Protege moi.

      — Так ты расскажешь, зачем мы прибыли сюда, сын мой? — по дороге к больнице оба идут в полном молчании, так что Хёкджэ понемногу возвращается в привычное расположение духа и снова начинает говорить, используя мягкий тон в голосе. Так и мысли приводятся в порядок, и внимание прохожих не заостряется на том, что священник разговаривает с пустым пространством перед собой. Правда, на Хёкджэ в принципе мало кто обращает внимание. Близится конец рабочего дня, все торопятся домой, к семьям. Люди проходят быстро, торопливо, почти не глядя по сторонам. Может, это и к лучшему. Хёкджэ, конечно, привык к тому, что его облачение всегда привлекает внимание к себе, но сейчас это точно лишнее. Его таинственного проводника тем временем подобный тон священника не злит, но реакция Хинима неоднозначна в своей странности.       — А давай ты перестанешь так себя вести и будешь звать меня просто Хиним? — задумчиво бормочет существо и коротко косится на шагающего рядом с ним священника, видимо, догадываясь, что этого не произойдёт. Хёкджэ попросту выработал в себе эту привычку и ему уже давно кажется, что она останется до конца его дней.       Священник поправляет воротник сутаны, ничего не отвечая на это предложение. Раздражение Хинима такое…  — «Осторожное», — Хёкджэ удалось подобрать нужное слово. Хотя ему, простому смертному, достаточно сложно судить о эмоциональном состоянии не пойми кого. К тому же мужчина вообще с трудом понимает, почему ему приходится следовать за этим странным существом без внятных от него объяснений. Невольно священник начинает хмуриться, и, видимо, это что-то да говорит его проводнику.       — Хотя бы прекрати думать, что я «существо». Я — Хиним. Коротко и ясно, правда? — примирительно произносит Хиним и останавливается, со вздохом наблюдая за тем, как от него ошарашенно отступает Хёкджэ, подавляя в себе желание снова ляпнуть «изыди». — Прости, но ты думаешь слишком громко. Да и не сын я тебе. Я существую уже много лет, так что я тебя значительно старше.       — Почему бы тебе не попробовать попросить помощи у другого духовника? Есть служители и поопытнее и способнее меня. Я бы мог порекомендовать тебе кого-нибудь, — священник начинает сомневаться, что сможет сделать то, о чём его просят. Уже столько правил, которые нужно запоминать. А что будет потом? Но его тираду Хиним не одобряет ни на йоту, неожиданно растворяясь в воздухе. Без лишних звуков, без прощания, без следа. Хёкджэ торопливо оглядывается, пытаясь понять, не кажется ли ему. Но ни за деревьями, ни у лавочек, ни за машинами на проезжей части Хиним не прячется.       — Слава Богу, ушёл, — мужчина облегчённо выдыхает, решая, что его оставили в покое. Он расправляет плечи и хочет перекреститься, чтобы поблагодарить Всевышнего за избавление от назревших было над его головой проблем, но, как оказалось…       — Никуда я не ушёл, Хёкджэ, — раздражённый и громкий голос, кажется, раздаётся в голове священника, что становится неожиданностью для него. Вздрагивая, Хёкджэ оглядывается снова и снова, уже не удивляясь тому, что на него косятся прохожие. К этому… Хиниму… сложно привыкнуть.       — Где ты прячешься, сын мой? — вопрошает он, добавляя обращение скорее по привычке, чем по любой другой причине. Священник не перестаёт искать Хинима взглядом, а голос в его голове тем временем крайне тяжело вздыхает.       — Ты же сам хотел, чтобы я исчез, верно? — интересуется Хиним, после чего голос в голове священника замолкает. Хёкджэ растерянно потирает шею, уже не зная, чего ожидать, но тем временем перед ним силуэт существа появляется вновь.       — Что с тобой? — тихо спрашивает священник, начиная медленно надавливать правой рукой на подушечки пальцев левой руки, соединяя их вместе в некий «замок». Обращаться к Хиниму, как к прихожанину, действительно сложно, учитывая то, что он вытворяет. Хиним тем временем расхаживает перед священником слева направо и обратно, как будто начиная нервничать. Мужчина обращает на это внимание, чуть нахмурившись. Даже если, как тот говорит, он существует уже много лет, привычка вести себя как человек у Хинима явно осталась. Это заметно хотя бы по тому, что он неосознанно обходит деревья и бордюры, хотя, наверное, может спокойно проходить сквозь них. Нет, точно может, судя по выходкам в соборе. Да и в облике человека Хиним ведёт себя практически безупречно, что Хёкджэ приходится признать. Если бы не резкие перемещения, священник самостоятельно не догадался бы о его сущности.       — Послушай, я понимаю, что всё это выглядит дико и очень странно, — Хиним оказывается совсем рядом, глядя в глаза настороженного священника. Хёкджэ слишком растерян сейчас, чтобы отступить назад, потому застывает на месте, вслушиваясь в речь Хинима.        — Я обещаю, что если ты откажешься — я больше никогда тебя не побеспокою впредь. И никто тебя не осудит за это. Ты ничем не рискуешь, — голос достаточно серьёзный, но то и дело проскальзывают нотки отчаяния. Хёкджэ замечает, как мелко подрагивают плечи проводника — Хинима потряхивает от волнения, словно вся уверенность ушла на то, чтобы привлечь внимание к себе. Сейчас же тот отчаянно цепляется за возможность… получить помощь для кого-то.       — Но я тебя очень прошу, не отказывайся, пока не увидишь всё своими глазами. Это здесь, в больнице. Пожалуйста, Хёкджэ, — Хиним заглядывает ему в глаза, взволнованно покусывая нижнюю губу, и священник нерешительно кивает. Он ещё успевает чему-то удивляться, как оказалось. После того нахального и уверенного образа в соборе Хёкджэ поражает эта мольба в голосе. Слишком яркий контраст для того, чтобы делать поспешные выводы. Священник тихо вздыхает, прикасаясь подушечками пальцев к своему лбу. В конце концов, он уже согласился, так что будет неправильно отказываться, хотя бы не посмотрев, с чем придётся иметь дело.       — Хорошо. Идём, посмотрим, что можно сделать.

***

      — Прошу прощения, Вас кто-то пригласил? Вы кто? — на четвёртом этаже больницы к ним спешит молодой доктор, поправляющий очки в чёрной оправе на своей переносице. Хёкджэ оглядывается и понимает, что это обратились к нему. Хинима здесь никто не видит, все смотрят только на него.  — «И как мне быть?»       — Это Ким Кибом, главврач детского отделения, — подсказывает ему существо, оказавшись за плечом Хёкджэ, причём правым, как священник подмечает для себя какой-то неуклюжей мыслью. Хёкджэ вздрагивает от неожиданности, но быстро берёт себя в руки.       — Доброго дня, сын мой. Я из собора Мёндон, — священник медленно наклоняет голову в приветствии, даря врачу снисходительную полуулыбку, и боевой настрой Кибома улетучивается практически тут же. Коротко кивая в ответ, он бормочет какое-то неразборчивое приветствие себе под нос и тушуется, подхватывая из рук проходящей мимо сестры бумаги с историями болезни, чтобы занять себя хоть чем-то в этой неловкости.       — Вау. Твоё «сын мой» действительно мощное, когда видишь его действие со стороны. И всех ты можешь усмирять, как котят? — с искренним уважением интересуется Хиним, высовываясь из-за плеча священника и любопытно поглядывая на всё происходящее. Хёкджэ совсем немного морщит лоб, еле слышно вздыхая. Это не так работает.       — Не совсем, — он аккуратно пытается шепнуть Хиниму в ответ, чуть поворачивая голову в его сторону, но забывает о том, что они здесь не одни. Даже факт того, что в отделении довольно шумно из-за расхаживающего вокруг медперсонала, не отменяет очень хорошей слышимости на расстоянии пары метров.       — Что Вы сказали, святой отец? — главврач перестаёт шелестеть бумагами и прислушивается, предполагая, что это обращаются к нему. Священник осекается и медленно качает головой, вспоминая, что общаться с людьми на темы, не связанные с религией, он, честно говоря, совершенно разучился. Ну и что ему делать сейчас?       — Нет, я ничего не говорил, — Хёкджэ рефлекторно торопится с ответом, понимая, что из ситуации нужно как-то выходить. Идей нет от слова совсем, Хиним тоже помалкивает, видимо, думая о чём-то своём. Но его невольно выручает медсестра у стойки регистрации. Та с самого начала поглядывала на них с явным интересом, что священник заметил практически тут же, но не придал этому значения. Он не знает, как с одним человеком поговорить, а тут уже с двумя сотрудниками взаимодействовать. Хёкджэ даже понятия не имеет, что они здесь ищут.        — «Ну и?..» — он пытается поторопить Хинима с подсказкой, но проводник, кажется, потерял связь с реальностью, совсем не реагируя на призыв Хёкджэ.  — «Потрясающе, просто потрясающе…»       Тем временем, пока священник пытается привлечь внимание существа, которое видит только он, медсестра заспешила к нему и недоумённому Ким Кибому. Поравнявшись с мужчинами, она вежливо кланяется Хёкджэ и тут же тянется к нему с взволнованным выражением лица.       — Если уж и Вы пришли посмотреть на чудо, то оно точно существует! — благоговейно восклицает женщина, всматриваясь в немного смущённое лицо Хёкджэ, который старается оставаться спокойным. Так принято. Он сильнее, когда источает умиротворение.       — Серьёзно? — насмешливо фыркает Хиним за его спиной, однако не протестует против такого мнения. Священник чуть было не вздрагивает от голоса существа, но умело обыгрывает своё резкое движение удивлённым выражением лица. Один журналист в своей статье верно подметил, что служители Церкви — врачеватели душ, а, значит, и хорошие психологи. В какой-то мере Хёкджэ с ним согласен. К ним часто обращаются за советом, выговариваются, просят утешения и слов поддержки. Потому, со временем, приходит некое понимание, база того, как ведут себя люди, какие модели поведения более приемлемы, и как лучше всего следует подать себя священнику. Звучит не слишком волшебно для общепринятого стереотипа «святого отца», правда?       Хиним тем временем демонстрирует своё нетерпение, начиная нервно топать ногой о пол. И не сказать, что звук раздражающий для Хёкджэ. Скорее, дело в том, что любые звуки, создаваемые проводником: его походка, его речь, движения, действия — всё это слышит только священник. И, признаться, это порядком отвлекает от реальности. Можно случайно запутаться, где настоящее, а где — лишь видение.       — Глупости это всё, Юри! Прекрати выдумывать, — хмурится Кибом, видимо, выслушивая это уже не в первый раз. Но точно понять это Хёкджэ не успевает, так как медсестра абсолютно спокойно отмахивается от главврача, не боясь его недовольного выражения лица, после чего доверительно улыбается Хёкджэ, пытаясь взять его за руку и повести за собой.       — Идите со мной, я всё Вам расскажу.       — Иди за ней, — Хиним уже оказывается сбоку от священника и нетерпеливо дёргает его за локоть, сдавливая пальцами ткань сутаны, отчего тёплая ладонь Хёкджэ оказывается в руках женщины, как будто он даёт своё согласие следовать за медсестрой. Сопротивляться поздно, так что он крайне невозмутимо движется следом за ней, пока Кибом провожает священника ошарашенным взглядом. Такого в его отделении ещё не было.       — Вот люди говорят, что глупости всё это. А я уверена, что права, — женщина останавливается около палаты закрытого режима, через окно которой можно рассмотреть совсем маленьких детишек, в среднем до шести лет. Каждый в своей кроватке, без родителей, без возможности принять удобную позу из-за многочисленных проводов, капельниц, аппаратов поддержки дыхания — тяжело больные малыши. Хёкджэ подходит совсем близко к окну и кладёт руку ладонью на стекло, не в силах подобрать хоть какие-то слова.  — «А я ведь должен что-то сказать, правда?»       — Час посещения уже закончен, потому здесь так тихо, — поясняет женщина, видимо, думая, что священник молчит из-за того, что отсутствие переживающих родителей кажется ему странным. Но, честно говоря, Хёкджэ не успевает задуматься над этим, так как его взгляд практически прикован к этим тоненьким худым ручкам и усталым лицам детишек.       — У многих малышек тяжёлые процедуры, поэтому мы вводим обезболивающее, чтобы они могли отдыхать, — тихо рассказывает медсестра. — Но большие дозы препаратов им нельзя, поэтому посреди ночи действие обезболивающего обычно заканчивается. Тогда малыши начинают плакать от боли.       Хёкджэ не понимает, почему ему это рассказывают. Он внимательно смотрит на детишек, и у него болезненно сжимается сердце. Становится трудно дышать от ощущения несправедливости. Конечно, мужчина знает, что такое бывает: его долг посещать подобные места, успокаивать отчаявшиеся души, но чтобы такие малютки… За что эти крохи заслужили столько боли? Дети все безгрешны перед Всевышним, пока не начинают сами отвечать за свои решения во взрослой жизни. Так почему Он допускает такое? Хёкджэ не позволяет себе задрожать, но неутешительные мысли снова лихорадочно мечутся в его голове. Вокруг горла всё туже затягивается петля, которая ощутимо впивается в кожу. Не первый день он борется с внутренними противоречиями, но эта картина никак не способствует его возвращению на истинный путь.  — «Почему они, Боже?..»       Плотная пелена тяжкого груза на плечах неожиданно начинает ослабевать. Мужчина не делает ничего, но, тем не менее, ощущает, как его душу накрывают сверху чьей-то холодной ладонью. Тёмный взгляд Хёкджэ проясняется от этого, и он жадно вдыхает через приоткрытые губы, словно его только что окунули в ледяную прорубь, и сейчас кровь разгоняется по венам.  — «Нет, не кровь…» Удивительное, уже практически забытое ощущение покоя разливается по телу.       Так странно: прикосновение холодное, а внутри — тепло. Священник невольно расслабляет свои плечи, и позволяет лицу снова принять мягкое выражение. Ему стыдно, что на него, недостойного милости, обратили взор, но душе сейчас настолько спокойно, что грешные мысли исчезают сами собой.  — «Слава тебе, Господи. Неисповедимы Твои пути».       — Разобрались? — нетерпеливый голос Хинима раздаётся совсем рядом, практически около уха Хёкджэ. Тот вздрагивает от неожиданности, отвлекаясь от этого удивительно успокаивающего ощущения, а холодное прикосновение тем временем заканчивается. Но он благодарен и за это.       — Не отвлекайся, Хёкджэ, а то всё прослушаешь, — черноволосый проводник становится всё настойчивее, увереннее. Он вертит головой, рассматривая проходящих мимо людей, и Хёкджэ начинает казаться, что тот лично задушит любого, кто попытается отвлечь их своими вопросами:       — Ты смотришь, но не так глубоко, как нужно.       Священник растерян. — «Хочешь сказать, ты привёл меня сюда не из-за них?» Хёкджэ смотрит на маленькие кроватки — и не получает ответа на свой вопрос. Значит, он прав, и пусть этот самоуверенный мужчина не делает вид, что не слышит его мысли. Тактика Хинима: отвечать только на угодные ему вопросы, не возымеет успеха, по крайней мере с Хёкджэ уж точно.       — … и вот я вышла на ночное дежурство два месяца назад, — взволнованно рассказывает медсестра, рассматривая палату с непонятным для Хёкджэ волнением, которое она пытается скрыть, но без особого успеха. — Подготовила нужное количество обезболивающего, у каждого ребёнка своя доза. И… тишина. Никто не плачет. Я даже не поняла сперва, что уже утро настало. Всё сидела и ждала, пока кто-нибудь заплачет.       Хёкджэ понимает, что добрая женщина подбирается к самой сути разговора, и одёргивает себя, начиная слушать намного внимательнее. Но медсестра не замечает его оплошности, продолжая свой рассказ:       — То же произошло и на вторую ночь, и на третью. Признаться, мы до сих пор не понимаем, как малыши спят по ночам так спокойно. Но я знаю, только мне никто не верит, — она доверительно наклоняется к священнику, торопливо оглядевшись перед этим, и переходит на мягкий шёпот:       — Им по ночам кто-то поёт. Никто мне так и не поверил, а я подслушала. Поёт какой-то молодой человек, и голос такой дивный…       — Возможно, Вам просто показалось… — священник старается не выглядеть недоверчивым. Напротив, он всем своим видом старается вселить женщине уверенность в своих словах. Порой людям кажется, такое бывает. Вот он сам до сих пор не определился, не глюк ли этот мужчина, маячащий за его спиной. Но медсестра, напротив, начинает яростно мотать головой, не слушая Хёкджэ.       — Говорю Вам, святой отец, нет! Конечно, камеры наблюдения ничего необычного не показали. Но я-то знаю! К малышам каждую ночь кто-то приходит и поёт им. И они спокойно спят до самого утра, — медсестра взволнованно смотрит на Хёкджэ, нервно дёргая себя за рукав медицинской формы. — Скажите, Вы поэтому пришли, да? Им помогает ангел?       — Ну какие ангелы, Юри! Марш за работу, — бурчит вовремя подошедший Кибом, освобождая Хёкджэ от необходимости отвечать, и выпроваживает женщину, вежливо кланяясь священнику. — Простите её за глупые мысли, святой отец. Зовите, если что-то понадобится.       — И… что ты думаешь о нём? — тихо спрашивает Хиним, когда доктор отходит от них по своим делам. Обходя Хёкджэ, он прикасается рукой к стеклу, однако, не оставляя следов на нём.       — О Ким Кибоме? — уточняет Хёкджэ, невольно оборачиваясь, чтобы посмотреть, не обращает ли кто внимания, что он разговаривает с пустотой. — Это достаточно серьёзный врач, и я думаю, что…       — Нет конечно, Хёкджэ! — Хиним обречённо стонет, чем заставляет священника немного растеряться. Хёкджэ не скрывает, что он не может составить в голове общую картину того, что пытается сказать ему проводник, и, видимо, тот это быстро понимает, так как подаётся вперёд и тычет пальцем в точку на стекле перед лицом священника:       — Я же сказал, смотри глубже.       С сомнением покосившись на существо, Хёкджэ решается и послушно вглядывается в обстановку палаты, в этот раз замечая кое-что необычное. То, что он умудрился пропустить мимо своего внимания в первый раз — это фигура молодого человека, устроившегося на подоконнике. Укрываясь своими серыми крыльями, как одеялом, парень мирно дремлет, высовывая между крупными перьями свой аккуратный нос и грея под солнечными лучами пушистую рыжую макушку.       — Это… — священник поражённо качает головой, но Хиним прикладывает палец к губам, мол, помолчи и смотри. Хёкджэ затихает, продолжая рассматривать парня, который тем временем просыпается: заплакала маленькая девочка. Юноша тут же спрыгивает с подоконника, а священник тем временем получает возможность разглядеть незнакомца получше. Достаточно мягкие черты лица, невысокий рост и удивительная хрупкость — самые подходящие слова, которые возможно только подобрать к этому парню. Он складывает за своей спиной крылья, такие большие, что даже одним можно надёжно укутать юношу, как тёплым пледом. Хёкджэ невольно задерживает дыхание, наблюдая, как парень подходит к кроватке плачущей девочки и садится рядом на холодный пол. Касаясь пальцами её маленькой ручки, незнакомец начинает поглаживать малышку по запястью, что-то тихо проговаривая ей на ушко.       — Это Мин, он из «падших», — тяжело вздыхает Хиним, не скрывая удивительную теплоту в своём голосе. Хёкджэ осторожно поворачивает голову набок, искоса наблюдая за тем, как мужчина не сводит взгляда с парня, который убаюкивает маленькую девочку. Тот без тени усталости на своём лице обеспокоенно смотрит на малютку, сидя около её кроватки до тех пор, пока девочка не начинает снова засыпать.       — Кто такие «падшие»? — шёпотом спрашивает Хёкджэ, словно боясь нарушить хрупкий сон этих крох. На его глазах творится самое настоящее волшебство, которое, в отличии от фееричного «выхода» Хинима в соборе, не пугает священника. Но вопрос остаётся в силе, и каким-то чувством он понимает — ответ будет отличаться от привычной ему позиции, от твёрдых истин, которые он знал и к которым он привык.       — Падших не принимают ни в аду, ни в раю, — усмехается Хиним, нервно пожимая плечами. — Для вечного огня не нагрешили, а в сад Эдема не пускают, так как считают, что такие люди не прожили положенный срок. А чтобы не нарушать правил, приписали грехи на их души.       