Protege moi.

      Как бы Хёкджэ ни приглашал Ёнуна зайти к нему домой, как гласят правила этикета, боксёр всё равно отказался и, остановившись у подъезда, торопливо попрощался, чтобы уйти прежде, чем священник продолжит настаивать о необходимости выпить в квартире хотя бы кружку чая. Итук молча заторопился следом, не оставляя никаких комментариев на прощание, но это Хёкджэ совершенно не удивило: падший и так сегодня сделал очень много, чтобы помочь священнику, так что лишние расшаркивания на прощание можно и опустить. Вдобавок, когда Хёкджэ поднимался по лестнице, на него вновь накатила тяжёлая усталость после такого напряжённого дня, но к этому мужчина уже был готов. Он понимал, что сила Итука не будет действовать на него постоянно, так что не жаловался.       Сейчас же, после привычного вечернего правила, Хёкджэ стоит у окна, перебирая в руках чётки, и задумчиво смотрит на улицу. Казалось бы, простое дело — взять и позвать Хинима, но в горле спирает острый комок, и во рту становится сухо.  — «Почему же я так боюсь?.. Что страшит меня?»       Ответ приходит сам собой — Хёкджэ боится реакции падшего. Он готов принять ответственность за те страшные слова, которые говорил, но священник совершенно не может предполагать, как поведёт себя Хиним, который сейчас далеко не в лучшем состоянии из-за их ссоры.       — Нет, хватит трусить, — решает Хёкджэ и собирается с мыслями, делая глубокий вдох. Чем скорее они поговорят, тем лучше. Лёгкие полны воздуха, отступать уже поздно, а медлить — бессмысленно, потому священник отворачивается от окна, глядя в центр комнаты, и робко произносит:       — Хиним…       Сперва ничего не происходит. Хёкджэ взволнованно прислушивается к малейшим шорохам, припоминая, как быстро появлялся падший, когда священник звал его раньше. Секунды тянутся невыносимо долго, отчего Хёкджэ обеспокоенно переступает с ноги на ногу. Он практически уверен — что-то не так.       — Хиним, — уже громче повторяет священник, нервно оттягивая чёрные пряди, когда он хватается свободной рукой за свои волосы, но вновь не получает никакого ответа. — Хиним, пожалуйста. Я жду тебя, Хиним. Нам надо поговорить. Приди ко мне…       Но комната продолжает издевательски молчать: нет ни привычного мягкого ворчания, ни самодовольного смеха, ни даже яростного рычания Хинима — нет ничего, и это обескураживает священника. Отказываясь верить в то, что падший не приходит на его зов, Хёкджэ несколько раз обегает квартиру, срывается на крик в попытках призвать Хинима, но это не приводит ни к какому результату.       — Хиним, пожалуйста! — вскрикивает мужчина, застывая посреди комнаты, как напуганный заяц — не зная, куда бежать и что предпринять. Он даже не знает, где живёт Ёнун, чтобы можно было снова посоветоваться с Итуком. Но, если отбросить мысли о том, что Хёкджэ не у кого спросить совета, то в голове остаётся один вопрос, самый важный: почему Хиним так и не приходит.       — Он же просто злится на меня, правда? Потому и не приходит? — с надеждой спрашивает Хёкджэ, снова подходя к окну, за которым улица скрыта непроглядной темнотой из-за безлунной и пасмурной ночи. — Он же не может сделать что-то необдуманное в такое время?       Рассуждая вслух с самим собой, священник внезапно понимает, что если Хиниму правда так плохо, как говорил Итук, то сделать порывистый падший может всё, что угодно. И это беспокоит Хёкджэ, из-за чего у него сердце заходится в бешеном ритме.  — «Что же он сделает в таком состоянии…»       — Отец Небесный, я молю Тебя о помощи, — беспокойно шепчет священник, неотрывно глядя в одну точку на стекле и поднимая руки с чётками на уровень груди, медленно перебирая деревянные бусины. — Если он не готов простить меня, если нам не суждено встретиться сейчас, если это Твоя воля — я смиренно признаю её. Я знаю, что виноват перед Хинимом, что из-за меня он снова потерял контроль над собой…       Хёкджэ начинает казаться, что он не один в этой пустой квартире, что падший неслышно стоит за его плечом и молчит, но повернуться и проверить священник попросту боится. Прямо сейчас развернуться и не обнаружить Хинима рядом — это будет слишком большим ударом для него.       — Но молю Тебя, убереги его от опрометчивых решений, — просит Хёкджэ, зажмурившись, чтобы избежать соблазна повернуться и оглядеть комнату. — Не оставляй его одного, прошу Тебя, Господи. Молю, благослови и помилуй его душу, подари ей покой и облегчение. Я буду ждать столько, сколько потребуется, буду звать его каждый день. Я добьюсь его прощения, но сейчас я не могу ничем ему помочь, когда я так далеко.       Время идёт, а беспокойная молитва постепенно переходит в шёпот безумия, торопливо произносимый тихим голосом, опаляя дыханием чётки, которые священник то и дело легко прижимает к губам во время длительных пауз:       — Помилуй его, Отче, в скорбях его. Придай ему сил, сохрани чистоту его души, не дай ему опуститься во тьму. Милосердный Боже, защити Хинима от скверны, освети его разум, помоги ему, да будет всё по воле Твоей.       Со вздохом открывая глаза, Хёкджэ понимает, что спать ему остаётся совсем немного, но это уже давно перестало волновать священника, как и то, что уже который день он ест только поутру, игнорируя необходимость ужина. Отходя к столу, мужчина бережно убирает на него чётки, на всякий случай оглядевшись ещё раз, с надеждой в глазах. Но ничего не меняется, никакого намёка на то, что Хиним здесь. Понимая это, Хёкджэ потирает затылок и идёт к дивану, чтобы лечь спать, но выдержка оставляет его.       Обессиленно всхлипывая, священник зажимает рот рукой, пытаясь дышать через нос, чтобы новая истерика не настигла его, когда он один и абсолютно беспомощен. Но все переживания последних дней сказываются на нём, отчего у Хёкджэ срабатывает естественная реакция организма — отторжение. Перед глазами всё мутнеет, а к горлу подступают рвотные позывы. —«Нет… только не это…»       Хёкджэ сгибается пополам, держась свободной рукой за край стола, и делает короткие, частые и глубокие вдохи и выдохи, понимая, что причина его позывов заложена в истощённости организма и не самом здравом рассудке в последнее время, а не в возможном отравлении, как могло бы показаться. Если вспомнить, как мало священник ел в последнее время, то становится очевидным тот факт, что травиться ему нечем. Но, несмотря на всё это понимание, приступы не проходят, а глубокое дыхание совершенно не помогает. Дурнота не только не отступает, но напротив, становится всё невыносимее, потому нужно срочно что-то предпринять. Продолжая зажимать рот рукой, он, пошатываясь, добирается до ванной комнаты, где священник едва успевает склониться над унитазом перед тем, как его начинает рвать.       Учитывая столь редкие приёмы пищи и стресс, Хёка тошнит с противным ощущением желудочного сока во рту. Тело трясет, он едва держится одной рукой о стену, чтобы не рухнуть на пол и отключиться.  — «Только не потерять сознание здесь, только об этом прошу Тебя…» — мысленно умоляет священник, но когда глаза Хёкджэ закрываются сами собой после очередного позыва, он ощущает холодные пальцы, пригладившие волосы от чёлки до макушки, убирая их от лица, и другую практически ледяную руку на своём плече.       — Хиним? — успевает прохрипеть священник, но повернуться и посмотреть не может — его снова начинает рвать, а гость позади так и молчит, лишь поглаживая Хёкджэ по спине вдоль позвоночника бесперестанными вертикальными движениями, как будто немного растирая и массируя. Это, на удивление, помогает, так как новых позывов священник больше не ощущает. Наконец, он может нормально вдохнуть, и Хёкджэ пользуется этой возможностью, поднимая голову и жадно хватая ртом воздух. Вытирая рот краем ладони, он нажимает кнопку смыва и неуклюже пытается подняться на ноги, чтобы скорее увидеть того, кто сейчас оказался в его квартире.       Падший тут же поддерживает его под руку и помогает встать, придерживая Хёкджэ за талию своими цепкими пальцами, чуть ли не впиваясь в его бок ногтями. Шмыгая носом, священник молча смотрит на взъерошенного, практически ощетинившегося Хинима — и не знает, что сказать ему прямо сейчас будет уместнее: «Спасибо», «Нам нужно поговорить» или «Прости».       — Умойся и прополощи рот, — подсказывает падший, стараясь не смотреть Хёкджэ в глаза. — Сделаю тебе чай и уйду. Не мог остаться в стороне, когда ты в таком состоянии.       Священник решает, что мудрее всего будет последовать совету Хинима, потому, мелко кивая, он дотягивается до раковины и включает воду, принимаясь умываться холодной водой и яростно полоскать ей рот, чтобы избавиться от мерзкого привкуса. Если падший сказал, что уйдет после того, как сделает чай, то у мужчины ещё есть время, хоть и немного. Он продолжает тереть лицо мокрыми ладонями, пока Хиним хозяйничает на кухне, и прислушивается к малейшим шорохам. Хёкджэ уже давно не смотрел в зеркало, но, забыв об этом, он поднимает голову и мутным взглядом рассматривает своё отражение. Мужчине начинает казаться, что в зеркале совсем другой человек в сравнении с тем Хёкджэ, которого священник привык видеть в зеркале: мокрые пряди чёлки налипли на лоб, рот широко открыт, так как мужчина хватает им воздух, и обезумевший взгляд от того, что Хёкджэ не может понять, реален Хиним или нет. Священник рассматривает себя в отражении и вид ему совершенно не нравится, потому он морщится и, набирая воду в ладонь, выплескивает её на зеркало, чтобы не получалось видеть того Хёкджэ, в которого он превратился.       — Ты закончил? — раздается голос падшего, стоявшего в дверном проёме. Священник вздрагивает, понимая, что он не знает, как давно Хиним там находится, но падший молча подходит и протягивает руку к Хёкджэ, помогая ему выйти из ванной комнаты. Вспоминая, в каком состоянии его увидел Хиним, мужчине становится очень стыдно, потому Хёкджэ тоже молчит, пока падший не отводит его к дивану.       — Садись, сейчас принесу тебе чай, — голос Хинима глухой и обеспокоенный, он помогает священнику сесть на диван, а после ко лбу Хёкджэ прислоняется холодная ладонь. Священник уже отвык от этого холода или в этот раз руки падшего ещё холоднее, чем прежде, но мужчина сам тянется к этому обжигающему морозу, ведь только сейчас, ощущая его, Хёкджэ становится спокойнее.       — Я прибью Итука, — рычит Хиним, медленно поглаживая влажный лоб священника. — Ты не Ёнун, твой организм не выдерживает его методы.       — Не ругай его, пожалуйста, — хрипло просит Хёкджэ, боясь пошевелиться, чтобы не потерять это прикосновение. — Он мне очень помог сегодня.       — Помог? Да он тебя чуть не угробил, — падший закипает, наконец, посмотрев в глаза священника. Его серые, практически белёсые глаза начинают темнеть, как будто снова наливаясь яростью и гневом. Ситуация снова повторяется, с одним отличием — Хёкджэ больше не боится Хинима и думает только о том, как бы поговорить с ним начистоту.       — Ладно, забудь, — вздыхает падший, стискивая зубы и сдерживаясь от порывистых решений, после чего убирает руку со лба священника. — Сейчас принесу чай.       — Подожди, — робко шепчет Хёкджэ, поджимая губы и растерянно глядя на Хинима, который вопросительно смотрит на него в ответ. — Скажи… Донхэ в порядке?       — Да, вполне, — падший хмурится, рассматривая священника и явно не понимая, к чему этот вопрос был задан. — Я попросил Йесона присмотреть за ним, так что я бы знал, если бы что-то случилось. А что, он тебя беспокоит? Ты был у него?       — Н-нет. Я просто… много думал о том, что ты сказал, — признаётся мужчина, наблюдая за Хинимом и его возможной реакцией. — Над тем, что я говорил бы Кю-а и… какими бы словами мне пришлось утешать Донхэ, когда он думал, что потерял своего «ангела».       — Хёкджэ, не надо, — голос падшего становится строже, и Хиним отворачивается, направляясь на кухню и явно избегая продолжения разговора. — Ложь всегда остаётся ложью, так что лучше не начинать этот разговор.       — Прости меня, — выпаливает Хёкджэ, с усилием сцепляя пальцы в «замок» и умоляюще глядя на остановившегося на месте падшего. — Ты был прав. Я не знаю, какие другие слова смогли бы успокоить и утешить их.       — Хёкджэ, не надо, — тон голоса Хинима сердитый, отчего Хёкджэ послушно замолкает, но, понимая, что иначе ситуацию не разрешить, священник поднимается с дивана, медленно ступая босыми ногами по полу к падшему. Пусть мужчина не так крепко держится на ногах после произошедшего, но Хиним всё-таки пришёл к нему, а это для Хёкджэ многое значит.       — Прошу, выслушай меня, — просит мужчина, держась пальцами за низ своего свитера и оттягивая его ещё ниже, чтобы унять нервную дрожь. — Вот уже в который раз я не даю тебе выговориться и прояснить ситуацию. С самого начала у нас возникли недопонимания из-за того, что я многого не знал, а ты не был готов доверять мне.       — Прекрати. Мне надо уйти. Сейчас, — рычит падший, не поворачиваясь, но Хёкджэ продолжает верить, что всё ещё можно исправить. Хиним здесь, он послушался и остановился, он продолжает слушать, потому священник поддаётся своим желаниям удержать и успокоить падшего. Мужчина робким движением протягивает руки по обе стороны боков падшего, едва касаясь полов его пиджака, а затем обнимает Хинима за талию, сцепляя пальцы и укладывая их на животе черноволосого падшего.       Хиним шумно дышит, он рефлекторно вздрагивает, явно не ожидая такого развития событий, и Хёкджэ приходится собрать всё своё мужество в кулак, чтобы не запаниковать и не отпрянуть от порывистого падшего. Стараясь не задумываться слишком долго, священник придвигается ещё ближе и осторожно прислоняется щекой к лопаткам падшего через ткань пиджака, к той, слишком личной зоне, которая скрывает обрубки крыльев и шрамы, о которых говорил Итук.       — Ты можешь не прощать меня, — тихо продолжает говорить священник, зажмуриваясь и надеясь изо всех сил, что падший выслушает его. — Ты волен уйти, когда захочешь. Но не сейчас, когда у тебя так болит душа из-за меня. Я так виноват перед тобой, Хиним…       — Хёкджэ, прошу… — Хиним напряжён, он пытается скрыть дрожь в теле, которую Хёкджэ ощущает через прикосновения к падшему, но при этом не отталкивает священника, не пытается высвободиться, чтобы снова оставить его в одиночестве. Он возражает, но как-то неуверенно и…  — «Устало», — понимает мужчина, не двигаясь и прислушиваясь к состоянию Хинима. — «Он тоже ужасно устал от всего этого. Сколько же он пережил…»       — По милости Господа Донхэ смог отпустить своего отца, а Кю-а — освободиться от проклятия и переродиться, — мужчина не отстраняется, он продолжает судорожно сжимать пальцы на футболке Хинима под его пиджаком до побелевших костяшек. — Мне жаль, что я не подумал об этом раньше. Бог знает куда больше, чем я. Он видит твои намерения и слышит твои мысли. Я не должен был тебя осуждать, особенно когда сам то и дело метаюсь в поисках истинного пути.       — Хёкджэ… — падший продолжает стоять на месте, он пытается мягко перебить священника, но Хёкджэ не готов молчать сейчас. Если он не выскажет всё, что следует знать Хиниму, то потом все эти слова могут стать уже бесполезными и ненужными.       — Я не тот, кем ты видишь меня, Хиним, — с горечью всхлипывает мужчина, словно вскрывая один из незаживающих тёмных участков души — его самобичевание и осознание собственной греховности. — Я совершаю ошибки, слишком много ошибок. Но я не оставлю твоих ребят, чего бы мне это ни стоило. Я буду отмаливать их даже до конца своей жизни, если потребуется. Я никогда не предам их. Я никогда не предам тебя…       — Вопрос не в этом, Хёкджэ, — вздыхает Хиним, поворачивая голову в сторону, чтобы хоть краем глаза увидеть священника, что продолжает прижиматься к его спине и держаться за край футболки. — Ты до сих пор так напуган…       — Я напуган потому, что я сам и вывел тебя из равновесия, — руки мужчины ощутимо дрожат, ноги слабеют и Хёкджэ еле держится на них, но отпустить падшего и позволить ему уйти прямо сейчас тот не может. — Ты ни на кого не был так зол, как на меня тогда. Я столько звал тебя, а ты не приходил. Ты настолько сильно меня ненавидишь?       Падший не отвечает, он лишь шумно дышит, не двигаясь и продолжая слушать священника. Новая догадка осеняет мужчину, отчего тот чуть ли не принимается скулить от отчаяния.  — «Что, если он обиделся на это?..»       — Ты говоришь, что сделаешь всё ради ребят, но при этом готов отругать Итука, — голос Хёкджэ дрожит, он поворачивает голову и упирается в спину Хинима лбом, не открывая глаз. — Ты говоришь, что ничто другое тебя не волнует, но ты не позволяешь никому причинить мне вред. Ты сам никогда не причинишь мне вред. Ты никогда не предашь меня. Какой же я глупый… Ты не приходил потому, что я сам запретил возвращаться ко мне, да? Ответь мне. Скажи хоть что-то, умоляю. Я… Я так больше не могу. У меня сердце разрывается от того, что я наговорил тебе… Прости меня, Хиним. Если ты ещё веришь мне, хоть немного, то прости, умоляю тебя…       На мгновение падший прикасается ледяными руками к пальцам Хёкджэ, накрывая их и поглаживая коротким жестом. От этого надежда затеплилась в душе священника, но Хиним осторожно разжимает его руки и убирает их со своего живота, высвобождаясь из его объятий. Для Хёкджэ это может означать только одно — падший больше ему не верит, и это совершенно справедливо. У всех есть свой предел, так почему бы ему не кончиться и у Хинима?       Падший разворачивается и долго смотрит на Хёкджэ, заплаканного и разбитого, совершенно не похожего на того рассудительного и спокойного священника, которого Хиним увидел в первый раз в соборе. Понимая это, мужчина не выдерживает и отворачивает голову, глядя в пол. Ему так стыдно, что кажется, ещё немного — и он сам сожжёт себя в пламени осуждения.  — «Если всё так… то помоги ему найти правильного человека для спасения падших душ, Господи. Я признаю свою вину. Направь его на путь истинный, Отче, не дай ошибиться…»       — Я уже нашёл правильного человека, — тихо произносит Хиним, делая шаг вперёд, ближе к священнику, чтобы их разделяли практически миллиметры. — Единственного, кто может помочь падшим душам. И единственного, которому я буду верить до самого конца.       — Что?.. — Хёкджэ не в силах поверить тому, что он только что услышал: мужчина вскидывает голову, с робостью рассматривая выражение лица падшего, строгое, хмурое, но с удивительно ясным взглядом, а после Хиним резко притягивает священника к себе за талию и крепко обнимает его холодными руками, оставляя тем самым повод для новых вопросов, что вихрем крутятся в голове Хёкджэ.       — Как у вас говорят? «Бог простит?» — совсем тихо посмеивается падший, медленно поглаживая мужчину по голове. И, понимая, что Хиним снова сделал шаг к нему навстречу, снова доверился и простил его, священник перестаёт контролировать себя: он крепко обнимает падшего за плечи, утыкается носом в горловину его футболки и плачет, давясь собственными слезами.  — «Слава Тебе, Отче. Слава Тебе… Благослови его добрую душу и сохрани его от зла, Господи…»       — Всё в порядке, Хёкджэ, — Хиним утыкается носом в пушистую макушку мужчины и легко касается губами его волос, чтобы успокоить священника. — Забудем о том, что было. Я постараюсь не утаивать от тебя больше ничего. Недомолвки для нас оказываются куда более страшным испытанием, чем всевозможные трудности. Прости, что лгал тебе.       — У тебя не было выбора, — голос Хёкджэ дрожит, но он заставляет себя говорить, чтобы падший знал, что тот его ни в чём не винит. — И ты всё-таки пришёл. Спасибо тебе за это.       — Я пришёл сразу после первого зова, — признаётся падший, немного помолчав, как будто не решаясь признаться в этом, ведь он теперь не может быть уверен, что священник отреагирует на это спокойно. — Не мог иначе. Просто не показывался тебе, потому что…       — Значит, мне не примерещилось, — мужчина поднимает голову и измученно улыбается, отцепляясь от плеч падшего и робко проводя пальцами по его щеке и подбородку. — Ты защищал меня, даже после того, какие ужасные вещи я тебе сказал…       — Хёкджэ, я понимаю, что тебе в это трудно поверить, — вздыхает Хиним, приглаживая волосы священника и точно успокаивая его этим повторяющимся движением. — Но я правда никогда…       — Да, — мужчина прикрывает глаза, расслабляясь под холодными прикосновениями и чувствуя, как его бешеная пляска сердца постепенно возвращается в привычный ровный ритм. — Ты меня никогда. Я знаю.       Вместо ответа падший разжимает руки, но только для того, чтобы ухватить Хёкджэ под локоть и повести к дивану, усаживая его практически силой. Священник торопливо вытирает засыхающие дорожки слёз на своих щеках и наблюдает за тем, как Хиним садится рядом с ним, на самый край дивана.       — Больше не доверю тебя Итуку, — ворчит падший, заставляя Хёкджэ лечь, а после того, как мужчина послушно устраивается головой на подушке, Хиним придвигается ближе и кладёт руку на его область сердца, туда, где притаилась сияющая искра, именуемая душой. — Ты мог серьёзно пострадать. Просто вырвать кусок черноты из души, о чём он думал вообще?       — Хиним, он хотел как лучше, — священник взволнованно хватается за запястье падшего, встревоженно глядя в его тёмные глаза. — Не ругай его, прошу тебя. Я… он помог мне сегодня. Он хороший.       — Он — балбес, который из тебя сделал бомбу замедленного действия, — пытается ворчать Хиним, но, глядя в умоляющие глаза Хёкджэ, сдаётся и кивает. — Ладно-ладно, жить будет, куда денется. Но я ему всыплю, и даже не перечь мне сейчас. Лучше лежи спокойно, принесу тебе чай.       — Не надо, — робко просит Хёкджэ, не разжимая пальцев с запястья Хинима, чтобы тот не ушёл. — Утром я приму все лекарства, которые ты сочтёшь необходимыми. Но не уходи сейчас, прошу тебя…       Несколько секунд падший задумчиво рассматривает священника, словно размышляя, послушаться ли его сейчас или настоять и сделать то, что он считает обязательным. Хёкджэ осекается и медленно убирает свою руку с запястья Хинима, вздыхая и согласно кивая, так как он решает уступить. На месте падшего священник бы тоже настоял на необходимости принять лечение, если вспомнить, как сильно его тошнило…       — Ладно, посмотрим на твоё состояние утром, — соглашается Хиним и, наклоняясь к мужчине, касается губами его лба, словно проверяя температуру. Хёкджэ продолжает молчать, уже не находя ни сил, ни желания смущаться от такого действия, но падший быстро выпрямляется и качает головой:       — Выглядишь уже получше. Но тебе всё равно нужно отдохнуть.       — Ты останешься со мной? — слова срываются с губ священника прежде, чем он успевает задуматься о смысле сказанного. — Пожалуйста.       — Ты правда боишься, что я тебя оставлю, когда ты на ногах еле стоишь? Да за кого ты меня принимаешь? — фыркает Хиним, чтобы хоть немного урезонить Хёкджэ, но лишь согласно кивает и укрывает его одеялом, добавляя:       — Я буду здесь. Не волнуйся и спи спокойно.       — Спасибо тебе, — мужчина успокаивается и осторожно прикасается к пальцам падшего, сплетая их в уже каком-то привычном жесте, но замирает на месте, когда видит настороженный взгляд Хинима:       — Что… что-то не так?       — Да нет… — мнётся падший, но, видимо, осмысляя их прошедшие ссоры из-за недопонимания и попыток удержать всё в себе до точки кипения, решает поделиться тем, что его беспокоит. — Думаю о том, как нелегко тебе приходилось. Я оставил тебя — и на твою душу теперь смотреть страшно. Ты так страдал…       — Это ничего, Хиним, — Хёкджэ неосознанно сжимает пальцы падшего, прося таким образом посмотреть в его глаза. — Это было полезно, в какой-то мере. Я о многом смог подумать… и Ёнун с Итуком, кажется, начинают доверять мне. А вот что за это время было с тобой…       — Догадываюсь, что тебе мог наговорить Итук, — ворчит Хиним, начиная неторопливо поглаживать костяшки пальцев священника и пытаясь тем самым успокоить его этими незатейливыми прикосновениями. — Я… возможно, немного резко на них реагировал. Я просил их присмотреть за тобой и за Донхэ, так что надеялся, что ничего с вами не случится, но надо было догадаться, что всей правды о твоём состоянии они мне не скажут.       — Я видел, каким ты можешь быть, — немного упрямо возражает Хёкджэ, поворачиваясь набок и продолжая рассматривать падшего. — И именно из-за меня ты в таком состоянии остался совсем один. У тебя душа болела…       — Сколько раз мне напоминать тебе, что у меня нет души? — Хиним улыбается, протягивая другую руку, чтобы пригладить тёмные волосы священника. Это прикосновение настолько мягкое и бережное, что Хёкджэ становится очень спокойно и легко на сердце. Падший не злится на него, он действительно нашёл в себе силы простить священника. При мысли об этом разум мужчины наполняется благодарностью и искренним восхищением точного Божественного промысла.  — «Это был тяжёлый урок, но я усвоил его, Отче. Больше я не буду сомневаться, что спасение страдающих душ падших — угодное Тебе дело. И я не буду сомневаться в Хиниме, пусть это понимание мне далось так тяжело. И я отплачу ему за всю боль, через которую он прошёл».       — Столько, сколько раз ты хочешь услышать, что она у тебя есть, — не остаётся в долгу мужчина, наконец, успокаиваясь, после столького времени, проведенного в обиде, беспокойстве и уничтожающем чувстве вины. — Я верю в это.       — Да уж, я слышал, — фыркает падший, убирая тёмные пряди волос Хёкджэ за ухо. — Хотя, может, ты и прав.       — В чём? — сонно интересуется священник, уже не помня, что он говорил секундой ранее. Глаза сами собой закрываются от усталости и Хёкджэ всё больше клонит в сон. Но он уверен, что Хиним этому способствует, потому что его руку падший так и не отпускает, и вдобавок разум мужчины окутывает приятная прохлада, словно Хиним специально усыпляет его, поглаживая по волосам и убаюкивая таким образом уставшую от дум голову.       — Может, что-то во мне ещё и осталось, — последнее, что слышит Хёкджэ от задумчивого падшего, когда, наконец, засыпает. — Становится спокойнее, когда вижу, как ты молишься. Когда знаю, что Бог тебя слушает. И я больше тебя не оставлю. Спи спокойно, добрая душа. Я буду рядом.