он выслушивает их, освобождает от грехов, подсказывая, как лучше искупить эту тяжесть, и коротко беседует с ними, если у людей остаются вопросы. Всё как обычно, казалось бы.       Наконец, по ту сторону решётки оказывается очередной прихожанин. Хёкджэ не старается вглядываться через преграду, уважая решение того, кто перед ним.       — В чём ты хочешь покаяться, сын мой? — нараспев проговаривает мужчина, поправляя на лице крупные очки, которые он носит большую часть времени. Священник задумчиво крутит между подушечками большого и указательного пальца бусину чёток, находя в этом монотонном занятии способ успокоиться и сосредоточиться. Однако ответ прихожанина заставляет мужчину изумлённо встряхнуться. Он удивляет Хёкджэ своей самоуверенностью, такой неуместной здесь и сейчас, в таком святом месте.       — Мне не о чем каяться. Я ни о чём не сожалею.       — Тогда что привело тебя сюда? — Хёкджэ старается, чтобы его голос продолжал оставаться бархатным, мелодичным. Это всегда помогает. Такой тон располагает к себе людей, пробуждает на доверительное отношение. И, невовремя задумавшись, почему-то мужчина понимает, что сейчас с ним беседует тот самый прихожанин с тёмным взором. Хёкджэ старается не выдавать своей растерянности, но незнакомец всё равно как будто слышит его смятение, отвечая с еле слышным смешком:       — Я хочу поговорить, Ли Хёкджэ.       Обращение непривычно для него, Хёкджэ привык слышать в свой адрес только «отец» или «отец Ли». Полное имя обозначает какой-то кусок внешней, мирской жизни, которую он оставил. Но священник прощает мужчине подобное обращение, так как это сейчас не самое важное.       — Хорошо, сын мой. Что тебя беспокоит? — он предлагает начать разговор, а сам в это время приподнимает голову, коротко и беззвучно начиная молиться о том, чтобы Всевышний услышал эту блуждающую душу и подсказал ему верную дорогу к истинному, праведному пути. Ненадолго по ту сторону воцарилась тишина, словно незнакомец обдумывает что-то в своей голове.       — Прямо здесь? Хм, ну ладно, — Хёкджэ слышит в голосе насмешку, после чего едва заметный силуэт мужчины падает вниз, словно прихожанин повалился на пол. Встревожившись, священник поднимается на ноги и пытается рассмотреть хоть что-то через решётку.       — Вы в порядке? — он растерянно смотрит на дверь, готовый выбежать наружу и позвать людей на помощь, если мужчина ненароком потерял сознание или ещё что похуже. Но двинуться к выходу он не успевает.       — Обернись, Хёкджэ, — раздаётся тот же голос за его спиной и мужчина резко оборачивается, замечая в комнате того же прихожанина. Теперь священнику удаётся рассмотреть незнакомца получше. Его одежда достаточно тёмная, броская, но не полностью чёрная. Полуповседневный стиль, кажется, это так называется — зауженные брюки, открывающие щиколотки, изящный пиджак и свободная футболка с невысокой горловиной. Лакированные туфли, подошва которых обязательно должна была стучать каблуками, если бы мужчина проходил через всю комнату. Но незнакомец всё равно как-то бесшумно оказался здесь и сейчас сидит на стуле, любопытно посматривая на священника, отчего мужчине становится не по себе.       — Что за фокусы? Как ты вошёл сюда, сын мой? — Хёкджэ выдыхает, понимая, что прихожанин точно не прошёл через дверь, так как священник заметил бы это. Незнакомец приподнимает одну бровь и улыбается, коротко кивая, мол, догадаешься ли ты сам. И мужчина постепенно начинает понимать, что происходит.       — Изыди, демон! — он действительно становится поражённым, даже напуганным. Рука вздымается для крестного знамения, которое священник накладывает на себя снова и снова, не сводя взгляда с мужчины.       — Владычица, огради меня от злых бесов, искушающих меня! Аминь, — бормочет Хёкджэ как заведённый, отшатываясь к стене от испуга. Он никогда и подумать не мог, что бесы смогут пройти в собор. Это всегда казалось чем-то нереальным, ведь Господь защищает эти места, как утверждает их вера. Священник растерян, ведь сейчас перед ним не человек, а нечто иное, и это его действительно пугает.       