V.
13 ноября 2019 г., 19:20
Стоит священнику щёлкнуть дверным замком, как Хиним пропадает за его плечом, не успевая ответить на вопрос Хёкджэ. Тихо вздыхая, мужчина решает, что вернётся к этой теме позднее, и заходит в квартиру.
Дома Хёкджэ снимает с себя плотную сутану и аккуратно убирает её в шкаф, разглаживая тёмную ткань легким движением пальцев. Он остаётся в тёмных прямых брюках, которые держатся на бёдрах за счёт широкого ремня в шлевках, да за пояс заправлена узкая белоснежная рубашка — скорее, привычка, чем острая необходимость. Сейчас священники могут одеваться под своими накидками более свободно, тогда как Хёкджэ предпочитает классику, желая отдать дань традициям, ведь в более ранние времена служители действительно носили белые рубашки.
А для того, чтобы переодеться, ему достаточно аккуратно приподнять полы рубашки, вытягивая их из-за пояса брюк, и начать расстёгивать мелкие пуговицы, двигаясь сверху вниз, от плотной горловины к самому низу. Мужчине нужно повесить рубашку на вешалку, надеть через голову тёмный свитер с низкой горловиной, и после снять брюки, сменяя их на домашние штаны. Он переодевается достаточно медленно, чтобы не потревожить места ударов, которые уже наливаются тёмными синяками.
— Ты красивый, — так просто и легко произносит Хиним, а Хёкджэ вздрагивает от неожиданного появления падшего в комнате. — «Я думал, что он ушёл». Повернувшись к нему лицом, священник прикрывает свой обнажённый торс свитером, который он не успел надеть.
— Будь так добр, отвернись, — просит Хёкджэ, еле заметно нахмурившись, и покачивает головой, когда видит Хинима, сидящего на подоконнике. Ему крайне неловко от плотоядного взгляда, которым его рассматривает падший. Не сказать, что его тело красиво, он его таковым не считает. Подтянутый, с выпирающими ключицами и с едва очерченным рельефом торса, который остался после армейского обучения в академии — Хёкджэ сознательно добавил себе военный курс, так как хотел быть призванным на службу в случае чего. Служители Церкви нужны и в боевых действиях, священник не особо следит за своим телосложением. Однако, благодаря достаточно скромным предпочтениям в еде, он не набирает лишний вес, потому всё выглядит органично, даже торчащие тазовые косточки, на которых брюки держатся только с помощью затянутого ремня.
— Но почему? — падший удивлённо наклоняет голову набок. Кажется, он и вправду не понимает. Но хотя бы выглядит теперь не настолько хищным, уже спасибо.
— Я смотрю на листопад, смотрю на полёт птиц, так почему на тебя нельзя смотреть?
— Пойми, мне нельзя… — начинает было Хёкджэ, но Хиним тут же спрыгивает с подоконника и подходит к священнику, покачивая указательным пальцем в его сторону и самоуверенно перебивая мужчину. На пухлых губах падшего проскальзывает тень усмешки, что уже более привычно для священника, чем это наивное удивление. В такие минуты Хиним и вправду кажется ребёнком…
— Подожди, дорогой. Это тебе нельзя смотреть на обнажённых. Но в правилах нет ничего о том, что нельзя смотреть на тебя, — Хиним доволен, он подмигивает Хёкджэ и чуть ли не облизывается, как кот, увидевший открытую банку сметаны. Но священнику не нравится эта ловушка.
— У всех есть личные границы. Раз уж ты свободно приходишь сюда, я прошу тебя, не ходи за мной в ванную, — голос Хёкджэ становится твёрже, а на лоб ложится хмурая складка, при виде которой падший тут же перестаёт посмеиваться.
— Это так важно для тебя? — бессмысленный вопрос, по мнению Хёкджэ, но он достаточно терпеливо кивает, пока Хиним задумчиво наклоняет голову набок. Священнику кажется, что падший к чему-то приглядывается, но он торопливо прикрывает синяки за свитером, надеясь, что Хиним ничего не смог разглядеть.