В голове священника ворох мыслей от услышанного. Он рассматривает доброе личико Мина, излучающее вполне искреннюю заботу о детях, и изумляется всё больше. Ну что тот мог сделать такого, что ему теперь нет покоя ни в вечной тьме, ни в свете рядом с Господом?       — Мин самый молодой среди таких. Обычно души исцеляются в чистилище, после чего могут переродиться и завершить свой путь в новой жизни, — поясняет ему Хиним. — Но есть те, кого не пускают даже туда… по разным причинам. Потому искупить повязанные им грехи падшие не могут.       — Но… что он сделал? — выдыхает мужчина, переступая с ноги на ногу. Мин, видимо, замечая краем глаза движение за стеклом, поднимает голову и смотрит на Хинима и Хёкджэ. Не удивляясь, что священнику кажется весьма странным, юноша осторожно машет им свободной рукой, состроив виноватое выражение лица. Он сейчас немного занят.       — Славный малый, — Хиним кривит губы в ухмылке, кивая юноше в знак приветствия. — У него чудесный голос, честно говоря. При жизни он вечно ходил по кастингам, хотел дарить свои песни людям, вселять в них надежду.       Рассказывать проводнику явно нелегко, он то и дело берёт паузы, как будто Хиниму нужно дыхание между фразами:       — Один мужчина представился продюсером, набирающим молодых ребят для новой музыкальной группы. Ему пригляделся Мин. Слово за слово, он и не заметил, как остался с продюсером один на один. Когда ему намекнули о том, что добиться успеха можно, если лечь под толстого, обеспеченного мужика, Мин, конечно же, отказался, так что его взяли силой.       Хёкджэ страшно это слушать, но он не просит Хинима замолчать. Мужчина сам спросил, что случилось, так что отступать поздно. Священник не понимает, как такой ужас смог вытерпеть этот улыбчивый человечек. Но разгадку ему преподносят практически на блюдечке, разве что бантиком не перевязав для красоты. Зачем украшать суровую правду яркой облицовкой?       — Его изнасиловали, а потом убили. И знаешь, почему он не смог переродиться? — Хиним расстроен, он хмурится и качает головой, бессильно сжимая и разжимая руки в кулаки. — Ему приписали «зависть». Как будто он позавидовал известным певцам, и только из-за этого всё произошло.       — Но это же неправда? — уточняет Хёкджэ, с сомнением поглядывая на проводника, а Хиним вскидывает голову, мрачно рассматривая священника в ответ.       — Конечно, нет! Ты посмотри на него, ну какой из него завистник?       На удивление, священник с ним согласен, пока он продолжает наблюдать за парнем с крыльями. Он бы тоже никогда не поверил в то, что этот заботливый и сопереживающий детям парнишка, чуть ли не излучающий свет и надежду, может кому-то завидовать. Однако, Хёкджэ всего лишь человек. И Мин, так или иначе, тоже был всего лишь человеком.       — Так это ему ты хочешь помочь?       — Да, и ещё нескольким душам, — уклончиво кивает Хиним, не вдаваясь в подробности. Становится ясно, что какую-то часть информации проводник пока тщательно оберегает.  — «Но почему?» Хотя Хёкджэ понимает «почему». Он сам практически несколько минут назад был готов сдаться, попросить выбрать кого-нибудь другого. Наверное, на его месте священник поступил бы точно также.       — Так ты поможешь им? — спрашивает Хиним, но Хёкджэ не говорит «да» сразу. Если он действительно в это ввяжется… кстати об этом.       — Если я приму условия твоей сделки, как мне помочь ему и другим? — вопрошает священник, а на лице Хинима проскальзывает тень мягкой улыбки. Мужчина снова чувствует себя так, будто он сморозил глупость.       — Просто делай то, что умеешь, Хёкджэ. Поручись за эти души перед Богом. Отмоли их и отпусти переродиться. Они давно это заслужили.       Священник еле заметно качает головой, что заставляет существо перед ним ощетиниться и резко расправить плечи в холодном жесте, сжимая челюсти чуть ли не до скрипа зубов. Хиним даже не скрывает, что ответ его крайне волнует, и что сейчас он слишком напряжён, чтобы думать о чём-то другом. Судя по отчасти обречённому взгляду, Хёкджэ предполагает, что, возможно, Хиниму уже не раз отказывали в подобной просьбе. Но… кто?       — Но кто тогда позаботится об этих детях… — Хёкджэ старается не впутывать первое впечатление в своё решение. Он думает о маленьких детках, которые тяжело больны, и которым забота Мина действительно приносит утешение и спокойный сон. Священник допускает мысль, что у «падших», как назвал их Хиним, может быть своё предназначение, как у Мина, и не сразу замечает, как мужчина начинает закипать.       — Все вы так говорите! И ангелы, и священники! Мы — не бесплатная рабочая сила! Всё совпало только потому, что у каждого есть дар! Без него мы бы уже давно переродились! — не выдерживает Хиним и начинает кричать, и сейчас Хёкджэ даже рад, что его никто другой не слышит. Он рефлекторно начинает делать медленные глубокие вдохи, пытаясь показать Хиниму способ успокоиться. И, кажется, тот обращает внимание на этот незначительный жест, перенимая его и понемногу затихая. Тон и громкость резкого голоса снижаются до горькой усмешки:        — Не наш это путь, Хёкджэ. Столько лет помогая людям, всё пытаясь искупить то, что приписали нам, и оставаться падшими до сих пор. Ты не представляешь, как это кромсает душу на куски, постоянно, ежедневно.       Хёкджэ понимающе кивает, задумываясь всё больше. Ещё одна важная деталь, которую подмечает священник — Хиним сказал не «они», а «мы». Значит, он тоже из таких. Из…       — Из падших, всё верно, — кивает Хиним, не отрицая новую тайну, которую тот невольно приоткрыл с минуту назад. — Но я не могу сказать тебе больше, если ты откажешься. Так что прими решение здесь и сейчас.       Хёкджэ позволяет себе помолчать несколько секунд, обдумывая услышанное. Хиним тоже падший, значит, он тоже искупляет свой грех. Но какой? Священник не может одним лишь взглядом распознать терзающие душу грехи, потому он даже не пытается предположить, что приписано Хиниму и реальны ли его прегрешения. С другой стороны, ему с самых первых мгновений их встречи чётко сказали: «Не о чем жалеть». Это может означать только одно — Хиним беспокоится не за свою душу и, признаться, Хёкджэ это настораживает. Вдобавок, если у падших, как и у Мина, есть крылья… почему их нет у Хинима? Слишком много вопросов, и так мало ответов. Он пока не может собрать картину в единое целое, потому не уходит и не говорит «нет».       — Ты понимаешь, что это дело не одного дня? На это могут уйти недели и месяцы, если не больше, — сразу предупреждает падшего Хёкджэ, наконец, понимая, о чём его просят. Чтобы не привлекать внимание посторонних к себе, он понижает тон голоса, начиная говорить вдумчиво и довольно тихо:        — К тому же я не справлюсь в одиночку. Даже если я возьмусь помочь, нужно будет их содействие, искреннее желание, раскаяние. Всё может получиться, только если души сами взмолятся Богу об очищении. Я могу только направить и поддержать.       Лицо Хинима с каждым словом мужчины становится всё светлее, как будто в глазах загораются искры надежды. Тот приоткрывает полноватые губы и торопливо их облизывает, рассматривая священника перед собой сверху донизу.       — Это значит, что ты поможешь им, Хёкджэ?       Священник снова смотрит на серокрылого падшего, который так ласково прикасается длинными пальцами ко лбу засыпающей девочки, что решение в голове мужчины становится практически окончательным. Он глубоко вдыхает перед тем, как ответить, и крепче сжимает рукой бусины чёток.        — «Направь меня, Господи, на путь истинный», — мысленно просит Хёкджэ и прикрывает глаза, стараясь не смотреть на то, как внимательно на него косится Хиним, явно с трудом сдерживая желание прожечь в нём дыру своим взглядом. Здесь торопить нельзя, в таком важном деле насильно ничего не получится.       Проходит какая-то небольшая секунда, по размеру, кажется, сравнимая с вечностью, после которой священник открывает глаза и внимательно смотрит на Хинима:       — Хорошо. Я помогу всем, чем смогу.