XXVII.
9 апреля 2020 г., 17:17
Утром Хёкджэ просыпается не по будильнику, а от того, что солнце, с каждым утром всё позднее появляющееся на горизонте, попадает своими лучами на его лицо. Рефлекторно зажмурившись, мужчина отворачивает голову от окна, а после открывает глаза. В свете последних событий ему нужно отличить реальность от своих мыслей и желаний, потому нужно хорошо осмотреться.
Прошлой ночью они помирились с падшим, в этом Хёкджэ не сомневается, так как Хиним никуда не девается. Падший разве что сменил своё местоположение: вместо того, чтобы сидеть на краю дивана или отпустить руку священника и заниматься своими делами, Хиним устроился на полу, продолжая держать свои пальцы сплетёнными с пальцами Хёкджэ, а голова падшего покоится на его же вытянутой на диване руке, отчего мужчина видит разве что его затылок. Священник испытывает странное желание запустить пальцы в эти густые пряди, пригладить их и начать неспешно перебирать, аккуратно и очень бережно, чтобы случайно не дёрнуть. Но он думает о том, что если пошевелится лишний раз, то разбудит Хинима, так что мужчина подавляет в себе это желание и тихо вздыхает, осмысляя происходящее.
Судя по всему, в собор он уже опоздал, и даже странно, что другие служители не потеряли его и не звонят Хёкджэ на мобильный телефон. Мужчина уверен, что зарекомендовал себя как ответственного и пунктуального священника, но, может, он слишком хорошо о себе думает?
— Выспался? — падший поднимает голову, точно расслышав вздох Хёкджэ и отличив его от сонного сопения, и внимательно оглядывает священника, многозначительно кивая. — Не играй в отгадки. В соборе уверены, что ты позвонил им с утра и сказал о своём плохом самочувствии. Поверь, они даже рады, что ты решил провести день в постели, а не пошёл на службу. Судя по всему, не так часто ты брал выходные.
— Я их вообще не брал, — признаётся мужчина, свободной рукой потирая свой лоб и зажмуриваясь на несколько секунд, чтобы проснуться окончательно. — И так не делается, Хиним. В следующий раз перед такими решениями спроси моё мнение, договорились?
— Как скажешь, — падший тут же выпрямляется и отводит взгляд, высвобождая свою руку из пальцев священника. Хёкджэ понимает, что он опять рискует довести только-только наладившиеся взаимоотношения между ними до нового срыва, и тут же решает поправиться и пояснить, что именно он хотел сказать.
— Подожди, — просит Хёкджэ, протягивая руку и аккуратно уцепляясь пальцами за запястье Хинима, чтобы тот остался на месте и выслушал его. — Я правда благодарен тебе за это. Кажется, мне действительно не повредит остаться в постели сегодня. Но я должен сам принимать решения, связанные со мной, понимаешь?
— Понимаю, — по облегчённому выражению лица падшего видно, что тот действительно побаивался реакции священника, помня их последнюю ссору. — Но мы как-то не успели это обсудить, а спал ты неважно, всё время ворочался, так что утром я решил не будить тебя, чтобы спросить. Ты был бы против, я уверен.
— Вот поэтому и нужно меня спрашивать, — Хёкджэ не выдерживает напряжения, возникшего в комнате, и отпускает руку падшего, чтобы опереться о диван и приподняться, аккуратно садясь и оправляя край одеяла, упавшего с торса на ноги. — Чтобы у меня была возможность сказать «Нет» — и остановить тебя. Это и есть доверие, Хиним. Не решать всё в одиночку, а находить компромиссы.
— Пожалуй, ты прав, — кивает Хиним, немного подумав, после чего падший садится рядом со священником, легко похлопав Хёкджэ по колену через одеяло. — Я привык решать всё один, ведь так проще и безопаснее для остальных.
— Ты слишком многое пытаешься взгромоздить на свои плечи, — тихо добавляет мужчина, отодвигаясь к спинке дивана, чтобы падший мог сесть поудобнее. — Знаешь, ведь поделиться своими тревогами полезно, хоть и страшно. Зачастую ответы на мучающие вопросы находятся тут же, как только ты их озвучишь.
