Protege moi.

      — Хёкджэ, нельзя так издеваться над порядочными падшими! — бурчит Хиним, наворачивая круги вокруг священника, который стоит около автобусной остановки. Хёкджэ честно пытается вести счёт этих циклических передвижений, но от наблюдений за падшим у него быстро начинает кружиться голова, так что он бросает это дело.       Вообще, они снова направляются в больницу, невзирая на то, что его визиты уже кажутся главврачу, Ким Кибому, крайне подозрительными. Хоть посещение подобных мест священнослужителями — обычное дело, Хёкджэ не отпускает мысль, что за ним наблюдают. Но он старается не думать об этом, сосредоточившись на Мине.       Хёкджэ ничего не рассказывает Хиниму, отчего тот становится всё более нервным и раздражительным. Он держится рядом практически повсюду, оставляя мужчину в покое только у него дома. Священник не считает это внушительной победой, но всё-таки он добивается своего: падший перестаёт говорить с ним покровительственным тоном, перестаёт проверять его и вообще становится немногословным.       Хиниму не удаётся выведать от священника что-то большее, чем услышанный несколько дней назад разговор с Мином. Парнишка на поверку оказывается довольно дружелюбным, он постоянно улыбается и кивает в ответ на слова Хёкджэ. О своей жизни падший ничего не может вспомнить, а, судя по предостерегающему взгляду Хинима, давить на его воспоминания не стоит, но им удаётся достичь важной цели — падший смог раскаяться в своих грехах.       Главным Мин решает для себя, что он не может помочь всем больным деткам в мире. Но парень уверен, что, если удастся переродиться, то он обязательно изберёт путь, связанный с медициной. Хёкджэ не может не одобрить всей душой такое благое дело, потому он улыбается вместе с Мином. Вдобавок священник учит падшего небольшим молитвам, поясняя, что тому обязательно нужно их читать, так как без желания самого Мина у Хёкджэ ничего не получится. Парнишка понятливо кивает, а вот Хиним фыркает в стороне крайне недовольно, но священник старается оставаться невозмутимым.  — «Он злится из-за меня, но он привыкнет. Прости его, Отче».       — Вас, наверное, интересуют мои крылья, отец Ли? — неожиданно интересуется догадливый паренёк, начиная расхаживать перед мужчиной, словно красуясь, и улыбается ещё шире. — А хотите их потрогать?       — Правда можно? — священник наклоняет голову набок, интересуясь в первую очередь у Хинима. Тот неопределённо пожимает плечами, мол делайте, что хотите, и отворачивается, сидя на другом конце скамейки. Хёкджэ тихо хмыкает с полуулыбкой, едва заметной на лице. Кажется, на него продолжают дуться. Тогда, наверное, бесполезно пытаться просить Хинима материализоваться рядом, чтобы священник не выглядел сумасшедшим для окружающих, сидя в одиночестве на отдалённой скамейке у больницы и разговаривая сам с собой.       — Конечно, можно, — Мин разворачивается и садится на асфальт спиной к мужчине. Священник не успевает его остановить, но Хёкджэ быстро успокаивается, так как под ногами уже высохли лужи после утреннего дождя. Хотя что-то подсказывает мужчине, что падшему и море по колено, и любая погода нипочём. Хорошо ещё, что лучей вечернего солнца хватает, чтобы приятно согревать спину, а то священник бы быстро замёрз. Тем временем Мин поворачивает голову к нему и с улыбкой добавляет:       — Только не разбирайте перья на сувениры, а так пожалуйста.       — Да я бы не посмел, как же можно… — бормочет Хёкджэ, осекаясь от заливистого смеха рыжеволосого падшего. Тот доверчиво наклоняется назад, укладывая голову на колено священника, и хохочет, легко и свободно.       — Это шутка, Хёкджэ, — тихое пояснение Хинима заставляет мужчину вздрогнуть, чуть было не вскакивая со скамейки.  — «Ну хотя бы разговариваешь, уже хорошо». Но он находит в себе силы усидеть на месте, так как маленький падший уж очень ластится к нему, дожидаясь, когда к его крыльям прикоснутся. Соблазн слишком велик, так что Хёкджэ не выдерживает и медленно запускает пальцы в белоснежные перья, приглаживая их робким жестом.       