Protege moi.

      — С ним что-то происходит, — неожиданно произносит Йесон, тем самым прерывая сосредоточенный настрой священника, что стоит рядом с ним. — Он бродит, как собака Баскервилей по болоту, разве что не рычит. Что у вас опять стряслось?       — Да вроде ничего такого… — неуверенно отвечает мужчина, искренне надеясь, что в этом он не лжёт загадочному сероволосому падшему. На самом деле, в свете последних дней Хёкджэ совершенно перестал понимать Хинима: черноволосый лидер среди падших был то крайне мягким и внимательным, помогая мужчине в домашних делах, то, напротив, шатался по квартире, как злой дух, чей сон потревожили. В обоих случаях Хёкджэ не делал ничего особенного, чтобы как-то провоцировать Хинима на то или иное поведение, потому строить догадки он, честно говоря, уже порядком устал.       Время, которое мужчина проводит в соборе, кажется Хёкджэ единственной возможностью побыть в достаточно умиротворённой обстановке: Хранитель Памяти не допытывает его вопросами о «прихожанине, к которому у тебя симпатия, Хёкджэ», не пытается искать в его словах тонкий и излишне глубокий смысл, и не устраивает никаких сцен и проверок — Йесон много рассказывает мужчине о Рёуке, о тех годах, которые он прожил в своей реальной жизни, что священнику, как историку по образованию, было тоже очень интересно, и о истории собора Мёндон, а, точнее, о некоторых фактах, которые не сохранились в исторических сводках.       Хранитель Памяти, невзирая на все свои странности и порой загадочные высказывания, как-то находит способ рассказа своих воспоминаний так, чтобы Хёкджэ было интересно не только «в рамках долга», так как священник неплохой слушатель, но и чтобы мужчина забывал практически обо всём на свете во время разговора и ловил каждое слово Йесона, вслушиваясь даже в малейшее изменение интонации сероволосого падшего. После такого времяпровождения для самого Хёкджэ не становится новостью то, что с Хранителем Памяти он проводит намного больше времени, чем с предыдущими падшими, но, кажется, Хинима конкретно этот вопрос не волнует. — «Возможно, он успокаивает себя тем, что Йесон — Хранитель Памяти, оттого мне с ним сложнее», — предполагает Хёкджэ поздними вечерами, когда наблюдает за тем, как поведение черноволосого падшего меняется практически по секундам, без видимых на то причин. — «И от этого мне ещё больше стыдно за свою медлительность, Отче…»       По крайней мере, побыв вдали от падшего, Хёкджэ может сказать точно — для Хинима смена его образа пошла на пользу: в белой рубашке падший выглядит строже, но его аура «плохого парня» сходит на нет, добавляя Хиниму видимость реального человека. Для мужчины это крайне ощутимый шаг вперёд, так как на такой эффект он даже не смел надеяться, но излишняя оживлённость падшего всё-таки утомляет священника, потому тишина собора и привычные службы помогают ему хоть немного вернуться в состояние здравого рассудка — и не сойти с ума.       — Я почти уверен, что всё дело в том, что его заинтересовал некий Ким Хичоль, — многозначительно хмыкает падший, покачивая головой и легко тарабаня костяшками пальцев по ближайшему столу, отвлекая мужчину от его размышлений. — Что планируешь делать? Он же не успокоится, пока не найдёт его. А мы знаем, что он его не найдёт.       Как бы священнику не хотелось приободрить Йесона предположением, что Хиним успокоится со временем, он понимал, что не может сказать это с уверенностью даже самому себе, что уж говорить о загадочном Хранителе Памяти, что, судя по его внимательному взгляду, даже не попытается поверить в подобную теорию.       — Может, стоит сказать ему правду? — робко спрашивает мужчина, оправляя сутану и задумчиво наблюдая за тем, как пляшут крохотные язычки пламени на вытянутых свечах, которые многие из прихожан поставили перед уходом из собора. — Мне не по себе от того, что приходится скрывать, что ты…       — Так вот, в чём дело, — раздаётся крайне недовольный голос позади священника, отчего тот испуганно оборачивается, в неловкости рассматривая Хинима, который уверенно приближается к говорившим, перебивая их. — Я должен был догадаться раньше.       — Догадаться? — переспрашивает Хёкджэ, нервно пытаясь сглотнуть, так как в его горле начинает першить. Взгляд священника лихорадочно мечется от одного падшего, закипающего от злости, к другому, на удивление невозмутимому и спокойному, что кажется поразительным, учитывая происходящую ситуацию. — «Как много он слышал, Отче?..»       — Не придуривайся, Хёкджэ, — насмешливо фыркает Хиним, плохо скрывая желание горько расхохотаться. — Всё же так очевидно, правда? Одного я только понять не могу — почему ты так желаешь скрыть от меня своего Хичоля?       — Хиним, я… — священник желает оправдаться и сообщить падшему о реальном положении вещей, чтобы очистить свою совесть и развеять все сомнения Хинима, но в его голове тут же раздаётся отрывистое:        — «Нет».       Мужчине приходится замолчать, так как он понимает, что Йесон в очередной раз пробрался в его разум, чтобы дать священнику какой-то совет. Сейчас Хранитель Памяти попросил Хёкджэ замолчать, чтобы он не сделал ситуацию ещё хуже, чем она есть — и мужчина послушно затихает, неосознанно делая небольшой шаг назад, чтобы держать дистанцию между собой и разъярённым Хинимом, который не то не замечает этой помощи от Йесона, не то игнорирует её, гневно рассматривая то сероволосого падшего, то ошарашенного священника.       — Всё просто, Хиним, — загадочный Хранитель Памяти словно перетягивает на себя злость другого падшего, вступая в разговор в нужный момент и вынуждая Хинима остановить своё внимание на нём. — О нём тебе знать совершенно необязательно, так что…       — А ты вообще замолчи, — рычит черноволосый падший, обнажая свои белоснежные зубы с как будто заострёнными клыками, и хмуро мотает головой, отчего его густая чёлка падает на глаза Хинима, частично прикрывая их. — Я должен был догадаться, что без тебя дело не обойдётся.       — И что же я, по-твоему, сделал? — усмехается Йесон, скрещивая руки на груди, отчего его поза из спокойной и расслабленной становится чрезмерно самоуверенной и даже вызывающей, практически провоцирующей лидера среди падших на какую-то определённую, эмоциональную реакцию. — Просвяти нас, будь так добр.       — Зачем? Чтобы вы вдоволь послушали о том, как провели меня? — рявкает Хиним, с силой ударяя кулаком по ближайшему столу, чудом не сломав его, но тем самым изрядно напугав священника, чьё лицо побледнело, точно Хёкджэ сам оказался в мире между жизнью и смертью. — Я полагал, что вам нечего от меня скрывать, но вы так удачно всё провернули. Хёкджэ не рассказывал мне о своём Хичоле, так что я отправился искать его. Но вот незадача — среди живых я его не обнаружил.       При этих словах мужчина нервно закусывает губу и поправляет свои большие очки, надеясь, что это действие хоть немного успокоит его и позволит мыслить ясно и рассудительно. Пока Хёкджэ совершенно не понимает, как много услышал Хиним и к каким выводам он пришёл, но ход мыслей сердитого падшего, судя по всему, не нравится никому из присутствующих здесь, даже Йесону, так как он продолжает хмуриться, скептически выслушивая теорию падшего.       — Тогда я, признаться, решил, что этот дурачок кого-то из мёртвых отмаливает, помимо тебя, — Хиним продолжает рычать, коротко кивая головой в сторону священника, но при этом не отводя взгляда от тёмных глаз поразительно спокойного Йесона и приближаясь к нему, чуть ли не сталкиваясь с ним нос к носу. — Но его и среди мёртвых не оказалось, и я долго не мог понять, что к чему. А, оказывается, ты просто поспособствовал этому и спрятал его от меня. Чем вам так важен этот Хичоль?       — А вот это уже не твоё дело, — невозмутимо произносит Хранитель Памяти, насмешливо и даже немного снисходительно рассматривая взбешённого падшего. — Это дело только Хёкджэ и Хичоля. Тебя это не касается. Оставь парня в покое и займись своими делами.       — Ты забываешься, Йесон, — практически выплёвывает Хиним, определённо теряя последние крупицы своей выдержки. — Ты не смеешь так говорить со мной.       — Нет, это ты забываешься, — фыркает сероволосый падший, пренебрежительно пожимая плечами и обходя Хинима сбоку, словно вынуждая его повернуться спиной к Хёкджэ и временно забыть о нём. — Я — Хранитель Памяти. Помни, с кем ты говоришь.       — Йесон, я не думаю, что… — священник негромко вступает в разговор, решая сделать попытку к примирению падших, даже если для этого ему придётся рассказать Хиниму правду и доверие падшего к священнику после этого окончательно пропадёт. В следующий же миг черноволосый падший, гневно рыча, срывается с места, к счастью, не принимая свой звериный облик, и с силой ударяет Хранителя Памяти в челюсть, отчего Йесон невольно пошатнулся назад, взмахивая руками, чтобы удержать равновесие и не упасть. Хёкджэ практически цепенеет на месте от ужаса и неожиданности, и беспомощно наблюдает за тем, как Хиним, не давая Хранителю Памяти выпрямиться, сшибает его с ног, и двое падших кубарем катятся по полу собора, в пылу драки опрокидывая скамьи и столы для прихожан.       — Нет! Прекратите! — Хёкджэ, наконец, удаётся пошевелиться, и он, практически запутываясь в подоле сутаны, бежит к этим обезумевшим падшим, надеясь, что те не натворят глупостей. — «Отец Небесный, пусть они не пострадают!» — в исступлении молится священник, не зная, что ему предпринять. — «Вразуми их, Отче, не дай совершить ошибку!»       Неизвестно, помогли ли молитвы Хёкджэ и всё произошло по Божественному промыслу или же это оказалось простым совпадением, но дерущиеся падшие умудряются врезаться только в места для прихожан, что священника в какой-то мере даже радует. Мужчина крайне обеспокоен тем, что Хиним мог нанести серьёзные увечья Хранителю Памяти, так как черноволосый падший довольно яростно размахивает кулаками и едва ли не рычит, пытаясь схватить отбивающегося Йесона за горло, потому священнику удаётся добраться до падших и, не думая о собственной безопасности, ворваться в самый центр драки, вынудив Хинима и Йесона отпрянуть друг от друга, так как оба не желают причинить ему вред.       — Прекратите, вы оба! — вскрикивает мужчина, расставив руки в разные стороны, чтобы оба падших не попытались начать драку вновь. — Вы что себе позволяете? О чём вы думали?!       — Хёкджэ, мы просто… — встревает Йесон, вытирая кровь, стекающую с его разбитой губы. Сероволосый падший выглядит взъерошенным, его тёмный костюм довольно пыльный и грязный: Хиним явно повалял Хранителя Памяти по полу в пылу ярости. Но, в целом, Йесон даже не загорелся этой короткой дракой: выражение лица падшего по-прежнему невозмутимое, разве что слегка виноватое, по понятным всем причинам. Но в данный момент это сожаление Йесона не приносит Хёкджэ никакого облегчения и радости.       — Да, Хёкджэ, мы… — вторит ему Хиним, на которого священник бросает крайне недовольный взгляд. В отличие от Хранителя Памяти, который легко отделался, на черноволосого падшего просто страшно смотреть: внешне лидер среди падших не пострадал, но пуговицы его пиджака оказались оторванными, а белоснежная рубашка, которую ему отдал Хёкджэ, безнадёжно порвана, как будто Хиним не дрался с Йесоном, а просто пропустил рубашку через измельчитель для бумаг.       — Замолчите, оба! — кричит Хёкджэ, чувствуя, как его тело трясёт от охватывающих эмоций: в ходе последних событий его нервы и так были на пределе, отчего священник держался в привычном умиротворённом состоянии только благодаря его непрестанным молитвам, но сейчас эти двое не только выбили его из колеи, но и нарушили всевозможные заветы, которые Хёкджэ чтит. — Вы столько лет держались вместе и поддерживали друг друга, и что теперь?! Сцепились, как мальчишки, из-за пустяка! И мало того, что вы решили подраться, так вы сделали это в доме Божьем! Для вас вообще ничего святого нет?!       — Хёкджэ, я могу объяснить… — Хиним пытается одёрнуть остатки рубашки на себе и протягивает к священнику руку, но мужчина в ужасе отшатывается от него, поджимая губы. Сейчас Хёкджэ не готов выслушивать извинения, и уж тем более какие-либо пояснения: ему в очередной раз нужно устранять последствия того, что устроили падшие, и священник начинает понимать, что он очень от всего этого устал. Судя по всему, именно эту мысль понимают оба участника драки, так как Йесон тут же понимающе кивает, без лишних слов ставя на ножки ближайшую скамью, которую они опрокинули, а Хиним практически съёживается в комок, наконец, понимая, что он натворил.       — Мне не нужны никакие пояснения, — хрипло произносит священник, стараясь не нагрубить падшим, чтобы не потерять их расположение в дальнейшем, но при этом выражаясь вполне конкретно и однозначно. — Йесон, лучше тебе вернуться к Рёуку. Ты тут уже ничем не поможешь.       — Хорошо, как скажешь, — послушно кивает сероволосый падший, отступая от разрухи, которую они учинили. — Увидимся позже. И прости за это. Я не должен был доводить ситуацию до такого.       