— Я не обещаю, что это будет получаться каждый раз, — признаётся Хиним, наклоняясь к Хёкджэ, после чего мужчина чувствует на своей спине холодные пальцы, которые медленно движутся к дальнему боку, словно падший хочет приобнять его покрепче. — Всё-таки я не привык к такому способу решения проблем. Но я буду стараться, Хёкджэ. Только не отталкивай меня больше так. Я не представлял, что я буду делать дальше.
— Что ты чувствовал? — нерешительно спрашивает мужчина, не находя в этом прикосновении ничего возмутительного, ведь падший тоже был не в лучшем состоянии в последние дни и ему наверняка нужно успокоиться, так что священник медленно придвигается к падшему, укладывая голову на его плече и задумчиво глядя перед собой. — Можешь не отвечать, если это слишком личный вопрос. Просто я пытаюсь понять, как не… как не довести тебя до такого состояния снова.
— Не скажу, что я хочу ещё раз испытывать подобное, но Хёкджэ, в этой истории я сам виноват, по большей части, — Хиним говорит уверенно, но довольно тихо над головой мужчины, практически обдувая своим холодным дыханием волосы на его макушке. — Многое не говорил тебе, а после решил всё вывалить вот так, когда стало стыдно от того, как ты мне доверяешь. Да ещё и вспылил вдобавок. Я до сих пор удивлён, что ты не считаешь меня монстром…
— Монстров не существует, Хиним, — Хёкджэ снисходительно улыбается, а после немного поворачивается, чтобы положить ладонь на грудь падшего, туда, где у того должно биться сердце. — Только мы и создаём себя и решаем, какими нам быть.
— Тогда что делает Бог, который столько для тебя значит? — усмехается Хиним, поднимая руку выше и легко растирая плечо священника практически согревающими, если бы от пальцев не исходил холод, движениями. — Разве не он — Создатель, и прочее, что говорит ваше учение?
— Не Господь насылает несчастья, Хиним, — вздыхает мужчина, покачивая головой от того, что падший словно старается загнать священника в ловушку, пусть и не со зла. — Как и не Он кричал на тебя в тот вечер. Это был я и то плохое во мне, с чем я ещё борюсь. А Бог в очередной раз явил Свою милость и направил всех нас, чтобы эта ситуация разрешилась хорошо.
— Ладно-ладно, я понял, слишком провокационный вопрос, — тут же на удивление послушно сдаётся Хиним, за что священник ему крайне признателен, хоть и не может высказать это вслух. — Вообще, ты как себя чувствуешь?
— Мне лучше, — признаётся Хёкджэ, когда вспоминает о себе, после чего он приподнимает голову и с благодарностью заглядывает в тёмные глаза падшего. — Спасибо тебе.
— И вправду, выглядишь бодрее, — Хиним кладёт ладонь на лоб мужчины и ощупывает его, проверяя состояние. — Но лучше тебе не вставать лишний раз. Пойду на кухню, приготовлю что-нибудь. Не волнуйся и отдыхай.
— Хорошо, — соглашается священник, одновременно со своими словами протягивая руку к падшему ладонью вверх. — Но верни телефон, пожалуйста. Мне нужно сделать пару звонков.
— Ты же не собрался звонить в собор и выходить на работу сегодня? — ворчит Хиним, однако, послушно возвращает мужчине мобильный телефон. — Я всё-таки надеюсь на твоё благоразумие, Хёкджэ.
— А раньше ты мог просто заставить меня, — с улыбкой напоминает мужчина, не отказывая себе в удовольствии посмотреть на смущённого падшего, а затем возвращается взглядом к экрану мобильного, находя в контактах нужный номер. — Нет, просто вчера кто-то из прихожан оставил в соборе игрушку. Не хочу, чтобы её случайно выкинули или потеряли.
— Зайца, что ли? — задумчиво уточняет Хиним, почёсывая затылок, чтобы скрыть неловкость. — Когда я звонил, разговаривая твоим голосом, мне сказали, что какая-то женщина пришла перед началом службы и спросила об игрушке, которую потеряла её дочь, так что заяц уже нашёл своих хозяев. Правда, я не знал, что ты с этим связан, потому просто сказал, что это очень хорошо.
— Правда? Слава Богу, — облегчённо выдыхает священник, широко улыбаясь и оставляя лишние вопросы на потом, ведь, учитывая возможности падшего, способность говорить голосом другого уже кажется для Хёкджэ сущим пустяком. — Дети очень привязаны к своим игрушкам, как к лучшим друзьям. Я беспокоился об этом.