Крылья падшего и вправду оказываются крайне мягкими, практически шёлковыми. Хёкджэ ощущает приятное покалывание самыми подушечками пальцев, как в те редкие моменты, когда он испытывал настоящее чувство восхищения. У священника не было возможности потрогать облако, но в его голове тут же устаканивается мысль, что если бы это можно было осуществить, то ощущения были бы точно такие же.       Хёкджэ не пытается искать знаки там, где их нет, но на какое-то время ему кажется, что в этот достаточно унылый вечер солнечные лучи выглядывают из-за облаков специально, чтобы окрасить рыжую макушку Мина в огненный цвет, а крылья и вовсе заставить засиять кристальной белизной, такой ослепительной, что у мужчины чуть было не начинают слезиться глаза. Только сторона, где сидит Хиним, продолжает оставаться тёмной, но в этом Хёкджэ так и не смог найти ничего подозрительного: сам виноват, что сел под дерево с густой ветвистой кроной.       — Какой ка-аа-айф! — тем временем откровенно млеет падший, чуть ли не начиная мурчать, как котёнок. Священник с улыбкой наблюдает за тем, как парнишка довольно тарабанит пальцами по своим коленкам, выстукивая незатейливый ритм.       — От Хинима такого не дождёшься. Эй, ворчливый лидер, садись рядом, советую попробовать.       Хёкджэ растерянно сглатывает, украдкой поглядывая на задумчивого проводника рядом с собой. По рассказам Мина он уже знает, что материализовываться — ему сложно даже просто подумать об этом слове без ошибок, что уж говорить о том, чтобы вообще произнести его вслух, быстро и без запинки, — и казаться живыми людьми обычные падшие не могут, а вот Хиним… Тогда возникает совершенно логичный вопрос: как священник увидел таких существ и смог к ним прикоснуться?  — «Как получилось, что я вижу Мина?» Священник настолько изумлён, что даже вздрагивает от неожиданности, когда его любопытство удовлетворяют.       — Потому что ты со мной. Я защищаю тебя и помогаю увидеть больше, — не слишком полный ответ от Хинима, но за неимением лучшего Хёкджэ принимает и это. Мужчина распознаёт слова падшего как добрый знак, ведь теперь он знает, что к его мыслям Хиним продолжает прислушиваться. Ну или это выходит неосознанно.  — «Как это происходит? В твоей голове или тебе приходится слушать меня?» На это Хёкджэ получает лишь ничего не значащую тишину, но мужчина не расстраивается. По крайней мере, он получает возможность прикоснуться к настоящим крыльям, испытывая лишь неописуемый детский восторг, без тени зависти или, напротив, помешанной святости.       — Пожалуй, я откажусь, Мин. Но спасибо, — хмыкает падший в ответ, а священник невольно думает ещё кое о чём.  — «Получается, у Хинима тоже есть крылья?» Но этот вопрос он не задаёт, вовремя сдерживая своё любопытство. Ни к чему сейчас это, только отвлечёт от их важного дела. Так что он оставляет эту мысль при себе, решая впредь не торопиться делать поспешные выводы.

***

      От воспоминаний из больницы Хёкджэ возвращается к тому, как прошёл его вечер, в который Хиним оставил его в одиночестве. На то было несколько причин: Хиним всё ещё был недоволен молчанием священника, говорить им было не о чем, да и сам Хёкджэ ещё не привык к тому, что в его квартире есть кто-то, кроме него самого. Так что он был даже рад остаться в привычной тишине.       Собирая воедино в своей голове всё, что он выяснил в архиве, Хёкджэ почти сразу начал искать свои атласные закладки для молитвенника. Он не сможет удержать в голове весь цикл молитв, так что придётся пользоваться небольшими подсказками, чтобы не тратить время на поспешное перелистывание страниц.       — Услышь мольбу грешного сына Твоего, — тихо просит священник, переставляя горящую свечу на стол. Выравнивая дыхание несколькими глубокими вдохами, мужчина пытается уловить ту тонкую нить умиротворённого состояния, которое он всегда старается поддерживать в себе во время исполнения своего долга:       — Дай мне понять, когда душа падшего сможет переродиться.       Смиренно опуская голову и сжимая в пальцах чётки, Хёкджэ тихо начинает молиться, прося за душу доброго и сопереживающего Мина. Надеясь, что тот не пренебрёг его советами, священник просит помочь душе падшего переродиться и вернуться в круг жизни, где его уже давно ждут.