— Хорошо, это справедливо. Я не буду так делать. Только не закрывайся теперь в ванной, договорились? Я не хочу, чтобы тебе было некомфортно в своём доме, так что обещаю не переходить рамки приличий.
Хёкджэ задумывается, вглядываясь в чёрные глаза напротив. Звучит убедительно, если поверить падшему на слово. — «А верить ли?» Вдобавок, священнику приходит в голову новая мысль, подобно озарению. Они договорились о том, что у него будет личное пространство, но не упомянули то, что Хиниму может вздуматься расширить своё…
— Идёт, — сдаётся мужчина и осторожно поводит плечами, испытывая неожиданно возникшую неловкость. — Но не вздумай расхаживать при мне в одном исподнем…
— Могу и без него, — хихикает падший, после чего в его голову тут же прилетает скомканное полотенце, которое Хёкджэ выудил из шкафа, поддавшись эмоциональному порыву хоть немного приструнить этого наглеца. Это работает, так как Хиним не успел, или же не планировал стать бесплотным, так что полотенце прилетело ему точно в лицо.
— Айш… понял, не дурак. Ладно, пойду поставлю чайник, — бурчит падший, стаскивая свой временный «головной убор», и уходит на кухню. Еле слышно фыркая с едва заметной улыбкой, Хёкджэ отворачивается к шкафу и быстро натягивает свитер через голову. Пожалуй, к этому он привыкнет. Постепенно.
***
— И ты вот этим питаешься? — падший всем видом излучает скептический настрой, брезгливо морща нос от вида обычного ужина для священника: рис вперемешку с овощами и тофу, и чай без сахара. Хёкджэ делает вид, что он не слышит ворчание Хинима, и наливает кипяток во вторую кружку. — Я бесплотный, Хёкджэ. Мне не нужна еда, — спокойно напоминает мужчине падший, но священник всё равно не отказывается от своей идеи. — Но ты можешь быть материальным и выпить чай вместе со мной, правда? Или это слишком сложно для тебя? — он невольно позволяет себе чуть усмехнуться, и ставит посуду на стол, наблюдая, как Хиним обиженно фыркает, но всё-таки садится напротив. Цапая кружку обеими руками, падший принюхивается к чаю, и его лицо приобретает удивлённое выражение. — М-м-м, пахнет вкуснее, чем вот это… — он кивает на порцию ужина Хёкджэ и рефлекторно напрягается, когда священник смотрит на него устало и крайне мрачно. — Неужели ты не питаешься нормальной едой? Мясо, картофель, рыба, в конце-то концов? Хлеб, фрукты, хоть что-то? — Я не вижу необходимости в нескромной еде. Да и это вкуснее, чем кажется, — пожимает плечами священник и садится за стол, доставая палочки. Задумчиво покосившись на падшего, мужчина набирает небольшую порцию еды и тянется с палочками к Хиниму, подставляя снизу руку, чтобы рис не рассыпался по столу. — Попробуй. Падший морщится, вытягиваясь в струнку и отворачивая голову от практически постной еды: — Почти уверен, что это ещё и без соли. Хёкджэ коротко смеётся, покачивая головой. Честное слово, этот дерзкий падший и вправду походит на ребёнка. — Немного есть. Да и чего ты морщишься, если даже не пробовал? Давай, один разок. Мужчина не уступает, а Хиним почему-то застывает на стуле, с любопытством рассматривая Хёкджэ. Понимая, что он улыбается слишком свободно, священник тут же давит в себе эту яркую эмоцию, опуская взгляд. Настаивать и уговаривать падшего уже не хочется, хоть мгновение назад это казалось довольно забавной игрой. Но прежде, чем он успевает сесть на место, Хиним подаётся вперед, перехватывает его руку у запястья и аккуратно съедает предложенный ему кусок. — Признаю, — бубнит Хиним, старательно прожёвывая суховатый рис. — Это действительно не так плохо. Но всё равно я считаю, что тебе