— Ты ведь мог позвать меня и я бы просто вернул её хозяйке… — начинает было падший, но сам же осекается, перебивая свой же ход мыслей кардинально отличающимися словами. — Хотя вышло бы нелепо. Я злился, да и ты наверняка был не лучшего мнения обо мне.
— Не думай об этом, ладно? — просит Хёкджэ, неспешно покачивая головой, после чего священник начинает искать в списке контактов другой номер. — На самом деле, мне ещё нужно позвонить Ёнуну. Он может прийти вечером в собор, а меня там не будет…
— А ты времени не терял, — веселеет Хиним, с любопытством рассматривая священника. — Ну хорошо, об этом ты мне расскажешь, как перекусишь. Пойду на кухню.
***
Когда в квартире снова воцарилась тишина, Хёкджэ решился убрать одеяло с ног и встать. Пожалуй, он бы мог сделать это и при Хиниме, но рисковать собственным здоровьем и психикой обоих священнику не хотелось. Причиной взбучки, которую падший устроил мужчине, оказался практически пустой холодильник. Для Хёкджэ это не было ощутимой проблемой, так как в последние дни ему хотелось есть всё меньше, но, глядя на разъярённого Хинима, влетевшего в комнату практически сразу после звонка Ёнуну, священник благоразумно решил лечь на диване и, по возможности, хоть попытался сделать вид, что он не понимает, за что на него кричат. К счастью или сожалению, лжец из Хёкджэ никакой, потому падший быстро сменил гнев на милость и отправился в магазин, запрещая священнику в одиночку передвигаться по собственной квартире. Единственное, что мужчине удалось отстоять — Хиним взял с собой его кошелёк, хоть интуиция и продолжает нашёптывать Хёкджэ, что падший им вряд ли воспользуется. Но иначе священник поступить не мог, ведь откуда у Хинима будут деньги? А воровать ему Хёкджэ никак не может позволить, потому что это неправильно. В итоге, пока падший успокаивается, штурмуя местные продуктовые магазины, священник решил воспользоваться возможностью остаться наедине со своими мыслями и Богом. Как бы Хиним ни был прав о беспокойстве за Хёкджэ, но мужчина не смог забыть о других, кто нуждается в его поддержке. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — негромко произносит священник, подходя к распятию и останавливаясь напротив него. После всех переживаний мужчина снова обретает окрыляющее чувство покоя, так как теперь он знает, что падший не останется со своими тревогами в одиночестве. Конечно, теперь у них снова возникают проблемы с доверием, оба друг друга опасаются, но это наверняка можно решить, ведь Хёкджэ продолжит помогать Хиниму в поисках способов перерождения падших душ. Но сейчас священнику нужно вернуться к привычному распорядку дня, хотя бы частично, чтобы его разум оставался ясным и они оба понимали, как двигаться дальше. В особенности, нужно больше времени уделить утренним молитвам, ведь сердце Хёкджэ наполнено благодарностью за то, что падший, невзирая на свои обиды, всё-таки выслушал его — и простил. За это мужчина особенно признателен, ведь без доверия Хинима всё могло бы закончиться крайне скверно. За этим занятием его и застаёт падший, когда возвращается с пакетами, полными продуктов. По многозначительному взгляду, словно сверлящему его спину, Хёкджэ понимает, что Хиним не в восторге от того, что видит мужчину не в постели. Оборачиваясь на звук шагов и в смятении перебирая бусины чёток, которые он держит в руках, священник молча смотрит на падшего, поджимая губы и не пытаясь как-то прояснить ситуацию. Очки Хёкджэ без надобности не надевает, потому священнику начинает казаться, что без них Хиним видит его как какую-то напуганную косулю: застывшая поза, беспокойство волнами расходится по телу, и большие глаза, сфокусированные на выражении лица падшего, ведь мужчина не знает, насколько Хиним может разозлиться в этот раз. Священнику лишь остаётся уповать на понимание падшего, ведь у него есть обязанности и есть долг, который Хёкджэ должен исполнить, потому мужчина надеется, что Хиним это примет без возражений. — Ладно, — вздыхает падший, не скрывая своего недовольства, но и не предпринимая никаких попыток водворить священника обратно на диван. — Я буду на кухне. — Спасибо, — негромко произносит Хёкджэ, понимая по короткому кивку Хинима, что тот его услышал. На это падший ничего не отвечает и уходит на кухню, но священник уже с чистым сердцем возвращается к привычному утреннему правилу. Хиним не злится на него — а это главное.***