***

      В этой усердной молитве три дня пролетают как один миг. Хёкджэ не посмел бы выпустить из головы образ рыженького падшего, не заслужившего, по мнению священника, такой участи. Хиним, к счастью, не приходил к нему домой в эти дни. Может, что-то его беспокоило, может, всё ещё обижался за молчание Хёкджэ — мужчина не знает, да и спрашивать ему об этом совершенно некогда. Он думает о другом.       На третий вечер, во время своей молитвы, священник весьма удивляется тому, что на какой-то миг в комнате становится светлее. Свеча вдруг разгорается и начинает светить ярче, что и отвлекает Хёкджэ. В изумлении он рассматривает этот маленький пляшущий огонёк, отражающийся в его глазах.       — Господи, прошу Тебя, пусть это будет Твой знак. Да славится Имя Твоё. Аминь, — заканчивает Хёкджэ тихим шёпотом, не отводя взгляда от огонька, который через несколько мгновений снова становится привычно тускловатым.       Священник потому и не пытается рассказать Хиниму о знаке, поскольку… побаивается. Нет, он не усомнится в своей вере ни сейчас, ни в будущем, но знаки — это настолько непонятное и туманное занятие, что ошибиться очень легко. Да и опять же, кто он такой, чтобы Господь посылал ему знаки? Но ему хочется проверить, изменилось ли что-то для Мина, потому после службы в соборе мужчина сам собирается в больницу, да так торопливо, что падший еле за ним поспевает. Ему приходится практически пролетать сквозь деревья и проходящих мимо людей, чтобы не отставать от священника.       — Так ты скажешь мне, что за спешка, Хёкджэ? Приличные люди так не поступают! — падший скалится, продолжая наворачивать круги возле мужчины, но слишком быстро осекается, как только Хёкджэ осознанно начинает смотреть в его глаза, чуть покачивая головой. Он и сам не знает, что сказать. Это ощутимо злит Хинима, как непонятная торопливость, так и таинственное молчание мужчины, но священник сейчас не может сказать ему больше.  — «Всему своё время…»       Мин сам встречает их на условленном месте, взволнованно расхаживая перед скамейкой, не в силах постоять спокойно даже пару секунд. Хиним бросается к нему, а Хёкджэ останавливается, пытаясь понять, что изменилось. И он быстро находит, что именно: падший сияет, причём в буквальном смысле. Не слишком ярко, но от его тела и крыльев исходит лёгкий ореол сияния, что священник умудряется заметить, пока Хиним крутится вокруг рыжего паренька и ощупывает его, видимо, сам не в силах поверить. И, положа руку на сердце, мужчина не осуждает растерянность падших. Он сам, признаться честно, сомневается: не в своей вере, не в милости Божьей, но в том, что именно ему предназначено помочь страдающим душам. Глубоко вдыхая, Хёкджэ поднимает голову и всматривается в чистое от облаков небо. Теперь он не посмеет усомниться в том, что дело, за которое он взялся, угодное Всевышнему.  — «Слава Тебе, Господи».       — Хёкджэ… это правда… ты правда смог это сделать… — тон Хинима до того поражённый, до того растерянный, что священник быстро возвращается в реальность. Часто моргая, мужчина вслушивается в слова падшего. Ему кажется, или в голосе Хинима действительно проскальзывает взволнованная дрожь? Это непривычно: слышать, как тот позволяет себе немного искренности, не прячется за самоуверенной маской. А маска действительно есть, теперь священник практически уверен в этом. Если раньше в его голове ещё и были сомнения, то, отчасти благодаря раскованному и мягкому поведению Мина, Хёкджэ замечает, что Хиним способен быть… настоящим. Взгляд снова фокусируется на падших, когда они подходят к священнику, и тот чуть качает головой, отрицая своё влияние:       — Это всё Господь, Хиним. И Мин, его желание.       — Глупости городишь, без тебя бы ничего не вышло, — хмурится Хиним, но Хёкджэ продолжает качать головой. Их назревающий спор разрешает сам Мин, растерянно поглядывающий на священника:       — И… что теперь, отец Ли?        — «А действительно, что теперь?» — мысленно спрашивает себя Хёкджэ, ненадолго задумавшись. Пряча за сцепленными руками лёгкую дрожь в пальцах, он расправляет плечи, делая глубокий вдох. — «Пусть я не ошибся, молю…»       — Тебя нужно отпустить и… и всё должно случиться, — тихо проговаривает священник, надеясь, что его замешательство останется незамеченным. Но все реагируют на его слова достаточно спокойно: Хиним явно переваривает полученную информацию, растерянно переводя взгляд с него на падшего и обратно, а вот Мин быстро всё понимает, поворачиваясь к Хиниму и взволнованно его оглядывая.       — Может, сделать это позже? Я попрощаюсь с ребятами и…       — Нет, — Хиним встряхивается, словно выныривая из ледяной проруби, и заметно смягчается во взгляде, поглаживая парнишку по его рыжим волосам. — Ты и так настрадался. Они всё поймут, я обещаю тебе.       — Спасибо, — Мин порывисто обнимает падшего, из-за чего Хёкджэ убеждается в своей теории об искренности Хинима, так как это рыженькое чудо точно испытывает к нему привязанность, причём самую чистосердечную. Мужчина ощущает себя третьим лишним, но отвести взгляда не может, наблюдая за этим с плохо скрываемым интересом. Холодок проскальзывает по спине священника, как будто точно очерчивая линию позвонков.  — «Что это со мной?» Неужели это — промозглый и ледяной ветер… одиночества? Хёкджэ привык быть один, но сейчас он даже немного завидует тому, как Мин тянется к Хиниму, с чистыми и светлыми эмоциями. Хотя нет, он не один.  — «В моей душе Господь и все дети Его». Вот только почему в душе священника грызёт и гложет тёмное ощущение того, что он пытается убедить в этом в первую очередь себя самого?       — Отец Ли, можно тоже Вас обнять? — Мин оказывается совсем рядом со священником и топчется на месте, со смущением заглядывая в его глаза. Вопрос крайне неожиданный, Хёкджэ даже теряется, чуть было не отступая назад. Стараясь держать себя в руках, мужчина рассматривает Мина, то и дело пытаясь не ёжиться от достаточно прохладного ветра. Да и то, что он здесь стоит, наверняка покажется прохожим странным, так что священник тянет время, чтобы обернуться и оглядеться. Пациенты рядом не проходят, желая или прогуляться в одиночку, или побеседовать с теми, кто их навещает, так что интереса к Хёкджэ почти ни у кого нет. Наверное, это и к лучшему.       Молчать больше нельзя, это по крайней мере невежливо. Бросая поверх головы Мина взгляд на напряженного Хинима, как будто готового в любой момент рвануть с места к ним, Хёкджэ слабо, но искренне улыбается.       — Да, конечно, — после чего Мин с довольным выражением лица раскрывает руки, чтобы шагнуть вперёд, но священник невольно останавливает его, неуверенно добавляя:       — И знаешь, зови меня Хёкджэ.       У Хинима, кажется, вот-вот отпадёт челюсть от удивления, а мужчина улыбается смелее, поглядывая на паренька. Он очень хочет, чтобы у них всё получилось. Но ещё, непонятно почему, ему хочется, чтобы Мин смог обратиться к нему по его имени, хотя бы в последний раз. Рыженький падший тут же кивает:       — Конечно. Спасибо тебе, Хёкджэ, — в грудь священника практически влетает этот тёплый сияющий огонёк, крепко обнимая мужчину, и он, чуть помедлив, аккуратно прикасается ладонями к спине Мина, почему-то ощущая внутри душевный подъём. Ему незнакомо это ощущение, но Хёкджэ надеется, что всё будет хорошо, коротко приобнимая молодого падшего.       — Ступай с миром, Мин, во Имя Отца, Сына и Святого Духа, — тихо проговаривает мужчина, и Мин делает шаг назад, доверчиво глядя в его глаза. Хёкджэ страшно, он боится ошибиться, даже сквозь это приподнятое душевное состояние, но всё равно заставляет себя довериться Богу и медленно поднимает руку, складывая вместе пальцы. Падший прикрывает глаза и чуть наклоняет голову, пока священник неторопливо крестит его:        — Аминь.       Хёкджэ ощущает, что Хиним в стороне даже дышать боится. Ему тоже страшно. Побаивается и Мин, но они оба верят ему, а священник уповает на милость Бога. И, когда мужчине уже начинает казаться, что ничего не вышло, падший удивлённо выдыхает и поднимает свою руку, которая начинает исчезать. Хёкджэ замирает на месте, а Мин тем временем полностью становится прозрачным, только светящийся ореол выдаёт его местоположение. Ещё миг — и с дуновением ветра падший полностью исчезает, растворяясь без следа. Хёкджэ кажется, что он даже слышит облегчённый вздох Мина, но ручаться за это не берётся.       Священник чувствует, как у него дрожат руки, а ноги и вовсе подкашиваются.  — «Получилось… правда получилось». Неловко делая шаг назад, мужчина пошатывается, чувствуя, что он попросту готов осесть на асфальт, теряя опору под ногами, но вместо этого он натыкается спиной на Хинима, который быстро хватает его холодными руками за талию, помогая выровнять равновесие.       — Держись, Хёкджэ. Пожалуйста, держись… Ты знаешь, что с ним будет теперь? — взволнованно расспрашивает его падший, а священник виновато качает головой, пытаясь собрать мысли воедино. Он не может подсказать Хиниму, что сейчас происходит с Мином. Хёкджэ может думать сейчас только об одном.  — «Воистину милосерден Ты, Господь. Слава Тебе».       — Я знаю, кто сможет выяснить, — Хиним решителен и мыслями уже не здесь, он нервно топчется на месте, будучи готовым куда-то рвануть, но, видимо, обращая внимание на то, в каком ошарашенном состоянии сейчас Хёкджэ, падший помогает ему дойти до скамейки, чтобы усадить.       — Не вставай, пока не успокоишься, хорошо? И ступай потом домой. Позже я найду тебя, — падший наклоняется, заглядывая в глаза мужчины и, когда тот неловко кивает, Хиним почти бегом удаляется от него, не попрощавшись. На какое-то время от взгляда Хёкджэ падшего прикрывает дерево, но из-за ствола выпрыгивает огромный чёрный пёс вместо фигуры человека. Понимая, что это Хиним, мужчина наблюдает, как собака быстро скрывается с глаз, умчавшись в неизвестном направлении.       У Хёкджэ возникает желание опуститься на колени прямо здесь, на этом самом месте, но он сдерживает себя. Мужчина решает прислушаться к словам Хинима и отдышаться, чтобы добраться до дома. Там можно будет и отдохнуть, и поблагодарить Бога за его щедрый дар. Одна из нескольких падших душ получила долгожданную свободу.  — «Ведь он свободен, правда?..»