нужно питаться чем-то более полезным. Хёкджэ не отвечает, начиная есть. Хоть он и чувствует некую толику радости от того, что этот привереда, а иначе его не назвать, всё-таки отзывается о стряпне священника без отвращения, на душе всё равно неспокойно. — Хёкджэ? — голос падшего становится обеспокоенным, он поднимается из-за стола и обходит мужчину, оказываясь за спиной священника. Хёкджэ не поворачивается вслед за ним, рассматривая содержимое своей тарелки и пытаясь привести мысли в привычный порядок. — «Нет, я не злюсь, Отче. Просто сказывается усталость». — Ты обиделся на меня? Я ляпнул что-то не то? — вполголоса спрашивает Хиним, аккуратно прикасаясь пальцами к предплечью, выше места удара, где уже расцветает гематома. Хёкджэ вздрагивает, но запрещает себе издать хотя бы болезненный стон. Он привык бороться с трудностями в одиночку. — Прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Просто я впервые вижу такого, как ты, и не знаю, как общаться с подобными, — падший проводит рукой вниз по предплечью, как будто точно зная, где находится синяк. Священник отрывается от еды и немного поворачивает голову, посматривая на Хинима. Тот смотрит в его глаза, но водить подушечками пальцев по его руке не перестаёт. Мужчина испытывает странные ощущения. Пальцы падшего очень холодные, даже по сравнению с прикосновениями Мина, которые Хёкджэ помнит как достаточно светлые и лёгкие. Священник ощущает этот ледяной холод даже через свитер, но его не бросает в озноб, кожа не покрывается мурашками, и не возникает желание отодвинуться. Прохлада скользит по его руке, точно касается локтя, и боль понемногу отступает, словно ее замораживают. — Такого, как я? — тихо переспрашивает Хёкджэ, а холодная рука тем временем коротко скользит по его боку, одёргивая вниз тёплый свитер. Пальцы невесомо очерчивают круг на ребрах мужчины, и Хиним отступает, чтобы сесть обратно за стол. — Такого, как ты. Ты не пытаешься выглядеть чистым, ты… ты такой и есть, — поясняет Хиним, снова потянувшись к кружке. — Отказываешь себе в удобствах, постоянно в соборе, да ещё и так за Мина переживал… — Ты так и не рассказал, что с ним, — тихо напоминает мужчина, даже забывая, что он вроде как хотел есть. Да и хороший повод увести разговор от него, потому что он не считает себя чистым. Всё это из-за того, что он прекрасно осознаёт свою греховность. Но он старается быть лучше. Падший вовремя напоминает ему об ужине, не совсем тактично, но зато действенно тыкая пальцем в сторону тарелки, мол, кушай. Хёкджэ приходится продолжать есть, а Хиним тем временем начинает говорить: — Как ты уже понял, у таких падших, как мы, есть способности. Мин пел, а один из нас является Хранителем Памяти. — Хранителем? — осторожно переспрашивает мужчина, нахмурившись. Он слабо понимает, что это означает, и очень надеется, что теперь Хиним будет более сговорчив, после их беседы перед домом. — Да, он может стирать любые воспоминания из памяти, — кивает падший. — Ну, соответственно, потому он и видит больше, чем я. Так как он стирал память Мина о его прошлом, я решил спросить его. — Хочешь сказать, Мин родится заново, как обычный младенец? — любопытно спрашивает Хёкджэ, складывая палочки на край тарелки, чтобы отпить немного чая из кружки. Хиним задумывается ненадолго, после чего качает головой. — Не совсем. В случае с простыми душами, попавшими в Чистилище после смерти, всё так и происходит. При перерождении вы действительно появляетесь, как обычные дети. Но в нашем случае всё немного сложнее, — падший рассказывает неторопливо, тщательно подбирая