— Вот, держи, — произносит черноволосый падший, подходя к Хёкджэ и протягивая ему большую кружку, наполненную чем-то горячим и ароматным. — На обед потушу тебе курицу с овощами, а пока заварил суп из пакетика. Осторожно, он горячий. — Пахнет очень вкусно, — признаётся священник, с благодарностью принимая кружку и обхватывая её обеими руками. Сразу по завершении своих утренних дел Хёкджэ решил не испытывать судьбу и вернулся в постель, что явно положительно расценивается падшим, если судить по его одобрительному взгляду. — Только не нужно нянчиться со мной, хорошо? — просит мужчина, аккуратно отпивая из кружки и улыбаясь от того, как тепло от горячего супа согревает его горло. — Думаю, я уже прихожу в норму. Но я останусь сегодня дома, как и говорил тебе вчера. — Смирись, Хёкджэ, — фыркает падший, садясь рядом и с явным удовольствием наблюдая за тем, как мужчина наконец-то что-то ест. — Ты опять истощаешь себя, стоит мне оставить тебя на несколько дней. Ну ничему тебя жизнь не учит. Тебе силы нужны. — Прости, — священник негромко смеётся, грея руки о горячую кружку и легко улыбаясь от этого приятного ощущения тепла в своих пальцах. — Видимо, за мной глаз да глаз нужен. — И уж не сомневайся, больше я тебя без контроля не оставлю, — падший усмехается, закидывая ногу на ногу и потирая своё колено. — А как поешь, расскажешь мне всё, что происходило с тобой и Ёнуном. Должен же я знать, с чего вы телефонами уже обменяться успели. Ну и что натворил Итук, чтобы я знал, за что ему всыпать. — Практически нечего рассказывать, правда, — Хёкджэ смущённо отводит взгляд, сгибая ноги в коленях под одеялом. — Они просто сами пришли в собор. Дети хорошо влияют на Ёнуна, а Хеён особенно. — Она не даёт мне покоя, — признаётся Хиним, начиная легко тарабанить пальцами по своему колену. — Слишком много вопросов о том, что она может — и так мало ответов. Пожалуй, даже с моим опытом я бессилен. — Господь направил нас к ней, значит, мы найдём выход, — задумчиво отвечает священник, продолжая понемногу отпивать из кружки, пока суп не остыл. — Если вы действительно не могли найти её раньше… значит, история всех троих куда глубже, чем кажется. Но мы не сдадимся и продолжим поиски. Просто потребуется немного больше времени. — Мне нравится наблюдать за тем, как ты уверенно говоришь о подобных вещах, — падший украдкой улыбается, наблюдая за Хёкджэ. — Ладно, Ёнуна ты к себе расположил, я понял. Он не особо открывается людям, но в том, что ты добьёшься успеха, я и не сомневался. А что наговорил тебе Итук, я могу узнать? — Я… — мужчина испытывает неловкость от подобных вопросов, понимая, что падший ставит его в затруднительное положение. — Он… беспокоился за тебя. — Мог бы догадаться, — вздыхает Хиним, поправляя свои чёрные волосы и наклоняя голову набок. — И теперь у тебя новые вопросы, так как он не умеет держать язык за зубами? — Только один, — признаётся священник, отставляя кружку на стол рядом с диваном и сцепляя пальцы вместе, чтобы не выдавать своей боязни снова совершить ошибку из-за неосторожных слов. — Но, если тебе это не по душе, то я могу и не задавать его. Это не так существенно, если ты не уверен… — Смелее, Хёкджэ, — неожиданно подбадривает его падший, приглашающе взмахивая рукой и чуть улыбаясь. — Должен же и я быть более откровенным с тобой. Да и мне нужно понимать, за что придушить этого засранца. — Этот вопрос волнует меня ещё до знакомства с Итуком, — Хёкджэ до последнего пытается защитить падшего, но видит, что Хиниму начинает надоедать отсутствие прямого ответа, потому решает поторопиться. — В прошлый раз ты не отказал мне категорично, потому я хочу спросить тебя снова. Можно мне… взглянуть на твою спину? Вопрос оказывается крайне неожиданным для