***

      Проходит много времени, пока руки священника не перестают дрожать. Тогда он осторожно поднимается и неторопливой походкой идёт к остановке. Привыкая за прошедшие несколько дней, что рядом с ним ошивается падший, Хёкджэ ловит себя на том, что он то и дело оглядывается, удивляя прохожих. Чтобы никто не захотел задать ему какой-нибудь вопрос, священник привычно улыбается в своей мягкой манере, и интерес к нему разом падает.       На остановке Хинима тоже не оказывается, но священник не пытается его призвать, вспоминая про совет падшего. Ему самому интересно, что же стало с Мином, так что если Хиниму требуется время, чтобы что-то выяснить, то Хёкджэ лучше подождёт, когда тот придёт сам. Да и к тому же подъезжает его автобус.       — Езжай на следующем, Хёкджэ, — раздаётся глухой голос позади него, и мужчина чуть не подпрыгивает от испуга, начиная вертеть головой и искать падшего. Тот оказывается за его спиной, задумчиво покусывая нижнюю губу и рассматривая автобус.       — Что? Почему? И что с Мином? — Хёкджэ смотрит то на автобус, который уже открывает двери и выпускает пассажиров, то на Хинима. Не сказать, что он испытывает радость при виде падшего, но часть волнения всё-таки отступает на задний план. Если бы произошло что-то плохое, Хиним бы не выглядел сейчас таким отрешённо-задумчивым.       — Надо, Хёкджэ. Езжай на следующем, — приглушённый, но уверенный голос Хинима заставляет Хёкджэ растеряться, удивлённо покосившись на падшего. Но снова эти секреты, снова Хиним уклончиво отводит взгляд в сторону, не давая полного ответа:       — Мин… с ним всё будет хорошо. Он переродится.       — Это потрясающе, правда. Но я очень устал сегодня и ждать ещё полчаса следующий автобус не намерен. Если не хочешь, жди сам, — тихо проговаривает Хёкджэ, покачивая головой. Хиним так его и не понял. История с Мином его ничему не научила? Тайны и загадки будут продолжаться?       Хиним не останавливает священника, когда тот идёт к автобусу. Вежливо пропуская вперёд пассажиров, Хёкджэ слышит за спиной недовольное:       — Их время на исходе… Ну, ты сам захотел, — после чего падший идёт следом за ним, больше ничего не добавляя. Священнику не по себе, но он не пытается задавать новые вопросы. Возможно, всё получится выяснить завтра?       Держась за поручень в неплотно заполненном автобусе, Хёкджэ подавляет в себе зевоту. Он привык к бессонным ночам, но события сегодняшнего вечера почему-то выматывают его. Священнику хочется прийти домой и завалиться спать, так как глаза закрываются сами собой. Автобус покачивается при движении и этот монотонный звук убаюкивает мужчину, невзирая на то, что рядом постоянно разговаривают люди, да двери со свистом открываются и закрываются.       — Садитесь, пожалуйста, — с места перед ним подскакивает молодой парнишка с пушистой белоснежной шевелюрой, отдающей совсем бледным голубоватым оттенком. Покачнувшись, Хёкджэ коротко качает головой и часто моргает, фокусируясь на юнце лет десяти перед собой.       — Спасибо, сын мой, я постою, — к детям Хёкджэ всегда предельно ласков, а с такими вежливыми быть мягким и вправду легко. Мальчишка неловко переминается с ноги на ногу, глядя на усталого священника, а Хиним неожиданно подаёт голос:       — Лучше сядь, Хёкджэ.       — Ммм? — невольно отзывается священник, тут же осекаясь и прикусывая язык. Не хватает ещё, чтобы его приняли за сумасшедшего. Но Хиним не собирается с ним церемониться, переходя к более решительным действиям.       — Я сказал, сядь! — тон падшего становится раздражительным и недовольным, после чего тот хватает Хёкджэ за руку и силой усаживает на освободившееся место. Мальчонка сразу начинает довольно улыбаться и встаёт перед ним, держась за поручень. Священник ещё раз благодарит парнишку из-за неловкости, которую он продолжает ощущать. Но усталость избавляет Хёкджэ от необходимости говорить что-то ещё, так как он постепенно начинает проваливаться в дремоту.       