слова, чтобы священник его понял. — Мы давно должны были существовать в этом мире, так что, если верить словам Йесона… — Йесона? — Хёкджэ окончательно путается, оттого ставит кружку на стол и сцепляет пальцы в замок, надеясь, что на него не посыплется поток имён. Хиним прикусывает язык, немного виновато втянув голову в плечи, и продолжает: — Да, это Хранитель Памяти. Позже вы ещё познакомитесь, не бери в голову пока. В общем, в нашем случае при перерождении мы просто… возникаем в этом мире реально существующими людьми, — неопределённо пожимает плечами падший. — Вот как-то так. — Как это «просто возникаете»? — священник пытается удержать информацию в голове, но её становится слишком много. — «А ведь мы только начали…» — Люди склонны не замечать того, что творится у них под носом. У Мина появятся реальные имя, семья и история, как будто он уже существовал. Скорее всего, ему будет около двадцати восьми лет. Пока это всё, что мы можем знать о нём. В ближайшие дни он переродится и тогда можно будет уже точно сказать, кем и где он станет, — неторопливо рассказывает Хиним, внимательно поглядывая на Хёкджэ. — «Проверяет, не сойду ли я с ума от такого завала», — понимает священник, и это подстёгивает его не терять контроль над собой. Он справится и поймёт всё, когда соберется с силами. — Ему нравилось помогать больным. Он может стать волонтёром или работником клиники, это же возможно? — интересуется мужчина, надеясь, что его предположение хоть чем-то поможет падшим. Лицо Хинима светлеет, когда он обдумывает этот вариант. — А ведь действительно, это вполне возможно. Ты молодец, — он хвалит Хёкджэ, и, почему-то, в этот раз священник не испытывает желания закрыться, оттолкнуть от себя эту похвалу. Мужчина скромен, он смущается, когда его хвалят старшие священники, когда о нём хорошо отзываются прихожане, но сейчас ему приятно слышать доброе слово в свой адрес. — Расскажи ещё про ту аварию, — тихо просит Хёкджэ, закусывая губу. — Ты говорил, что знаешь этих людей… — Да, но тут история немного посложнее, чем с Мином, — вздыхает падший, отпивая немного из кружки и облизываясь. — Тридцать лет назад молодая пара погибли в автокатастрофе, оставив маленького сына сиротой. Планировалось, что они переродятся к тому времени, как у их сына закончится жизненный срок, и он снова встретится с ними в новой жизни. — Но так не вышло, — шёпотом уточняет Хёкджэ, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Вот эти мурашки ему крайне неприятны, они постоянно означают что-то плохое. Так и оказалось. — Да, никто не учёл, что мальчик не захочет жить без них. Его ангел-хранитель отводил от него смерть раз за разом, — на этих словах Хиним многозначительно косится на мужчину, но тот лишь кивает, чтобы тот продолжил говорить, не понимая значения этого взгляда. И пояснять падший не стал, продолжая рассказывать: — Но так не могло быть вечно. К одиннадцати годам парнишка почти отбился от рук: послушный, тихий и скромный, живёт у родственников, но совершенно апатичный. В один момент он просто шагнул под колёса проезжающего на большой скорости грузовика. И вот он с нами с приписанным грехом уныния, — Хиним тяжело выдыхает, заканчивая свой рассказ. — Их жизненные циклы сбились. Его родители переродились, но теперь то и дело попадают в аварии, одна серьёзнее другой. Если получится помочь Гренке переродиться, то… — То у них не будут такие пустые глаза, правильно? — уточняет священник, вспоминая, как выглядела девушка на носилках. Хиним удивлён, но согласно кивает, не отрицая правоты мужчины: — Ты заметил? Да, они ждут