падшего, так как тот перестаёт улыбаться и вообще замолкает, словно обдумывая просьбу Хёкджэ. Священник жалеет об этой затее практически мгновенно, но поделать ничего не может, ведь вопрос уже задан. Он может разве что пояснить интерес к этому, постаравшись и не рассорить Итука с Хинимом, и не нарваться на крайне эмоциональный нрав падшего. — Ты сам обмолвился об этом незадолго до моей первой встречи с Ёнуном, — напоминает священник, стараясь сохранять умиротворение и спокойное расположение духа. — И я много думал об этом в последнее время. Ты говорил о том, что потерял крылья из-за проклятия и… — И я должен был понимать, что ты всё равно захочешь посмотреть, — прохладным тоном соглашается падший, согласно покачивая головой и еле слышно вздыхая. — Я показывал её лишь Йесону, так что мне весьма непривычно открывать это кому-то. — Я знаю, Хиним, — Хёкджэ уже жалеет о том, что задал вопрос, потому торопится сменить тему, уважая сомнения падшего. — Я не буду больше настаивать, правда. Просто меня это беспокоит, и… — Да, ты больше не будешь настаивать, — Хиним кивает, после чего падший начинает снимать с себя пиджак, продолжая при этом смотреть в глаза священника. — Пожалуй, стоит утолить твоё любопытство. — Но если ты против… — пытается возразить мужчина, со смущением осознавая, что он не может отвести взгляда от такого, изменившегося падшего. Без пиджака, в чёрной футболке с короткими рукавами, взъерошенный после столь неожиданных вопросов Хиним выглядит ещё более строгим и мужественным. Хёкджэ жадно оглядывает руки падшего, что оказываются довольно-таки сильными, что весьма неожиданно, учитывая, насколько у Хинима изящные пальцы и тонкие запястья. Падший куда сильнее, чем кажется, и странно, что священник об этом позабыл, ведь не так давно этот черноволосый демон яростно сражался с тенью, отвоёвывая практически потерянную душу Хёкджэ. Ещё и благодаря солнечным лучам без того светлая кожа падшего кажется фарфоровой, как рисунок белым мелом на крафтовой бумаге. Становится ясно, почему Хиним выбирает чёрную одежду — и его тёмные глаза, и волосы становятся такими броскими на фоне белоснежной кожи и привлекают внимание к себе. Чёрный определённо к лицу падшему, он украшает его и обрамляет, добавляя ту самую нотку опасности и таинственности, что напугало священника в их первую встречу. Но верно говорят «запретный плод сладок», иначе как объяснить, что Хёкджэ не только не пугает такой вид падшего, а, напротив, даже… привлекает? — Я не против, — Хиним с усмешкой качает головой, отчего чёлка частично прикрывает ему глаза, и чуть поводит плечами, явно отвыкнув от ощущения свободы на них, без тяжести плотной ткани пиджака. — А вот ты словно призрака сейчас увидел. Не передумал? — Н-нет, не передумал, — Хёкджэ яростно мотает головой, заставляя себя отвести взгляд. Ему в голову лезут разные смущающие мысли о том, что он уже был довольно близок с падшим, но мужчина почему-то не обращал внимания, насколько плотным выглядит торс Хинима, особенно когда футболка сидит на нём практически в облипку. Сглотнув, священник изо всех сил цепляется пальцами за край одеяла и облегчённо вздыхает, когда падший оставляет его поведение без комментариев и садится к нему спиной. — Я не сомневаюсь, что ты будешь держать себя в руках, но я всё равно прошу тебя об этом, на всякий случай, — негромко произносит Хиним, обхватывая свои плечи руками крест-накрест, чтобы ухватиться за ткань футболки и потянуть её вверх, стягивая через голову и не дожидаясь согласия священника. Это, в какой-то мере, льстит мужчине, что падший уверен в его рассудительности и сдержанности, но стоит Хиниму аккуратным движением, чтобы, видимо, не повредить обрубки крыльев, начать снимать футболку, открывая взору священника сперва поясницу, а затем и выше, свою спину, то сперва Хёкджэ охватывает новый прилив смущения, до покрасневших щёк, дыхание перехватывает, становится очень жарко — а затем он просто застывает на месте, забывая, как дышать. Священник догадывался, что неспроста Хиним умалчивает о том, как он расплачивался