От короткого сна его будит резкий толчок в бок от Хинима. Хёкджэ чуть ли не подскакивает на месте, торопливо оглядевшись. Падший, кажется, будто и не смотрит на него вовсе. Совсем наоборот, Хиним встревоженно вглядывается в окно с задней части автобуса, как будто пытаясь что-то там отыскать:       — Не спи, Хёкджэ.       Священник что-то тихо бурчит себе под нос, но закрыть глаза у него больше не выходит: Хиним постарался. — «Ну спасибо тебе». Хёкджэ не злится, но теперь ему приходится рассматривать то же окно, чтобы занять себя.       Пассажиры постепенно начинают покидать автобус при приближении маршрута к конечной остановке, но свободных мест всё равно нет, потому тот мальчонка так и стоит перед Хёкджэ, смущённо улыбаясь, когда священник обращает на него внимание. Мужчина старается не рассматривать паренька слишком назойливо, постоянно отводя взгляд.       Внезапно одна женщина начинает громко кричать. От крика встрепенулся мальчишка, вздрагивает и священник. Поворачивая голову, Хёкджэ пытается посмотреть на кричащую женщину, но его отвлекает резкий вскрик Хинима:       — Хёкджэ, осторожно!       Это срабатывает, как пушечный выстрел. По наитию Хёкджэ бросает взгляд на то окно, куда смотрел Хиним несколько минут назад, и видит, как в автобус на полной скорости несётся легковой автомобиль.       Понимая, что сейчас будет столкновение, Хёкджэ тянется вперёд и хватает мальчонку за руку, резко дёргая его на себя. Почему-то мужчина прекрасно осознаёт, что на ногах тот не удержится и может пострадать. Хёкджэ не успевает пояснить мальчику в ответ на его удивлённый вскрик, что сейчас может произойти нечто опасное, мужчина даже не успевает сделать что-то более существенное, чтобы помочь. Всё, что ему остаётся: закрыть спину парнишки своими руками, сжимаясь в комок, и сгруппироваться, сильно упираясь стопами в пол автобуса. Время словно останавливается, Хёкджэ успевать ощутить чьи-то холодные пальцы на своих плечах…       А после крики становятся пронзительными и тут же обрываются, когда всех чуть ли не подкидывает в воздух от сильного толчка. Звон бьющегося стекла и визги ужаса с разных сторон практически оглушают священника, но он не разжимает рук, пока мир вокруг него не прекращает шататься. Холодное прикосновение к его плечам исчезает, начиная казаться мужчине приятной галлюцинацией. Только после этого он открывает глаза и ослабляет хватку, быстро ощупывая мальчика перед собой:       — Ты цел? — Хёкджэ ощущает, что он сам отделался вполне легко, разве что локтем и предплечьем о поручень приложился достаточно сильно, но это пустяки. Парнишка тоже выглядит целым и невредимым, вот только испуг так и не покидает мальчика. Оглядываясь, паренёк мелко дрожит, рассматривая пассажиров в состоянии шока. Кто смог, удержался в кресле, некоторым повезло меньше. Несколько людей упали в проход между рядами, и один мужчина сейчас пытается подняться, потирая рассечённый лоб, сочащийся кровью.       — Да в порядке он. Тряхнуло сильно, конечно, — раздаётся голос Хинима неподалеку, отчего Хёкджэ вздрагивает. Он так не вовремя вспоминает, что падший пытался отговорить его ехать в этом автобусе.       — Ты знал, — шепчет священник непослушными губами, начиная потрясённо дрожать. Он не понимает, почему Хиним не предупредил его, почему, как обычно, умолчал. Мальчик не менее испуганно смотрит на Хёкджэ, а падший оказывается рядом, встревоженно рассматривая его выражение лица.       — Ну-ну, тише, Хёкджэ, — к священнику тянется рука, и он отшатывается от неё, встряхиваясь. Его страх никому сейчас не поможет. Надо понять, живы ли пассажиры автомобиля, вызвать скорую и успокоить людей. Особенно нужно успокоить этого мальчонку, что сейчас даже из его рук выбираться боится.       — Всё хорошо, малыш. Слава Богу, всё обошлось, — голос Хёкджэ становится очень мягким и успокаивающим. Он разжимает руки и осторожно гладит мальчика по волосам, с содроганием замечая, что тот даже не пытается отстраниться.       — Давай выйдем на улицу, пока не началась давка, хорошо?       — Ты и правда всегда знаешь, что нужно делать? — тихо интересуется Хиним, но священник игнорирует его. Дождавшись, когда парнишка кивнёт, Хёкджэ поднимается на ноги и оглядывает пассажиров. Все смогли самостоятельно подняться со своих мест и некоторые начали ходить по битому стеклу, пытаясь что-то рассмотреть через пустой оконный проём. Покачивая головой, священник показывает мальчику, как добраться до двери, чтобы не наступить на осколки, и паренёк послушно выбирается на улицу, то и дело испуганно оглядываясь на мужчину.       Нет, Хёкджэ так быстро не успокаивается. Он понимает это, когда пытается подойти к машине, а мальчик в панике хватается за него. Он понимает это, когда только Хёкджэ находит в себе силы окрикнуть толпу зевак и попросить вызвать скорую помощь. Он понимает это, когда люди вокруг него начинают успокаиваться, а раненных тут же принимаются рассаживать на остановке, осматривая их повреждения. Просто кто-то должен сохранять спокойствие в этой ситуации.       Машина впечаталась капотом в заднюю часть автобуса, оставляя внушительную вмятину. Капот автомобиля смялся от столкновения, а в салоне сработали подушки безопасности, немного смягчившие удар для водителя и пассажира на переднем сиденье. Хёкджэ не остаётся на месте: он и мальчика умудряется успокоить, оставляя его с женщиной, которая тоже отделалась только парой синяков, и успевает дать показания подъехавшей полиции, и дожидается приезда скорой помощи. Хинима он взглядом не ищет, но догадывается, что тот молча ходит следом за ним. Раздражение, появляющееся внутри, помогает священнику сохранить спокойствие и не выдать, как его самого практически трясёт от ужаса. Всё произошло так быстро и всё было так близко…       Когда вся эта бешеная суматоха заканчивается, Хёкджэ снова и снова вспоминает лица водителя легкового автомобиля и его супруги. Такие молодые, священник успел прислушаться к разговорам врачей, когда пострадавших укладывали на носилки. Темноволосый парень, с ещё как будто юношеской щетиной, лежал без сознания, тогда как ошарашенная девушка то и дело порывалась встать и потянуться к мужу, но её не пускали, говоря о том, что у неё, возможно, сломаны несколько рёбер. Всему виной стали отказавшие тормоза, но священника больше озадачило другое. Глаза девушки были абсолютно пустые.

***

      — Хёкджэ, скажи хоть что-нибудь. Я уже боюсь, что ты онемел там, — Хиним трусит следом за священником, который шагает быстро и широко, добираясь до дома пешком. Хёкджэ не реагирует, очень стараясь не рассердиться. Но это трудно, так как поведение падшего его возмущает. Добраться бы до дома, а там — безопасно, там можно снова провести ночь в непрестанной молитве и остудить свой разум. Остаётся только пройти последний переулок, ведущий к его дому, и…       — Ну вот он я, ну врежь мне, если хочешь, — Хиним обгоняет Хёкджэ и останавливается перед ним. Мужчина продолжает идти вперёд, думая, что падший, как обычно, находится рядом в виде некоего духа, сквозь которого можно пройти, но дальше происходит нечто неожиданное. Священник натыкается на достаточно ощутимое тело и по инерции отшатывается назад, чуть не шлёпнувшись на асфальт. От падения Хёкджэ спасают холодные руки, крепко ухватившие его за плечи и помогающие выровняться.       — Ты чего? Всё-таки головой стукнулся? — голос падшего удивлённый, а ещё — обеспокоенный, пока тот торопливо оглядывает священника, который вырывается из его рук и трёт шею подрагивающими пальцами. Этот жест со стороны Хинима является для Хёкджэ полной неожиданностью. Теперь ему не придётся разговаривать с пустотой. Но кто сказал, что священник хочет разговаривать?       — Ты промолчал. А кто-то мог погибнуть. Тот мальчик мог погибнуть, ты это понимаешь? — Хёкджэ правда старается не злиться, но гнев так или иначе наполняет его изнутри. Он через силу сдерживает своё желание накричать на Хинима, глубоко вдыхая воздух полной грудью.  — «Он тоже был всего лишь человеком, не злись на него…»       — О каком тогда доверии может идти речь?       