Тем временем «бес» не торопится исчезать, не растворяется в воздухе с шипением, не превращается в страшное существо. У него не отрастают рога и не появляется хвост. Нет, мужчина продолжает сидеть на месте и с тихим вздохом наблюдает за паникой Хёкджэ.       — Ради Бога, успокойся. Я не бес и не дьявол. Такие не могут сюда пройти, и ты это прекрасно знаешь, — терпеливо проговаривает незнакомец, сцепляя пальцы рук в «замок» на своих коленях, и это отчасти действует на Хёкджэ. По крайней мере, бормотать молитвы он перестаёт, однако, по-прежнему не сдвигается с места. Мужчина затихает только потому, что тёмные силы, по его мнению, точно не будут использовать выражение «ради Бога», даже в случае богохульства.       — Тогда кто ты и что тебе нужно? — осторожно вопрошает священник, прекращая вжиматься спиной в холодную стену. Его руки оказываются на уровне груди, пока Хёкджэ нервно прижимает к груди свои чётки, снова начиная их быстро перебирать. Он видит, что незнакомец заинтересованно наблюдает за ним, но его сейчас это волнует меньше всего. Священнику нужно срочно успокоиться, пока он не решил окончательно, что всё происходящее — всего лишь галлюцинации. Незнакомец потирает шею длинными пальцами, не сводя со священника своего пристального взгляда. Хёкджэ снова становится неловко, как будто этот… это существо глядит сквозь него, пробирается куда-то глубоко, под сердце.       — Я не человек, как ты успел заметить. Но я был им. Это я поясню позже, а то запутаю ещё больше. Мне нужна твоя помощь, Хёкджэ.       Мужчина растерянно рассматривает «прихожанина» перед собой. На ангела из песнопений тот походит с трудом. Взгляд до безобразия нахальный, полноватые алые губы, горьковатая усмешка на лице, и густые волосы, обрамляющие это точёное лицо. Незнакомец напоминает какую-то изысканную статую из тёмного парка, освещённого лишь сиянием полной луны.       — Чем я могу помочь тебе? — священник медлит, наблюдая за тем, как ему мягко кивают, указывая на второй стул, чтобы Хёкджэ присел. И как раз вовремя, от слабости ноги действительно начинают подкашиваться, так что священник медленно подходит ближе и садится. Аккуратно поправляя низ сутаны дрожащими руками, он, однако, не сводит с гостя глаз. А тот не затягивает с ответом, чуть потянувшись вперёд, к Хёкджэ:       — Мне нужно, чтобы ты спас несколько душ.       Ответ окончательно выбивает мужчину из колеи. Он снимает и надевает очки несколько раз, снова пытаясь выяснить, не сон ли это. Но незнакомец так и сидит и ждёт его ответа.       — Почему именно я? — задаёт Хёкджэ первый вопрос, пытаясь понять происходящее. Мужчина в ответ лишь пожимает плечами, отвечая достаточно уклончиво.       — Потому что это ты. Так я могу на тебя рассчитывать?       — Я не могу сказать так сразу, мне нужно посмотреть, что я могу сделать, — задумывается Хёкджэ, с опаской поглядывая на незнакомца. В голове ворох мыслей, которые нужно каким-то мистическим образом разложить по полочкам.        — И всё-таки, кто ты такой?       Его вопрос опять игнорируют, воспринимая по-своему. Незнакомец протягивает священнику руку ладонью вверх, неспешно, но уверенно:       — Зови меня Хиним. Остальное я расскажу тебе в процессе. Дела сложились так, что попросить помощи мне больше не у кого, — черноволосый Хиним чуть покачивает головой, наблюдая за нерешительностью Хёкджэ. — Давай заключим сделку. Ты поможешь мне, а я…       — А ты заберёшь мою душу? — Хёкджэ не смог удержаться, чтобы не брякнуть первое, что пришло ему в голову. Слишком крепкая ассоциация с бесами. В ответ Хиним лишь начинает смеяться, хлопая себя ладонью по колену.       — Только если захочешь. Вообще, твоей душе было бы действительно безопаснее со мной. Но ты точно на это не согласишься. Нет, я взамен буду защищать тебя от всех возможных последствий.       Хёкджэ качает головой, пытаясь собрать мысли воедино. Этот странный… Хиним. Собака. Служба. Картинка понемногу начинает сходиться воедино, но легче от этого не становится. Ещё больше тайн, ещё больше загадок, неподвластных ему.        — Ты хочешь, чтобы я помог спастись нескольким душам, но при этом мешал мне во время мессы…       — Не за тех ты молишься, Хёкджэ, — уставшим тоном произносит Хиним, сжимая и разжимая пальцы рук, словно специально заставляя священника наблюдать за ним. — Позднее ты, может, сам это увидишь. Но сейчас считай, что я таким образом привлёк к себе внимание. Как это обычно говорят грешники? «Взываю к тебе»?       Священник хмурится, слушая это неведомое существо перед собой. Что-то его настораживает в этой «сделке», но любопытство в конечном итоге берёт вверх. С подобным мужчина ещё не сталкивался.       — Почему ты думаешь, что я соглашусь на такое? — Хёкджэ задаёт вполне логичный вопрос, пытаясь понять, с чем ему предстоит встретиться, ведь вариант ловушки он ещё не сбрасывает со счетов. Кто знает, на что способны бесы в своём желании очернить душу человека.       Хиним в ответ лишь улыбается и поднимается на ноги, поправляя на себе чёрную футболку:       — Ты уже согласился, Хёкджэ. Видал я служителей на своем веку. В тебе нет корысти. Просто подумай о том, что ты действительно спасёшь тех, кто сам позаботиться о себе уже не в состоянии, — тёмные глаза Хинима словно покрываются бледной дымкой, пока он упоминает о своей просьбе. Верно, Хёкджэ не интересует материальная сторона. Но также мужчина не верит и в то, что помочь в этой ситуации может только он, ведь если у душ и есть последний шанс, то спасти их от мрака может только Бог.       «А твой долг — помочь им услышать Его голос», — серьёзно напоминает ему голос внутри. И, хоть собеседник перед ним не шевелится, священник практически уверен, что в его голове говорит этот странный новый знакомый. Решаясь, Хёкджэ медленно кивает и вытягивает руку вперёд, складывая вместе пальцы и занося их над головой существа. Но тот тут же поднимается на ноги, не отскакивая от его попытки благословить пришедшего к нему прихожанина, хотя Хёкджэ всё больше думает о том, что видит его в первый раз, но и не наклоняя голову под руку.       — Вот и договорились. Остальное я тебе не только расскажу, но и покажу. Продолжай свою работу, я подожду тебя и мы кое-куда сходим, — поправляя ворот своего пиджака, таинственный Хиним разворачивается и вполне осязаемо выходит через дверь, оставляя священника с горой вопросов в голове.       — Господи, наставь меня, научи тому, что мне следует делать, — Хёкджэ растерянно осеняет себя крестным знамением, и шумно выдыхает, прикрывая глаза. Он всё ещё с трудом понимает, на что только что согласился. Священнику остаётся лишь уповать на то, что это действительно принесёт пользу страдающим душам.       От состояния задумчивого транса его отвлекает тихий шорох по ту сторону решётки. Следующий прихожанин ждёт своей исповеди. Покачивая головой, священник ослабляет давление пальцев на бусине чёток и поднимается, приближаясь к решётке. Долг велит ему продолжать своё дело.       Когда исповедь заканчивается, он выходит из комнаты порядком уставший, медленно оглядывая собор. «Может, показалось?» Но, как потом выяснилось, Хиним так и ждёт его всё это время в стороне, задумчиво рассматривая убранство собора. Хёкджэ действительно страшновато приближаться к черноволосому мужчине, но мысль о том, что тот находился в соборе во время мессы, да и сейчас стоит совершенно спокойно, наводит священника на то, что Хиним, скорее всего, не дьявол. А остальное Хиним обещал рассказать.       — Готов? Нам пора, — существо неспешно кивает Хёкджэ, когда тот подходит к нему, и направляется к выходу из собора, однако, не совершая крестного знамения. Хиним оборачивается только на то, чтобы посмотреть, идёт ли за ним священник. И мужчина действительно идёт за ним, остановившись около чаши с освящённой водой, чтобы покинуть собор по всем правилам. И таинственный Хиним не высказывает ни слова против, спокойно дожидаясь его на улице. Сделав глубокий вдох, Хёкджэ решается и выходит наружу, поравнявшись с новым знакомым:       — Так куда мы идём?       Ответ запутывает священника ещё больше, но он не протестует и идёт рядом с Хинимом, обдумывая услышанное:       — В больницу Асан.