за проклятие падших, но он и подумать не мог, что не окажется готовым к тому, что увидит. Хёкджэ даже не знает, на что в первую очередь падает взгляд — на чёрные, как будто обугленные отростки, исходящие из лопаток, или на глубокие шрамы, располосовавшие белоснежную кожу Хинима. Возникает ощущение, что падшего не то раздирал дикий зверь, не то его хлестали кнутом, причём в обоих случаях следы отказываются заживать и как будто кровят. — Что молчишь? — глухо спрашивает Хиним, сидя неподвижно, чтобы Хёкджэ мог как следует рассмотреть его следы на спине. — Настолько ужасно выглядит? — Не то, чтобы… — священник пытается высказаться как можно мягче, но быстро бросает эту затею, ведь и лгать он не умеет, и падший в это не поверит. — Одновременно и легче, и страшнее, чем я предполагал. — Легче? — падший хрипло смеётся, чуть поводя плечами из-за неудобной позы. — Даже странно это слышать. Но, наверное, это и хорошо. Ты удовлетворил своё любопытство? — Да, спасибо тебе за это, — Хёкджэ должен следить за словами, чтобы не подкосить доверие падшего в такой момент, потому мужчина говорит неторопливо, стараясь оценивать картину, возникшую перед его глазами, здраво. — Я могу потрогать? Я буду очень осторожен. — Да ты осторожен, сколько я тебя знаю, — отшучивается Хиним, чуть оборачиваясь на священника через плечо. — Ну, в зависимости от того, что ты хочешь сделать. Сегодня они не болели, так что, думаю, можешь. — А они болят? — священник покусывает губу в полном смятении. Он полагал, что обычно болят раны, а не шрамы, но, судя по всему, в отношении падшего всё происходит немного по-другому. Вдобавок, следы на спине Хинима кажутся влажными, как будто кровь на месте открытых ран ещё не подсохла, но при этом блестящие от крови рубцы не пачкают ни одежду, ни нетронутую часть спины. — Бывает, — фыркает падший, покачивая головой и ёжась от явно не самых радужных воспоминаний. — Благо, не все одновременно, как раньше. Один-два ещё стерпеть можно, но когда разом болят семь… — Подожди, откуда семь? — Хёкджэ придвигается ближе, удивлённо пересчитывая глубокие кривые следы, располосовавшие спину падшего. Как бы священник ни старался, он не может насчитать такое количество шрамов, и это его порядком удивляет. — «Неужели есть какие-то невидимые следы?..» — Хёкджэ, ты считать разучился? — усмехается Хиним, начиная растирать своё плечо, как будто он замерзает, что сложно представить, учитывая, насколько тот холодный. — По одному на каждого из нас. Я не могу ошибиться в этом вопросе. — Хиним, у меня нет проблем со счётом, — поправляет его священник, не отводя взгляда от спины падшего. — Не считая того, что осталось от твоих крыльев, я вижу только пять шрамов. Возможно, я чего-то не понимаю… — Если это так, то это очень странно, — отзывается падший, прибирая волосы за ухо. — Покажусь Йесону, когда увижусь с ним в следующий раз. Я не понимаю, почему ты видишь не всё. — А я, кажется, понимаю, — Хёкджэ сомневается в правильности своей теории, но тепло, разливающееся по телу из самой глубины души, подсказывает ему — мужчина может оказаться на правильном пути. — Так я могу потрогать твою спину? — Тогда скажи, что ты об этом думаешь, — Хиним немного поворачивается, открывая тем самым взору священника часть торса, но, благо для обоих, они слишком заняты рассуждениями, чтобы смущаться друг друга. — И я уже сказал, что можешь, только зачем? — Посиди спокойно, ладно? — Хёкджэ убирает одеяло и поднимается на ноги, ненавязчиво проводя пальцами по плечу падшего, чтобы успокоить его, после чего священник подходит к полупустому шкафу и открывает одну из его створок, оглядывая полки в поисках того, что его интересует сейчас. — Я хочу кое-что попробовать. Я не причиню тебе вреда. — Не сомневаюсь, только не скачи, как антилопа, — бурчит падший, поворачиваясь вслед за мужчиной и рассматривая его, точно пытаясь отследить передвижения священника. — Ты едва на ногах стоишь. — Не буду скакать, — улыбается Хёкджэ, доставая небольшую бутыль, полную воды, и поворачивается с ней в руках к падшему, удивлённо