В следующий миг падший хватает мужчину за запястья и толкает к стене, не давая тому продолжать движение. Священник ударяется о стену назревающей гематомой на руке, отчего на лбу ложится хмурая складка, а он сам сдавленно охает, но, видимо, падший не обращает на это внимания из-за своей злости. Мужчина даже не успевает испугаться, только застывает на месте, пока Хиним шипит практически ему в лицо, преграждая путь выставленной к стене рукой:       — А действительно, Хёкджэ, о каком доверии может идти речь? Я тебя предупреждал? Предупреждал. Ты сам захотел сесть в этот автобус.       — Ты мог бы сказать правду, — пытается пристыдить его Хёкджэ, но в этот раз укоризненный взгляд мужчины не помогает. Хиним в бешенстве, и сейчас священнику хочется, чтобы в этой подворотне прошёл хоть кто-то. Ситуация становится крайне напряжённой.       — И что бы ты сделал, м? Что бы ты сделал, скажи я тебе: «Этот автобус попадёт в аварию», а? Да ты бы первый в него запрыгнул или начал бы отговаривать людей и тебе бы всё равно никто не поверил, — рычит падший, а священник сглатывает, снова ощущая дрожь, подступающую к самому сердцу. В очередной раз Хиним оказывается правым.       — Я не бес, Хёкджэ. Я не собираюсь подвергать жизни невинных опасности, защищая тебя. Пойми ты уже это, — падший шумно дышит, с трудом подавляя горечь в своём голосе. Мужчина понимает, что ему не кажется, он действительно её слышит, хоть Хиним и пытается скрыть свои тяжёлые мысли:       — Если я говорю: «Не иди туда», значит, это действительно кончится плохо именно для тебя.       Хёкджэ зажмуривается, не зная, чего ему ожидать от Хинима. Он и вправду выглядит рассерженным и диким, так что вид довольно жутковатый. Мужчина практически готов к тому, что падший сорвётся.  — «Прости его, Господи. А я заслужил…» Видимо, действительно, не стоит отпираться от советов Хинима так резко. Но вместо удара мужчина с удивлением ощущает, что его обнимают за плечи, а падший с неким облегчением выдыхает около его уха.       — Я рад, что ты не пострадал. Я могу защитить тебя от всего… но я дал обещание не вмешиваться в судьбы этих людей. Потому я мог только предупредить тебя, — виновато поясняет Хиним, неловко отстраняясь и поглаживает Хёкджэ по шее холодными бледными пальцами. Священник вздрагивает, но дрожь в его теле возникает уже не от страха.       Прикосновение Хинима ему кажется действительно знакомым, но чёткого осознания в голове нет. Как будто маленький колокольчик настойчиво звенит вдалеке, заставляя ворошить память.  — «Вспомни, Хёкджэ, вспомни…» А падший тем временем продолжает говорить:       — Давай договоримся. Я буду по возможности честен с тобой, но и ты прислушивайся ко мне, — голос падшего становится мягче, он затихает, становясь крайне взволнованным. Хёкджэ опасливо открывает глаза, начиная удивлённо рассматривать его потерянное выражение лица.       — Ты помог Мину и я очень благодарен тебе за это. Скажу честно: с остальными будет намного сложнее. Я расскажу тебе всё, что знаю, — Хиним замолкает, после чего торопливо поправляется. — Постараюсь рассказать всё, что ты захочешь, обещаю. Но не отмахивайся от моих слов, Хёкджэ. Пожалуйста. Ты сегодня очень рисковал.       Священник глубоко вдыхает и осторожно кивает, коротко шевеля пальцами, чтобы намекнуть, что они стоят тут уже достаточно долго. Хиним тут же делает шаг назад и освобождает священнику дорогу, пока мужчина неловко поправляет на себе сутану. В голове Хёкджэ остаётся ещё один вопрос, который он тут же озвучивает, воспользовавшись словами Хинима.  — «Я привык верить обещаниям, так что…»       — Ты сказал, что из-за тех людей ты не мог вмешаться. Ты их знаешь? Кто они? — тихо спрашивает священник и настораживается, понимая, что в этот раз падший молчать не будет. Так и вышло. Качая головой в сторону дома Хёкджэ, падший идёт рядом с ним, переставая смотреть на мужчину. Прикусывая язык, священник молча шагает, снова проявляя терпение. Нелегко быть искренним, правда?       — В этой жизни они Юнхо и Джессика Лау, — задумчиво проговаривает Хиним, коротко вздыхая и оборачиваясь, чтобы посмотреть на мужчину. — Родители нашего Гренки.