своего сына. И у них осталось крайне мало времени. Следующей аварии они могут не пережить и тогда произойдёт всё, что угодно… — падший взволнованно сжимает пальцы на кружке, и Хёкджэ не выдерживает, потянувшись вперёд и прикасаясь к его руке. — Познакомь меня с ним. Мы постараемся, мы поможем ему воссоединиться с семьёй, — торопливо проговаривает священник, беспокойно вглядываясь в глаза падшего. Тот чуть улыбается и перехватывает пальцы мужчины, мягко поглаживая ребро ладони. — Скажу честно: я до конца не верил, что у тебя получится. Но я ошибся. Спасибо тебе. И за Мина, и за желание помочь другим, — Хиним прикрывает глаза и чуть тянет руку священника на себя, утыкаясь в ладонь холодным лбом. Хёкджэ побаивается шевелиться, но желание успокоить падшего, поселить в его сердце светлую надежду не оставляет мужчину, потому он медленно проводит пальцами по линии роста волос, вслушиваясь в то, что ему продолжает говорить Хиним. — Дальше точно будет сложнее. Мин… он немного отличается от нас. Я смогу пояснить тебе это позже, если захочешь. Но сейчас… — падший не заканчивает мысль, но Хёкджэ понимает, о чём он, вернее, думает, что понимает. Возможно, тот боится, что священник отступит перед трудностями, уйдёт, узнав, что всё станет ещё серьёзнее и тяжелее. Мужчине не хочется признаваться в верности своего слова, но, кажется, они договорились быть более честными? — Не важно, сколько потребуется на это сил и времени. Я обещал, что постараюсь помочь, и я не передумаю, — твёрдо отвечает священник, и облегчённо выдыхает, когда замечает, как лицо падшего снова начинает сиять от радости. Видимо, действительно, дело было именно в этом. — Ты хороший человек, Хёкджэ. Больше я не буду сомневаться в тебе. Ты и вправду можешь спасти все падшие души, — уже куда спокойнее проговаривает Хиним и отпускает руку мужчины, снова взявшись за кружку, чтобы попить. Хёкджэ так и хочется признаться, что он сам в себе сомневался, но он сдерживается. Что, если тогда падший разозлится? Вдруг он решит, что священник подвергал Мина опасности, не зная, что он делал? — «Я обязательно скажу ему, но не сейчас. Помоги мне скрыть эту правду, Боже. Клянусь, я скажу ему, но чуть позже», — взмолился священник, зажмурившись на краткий миг. Однако ему пришлось почти тут же открыть глаза, так как Хиним закашлялся, подавившись чаем. Возникает неловкая пауза, во время которой священника пристально изучают тёмным взором. Хёкджэ неловко отворачивает голову, избегая прямого взгляда. — «Неужели догадался?» — Несмотря на то, что у родителей Гренки осталось не так много времени, познакомить тебя с ним я смогу только завтра, так как тебе нужно выспаться, — голос падшего становится непреклонным, хоть и непохожим на то, что Хиним смог прочитать его мысли, и Хёкджэ хмурится. Он привык не спать по ночам, и эти слова ему кажутся странными. — Может, для тебя обыденный другой порядок, но в этом деле потребуется очень много сил, потому я буду следить за тем, чтобы ты высыпался, — пожимает плечами Хиним, пока священник избегает необходимости отвечать, занимаясь мытьём посуды.***
— Это обязательно? — падший недовольно наблюдает, как Хёкджэ останавливается в комнате перед распятием, смиренно опуская голову и сжимая в руках тёмные чётки. — Да, обязательно. Не мешай, пожалуйста, — тихо просит мужчина, после чего он слышит тихий вздох за спиной — и всё стихает. Он осторожно оборачивается через плечо и, не найдя Хинима у дивана, священник оглядывает комнату, на всякий случай даже прислушавшись. Ни шороха, ни малейшего звука, ни следа. Хиним ушёл.