наблюдая за его испуганной реакцией, ведь Хиним подобрался, как дикий зверь, настороженно принюхиваясь. — Что-то не так? — Что ты задумал, Хёкджэ? — спрашивает падший, продолжая хищно втягивать воздух носом. — Эта вода из твоего собора? — Да, и если ты думаешь, что она причинит тебе вред, то вспомни Гренку, — напоминает священник, садясь на диване и не пытаясь остановить Хинима, отодвигающегося от него. — С ним ничего плохого не произошло, так почему ты сейчас боишься? — Ты прекрасно знаешь, что Гренка — ребёнок, — начинает было пояснять падший, но осекается, понимая по многозначительному взгляду Хёкджэ, что это не поможет. — Ладно, и что ты собрался делать? — Хочу омыть тебе спину, — признаётся священник, одёргивая свой свитер и не торопясь открывать бутылку, пока Хиним не доверяет его решениям. — Бог милостив, и вдруг болеть станет меньше… — А как насчёт риска, напротив, скопытиться от боли? — интересуется падший, поворачиваясь лицом к мужчине и потирая свою ключицу. — Ладно, если так хочешь, то я не против этой затеи. Но начни с нижней части. Если это окажется болезненным, мне нужно будет контролировать ситуацию, а я совершенно не знаю, что произойдёт, если ты разом выплеснешь воду на всю спину. — Я верю, что всё будет хорошо, — честно признаётся мужчина, стараясь ободряюще улыбаться Хиниму, чтобы сдержать нарастающее волнение. Его улыбка определённо влияет на падшего, так как тот делает глубокий вдох и, мелко кивая, поворачивается к священнику спиной и чуть горбит её, практически подставляя свои шрамы под исследования Хёкджэ. Груз ответственности на плечах мужчины становится всё больше с каждым его решением, и священник ищет покой и уверенность там, где и всегда находит — у Бога. — «Отец Небесный, дивен Ты в чудесах Своих», — мысленно молится Хёкджэ, придвигаясь ближе к падшему и открывая бутылку, готовясь вылить немного на свою подрагивающую от волнения руку. — «Я понимаю, что исцеление его души и тела будет долгим, ведь ещё не все падшие переродились во славу Твою, и многое беспокоит его до сих пор. Но об одном я прошу Тебя — облегчи его страдания, Господи. Тебе открыты мои мысли, и если я не ошибся, то благословенная вода не причинит ему вреда, ведь всё будет по воле Твоей». — Ты там уснул, Хёкджэ? — падший снова пытается огрызнуться, но священник понимает, что таким образом Хиним скрывает своё беспокойство, грозящее перейти в нарастающую панику. Ему становится очень спокойно и легко, так что мужчина ощущает, как остатки его сомнений улетучиваются. Небольшая боязнь ошибиться ещё остаётся в его сердце, но это неудивительно, ведь Хёкджэ не хочет причинить падшему новую боль. — Нет, — с мягкой улыбкой отзывается священник, наливая немного воды в свою ладонь. — Посиди спокойно. — Раскомандовался, — беззлобно ворчит падший, но от Хёкджэ не укрывается, как тот изо всех сил сжимает пальцами свою футболку, а всё тело Хинима рефлекторно напрягается, ведь тот вполне разумно ожидает возможные болезненные ощущения. Священник даже не удивится, если окажется, что падший зубы стиснул, на всякий случай. Медлить больше нельзя. — Я буду осторожен, — повторяет Хёкджэ, надеясь успокоить падшего этими словами, а после аккуратно проводит влажной ладонью по пояснице падшего, стараясь смочить сперва бледную кожу Хинима и не торопясь выливать воду на эти ужасно выглядящие шрамы. Но немного всё равно попадает на самый нижний след, отчего падший вздрагивает, хоть и не издаёт ни звука. — Что такое? — священник не на шутку перепуган, ведь героизм Хинима порой не выдаёт истинной ситуации о состоянии падшего. — Тебе всё-таки больно? — Нет, — неуверенно отвечает Хиним, поводя плечами, словно падший прислушивается к своим ощущениям. — Просто неожиданно и… холодно, что ли. — Холодно? — с облегчением смеётся мужчина, проводя ещё раз рукой по влажной коже и уже смелее задевая край кривого шрама, хоть и стараясь не надавливать на него. — Тебе? — Да, представь себе, — фыркает Хиним, снова неспешно прибирая свои волосы, словно скрывая неловкость. — Но тепло твоей руки немного разбавляет ситуацию, так что поспеши, если не хочешь, чтобы я замёрз с концами. — Как скажешь, — улыбается священник, уже смелее наливая немного воды в ладонь, чтобы смочить нижнюю часть спины падшего с другой стороны, увереннее проходясь по шероховатой поверхности шрама. Хиним не шипит от боли и не пытается отстраниться, что несомненно радует священника. Хёкджэ не старается истратить на спину падшего всю бутылку воды, он понимает, что это — не панацея, но начатое нужно довести до конца, раз мужчина решил воспользоваться таким способом поддержки для Хинима. — Не скажу, что от этого всё проходит, — задумчиво признаётся падший, не двигаясь и продолжая смотреть перед собой, как будто на казни, и эта ассоциация не особо радует священника. — Но часть дискомфорта как будто унимается. Они ноют… меньше. — И слава Богу за это, — Хёкджэ протирает спину падшего всё смелее, то и дело прикасаясь пальцами к ровной, неповреждённой коже Хинима. Священник искренне радуется, что падшему его действия не причиняют боли, и случайно касается ребром ладони одного из обрубков крыльев. — Айш! — Хиним дёргается и вытягивается в струнку, сердито зашипев. — А вот тут поосторожнее, пожалуйста. Они крайне чувствительны. — Ох, прости, — мужчина поджимает губы и перестаёт лить воду в руку, медленно трогая то, что осталось от крыльев падшего, стараясь поглаживать лопатки Хинима очень бережно и аккуратно. — Очень больно? — Не то, чтобы, — отнекивается падший, уже успокаиваясь, что, несомненно, помогает и самому священнику прийти в себя. — Но лучше не продолжать. Тут я свою реакцию предугадать не смогу. — Да, конечно, — священник кивает и закрывает бутылку, отставляя её на стол и растирая влажную ладонь о сухую, пока Хиним оборачивается к нему, расправляя в руках футболку перед тем, как надеть её. — Ты в порядке? — Ну, в относительном, — признаётся падший, не спеша одеваться и нервничая, ведь волнующий его вопрос ещё не получил ответа. — Так ты уверен, что шрамов всего пять? И ты понимаешь, с чем это связано? — Я предположил, когда увидел, что самый нижний шрам немного бледнее остальных, — торопливо рассказывает Хёкджэ, глядя в глаза Хинима. — В соборе, когда мы говорили с Итуком о том, чего он желает на самом деле… его крылья стали светлее. — Подожди, — падший, уже просунув было голову в футболку, резко выпрямляется, ошарашенно глядя на священника. — Так ты хочешь сказать, что… — Гренка и Кю-а, — заканчивает мужчина свою мысль, с надеждой всматриваясь в изумлённые глаза падшего. — Они переродились — и два шрама исчезли с твоей спины. Только я не понимаю, почему ты сказал, что их должно быть семь, ведь Мин попал к вам позже… — А один относится не к Мину, — Хиним встряхивается и торопливо натягивает футболку, расправляя её на своём теле. — Это в память о человеке, которому я совершенно напрасно доверился в своё время. За него и расплата. Хёкджэ не знает, что ответить на эти слова. Он понимает, что падший говорит о Чхве Шивоне, но для священника эти слова означают двойной смысл: если бы они с Хинимом не помирились, то… — «Значит ли это, что наша ссора тоже могла оставить на нём свой шрам?» — Потому я и не хотел тебе это показывать, — вздыхает падший, садясь поудобнее и наблюдая за реакцией священника. — Как знал, что начнёшь накручивать себя в этом плане. Я тоже очень этого боялся во время нашей ссоры, но история не повторяется. Ты другой. — Не повторяется, потому что мы всё больше доверяем друг другу, — Хёкджэ улыбается и протягивает руку, робко касаясь пальцев падшего. — А ещё мы сейчас убедились, что я был прав. — Ты, конечно, почти всегда прав, — смеётся Хиним, едва ощутимо прибирая свободной рукой волосы мужчины. — Но хочется узнать, в чём же ты так уверен сейчас. — Ну как же, — священник, крайне довольный собственными исследованиями, возвращается обратно под одеяло, чтобы падший не смог парировать его дальнейшие слова, в которых Хёкджэ отныне абсолютно уверен, как бы в дальнейшем Хиним не пытался доказать обратное. — Раз часть шрамов исчезла — ты не потерян. Тебя ещё можно спасти, Хиним.