Хёкджэ пресекает извинения Йесона, лишь устало взмахивая рукой в его сторону, и отворачивается к столу, с кряхтением поднимая его и устанавливая перед скамьей. Он надеется, что сероволосый Хранитель Памяти поймёт его правильно и не обидится за нежелание разговаривать сейчас, и в целом ожидания священника оправдываются: перед тем, как падший покидает собор, Хёкджэ слышит в своей голове его мягкий голос:       — «Ты имеешь право злиться. Мы отвратительно повели себя. Ему нужно было выпустить пар, но не здесь и не сейчас. Не вини его одного в этом, пожалуйста».       — Хёкджэ… — Хиним шепчет практически умоляюще, потерянно, и определённо с осознанием того, что он натворил, но священник не поворачивается к нему, чтобы не сорваться и не прогнать его. — «Отец Небесный, прости нас, грешных», — молится Хёкджэ, с силой поджимая губы и восстанавливая всё, что эти двое успели повалить в пылу драки. Для мужчины то, что скамьи и столы оказались опрокинутыми, но не сломались, и что шум в соборе не привлёк внимание случайных прохожих, кажется истинным чудом и милостью Господа, как и то, что падшие дрались в основной части собора, не затронув и не осквернив таким образом ни капеллы, ни святыни, что бы Хёкджэ, скорее всего, не смог бы простить ни при каких обстоятельствах.       — «Благодарю тебя, Господь, что Ты позволил мне вмешаться и остановить это», — думает священник, устало разворачивая скамьи и возвращая их в нужное положение. Мужчина не сразу понимает, что ему становится легче заниматься этим: падший торопливо хватает другой конец скамьи, и помогает Хёкджэ, проявляя слишком много суетливости в этом вопросе. В какой-то мере священник благодарен ему за помощь, но выразить это словами мужчина попросту неспособен: он и подумать не мог, что падший сорвётся до такой степени, что забудет абсолютно всё, о чём они говорили на протяжении долгого времени. — «Неужели для него мои слова настолько не важны, Отче?» — вопрошает священник, часто моргая, чтобы на глазах не выступили слёзы обиды и отчаяния — теперь он совсем не представляет, как помочь Хиниму, если тот позволяет себе выходки подобного рода. Безусловно, Хёкджэ вмешался бы в драку падших, даже если та происходила бы на улице, но сделать это в соборе — это практически худшее, что черноволосый падший решился вычудить.       — Отец Небесный, помилуй нас, грешных, — Хёкджэ уже не замечает, что он молится вслух, подрагивающим от нервов и пережитого ужаса голосом, ровно как и не замечает, что падший, испуганно вздрагивая, чуть ли не наклоняется к нему, чтобы расслышать каждое слово священника. — Страшный грех совершили мы, Господи, и мы молим Тебя о прощении…

***

      — Мне уйти? — тихо спрашивает Хиним, когда они переворачивают последний стол, ближний к алтарю, и Хёкджэ протирает его поверхность рукавом сутаны. Мужчина не сразу отвечает на этот вопрос, так как прекрасно понимает: если он скажет «да», то потеряет малейший шанс на спасение души такого порывистого и своенравного падшего, если скажет «нет», то разрушит себя и свою душу. Ещё никогда выбор перед ним не был таким тяжёлым, и священник сдаётся, так как один он не справится с этой ситуацией.       — Я не знаю, Хиним, — честно признаётся священник и, не находя ни желания, ни сил как-то пояснять свои слова, он устало присаживается на самый край ближней скамьи, так как молиться стоя мужчина уже не способен: всё его тело колотит от пережитого необъятного страха, руки практически отказываются его слушаться, а ноги подгибаются уже довольно давно. Хёкджэ уже не скрывает своих слёз, что стекают по его щекам, и не вытирает их своими дрожащими пальцами, так как отчаяние и благоговейный ужас наполняют его душу и давят изнутри и снаружи, как неподъёмная тяжесть, как острые ножи, что режут его сердце, медленно вгрызаясь кривыми, зазубренными лезвиями.       — «Что же мы наделали, Господи… что же я позволил сотворить, не остановил их вовремя, не вмешался, не рассказал Хиниму правду…» — священник начинает корить себя, так как прекрасно понимает, что именно его ложь и привела к такой ситуации. Хёкджэ никогда не сомневался, что врать и недоговаривать — грех, и произошедшее только подтверждает его заверения, вот только легче от этого не становится.       — Всемилостивая Дева Мария, Матерь Всевышнего, приходим мы к Тебе, со смирением и сокрушением о своих грехах, — негромко молится мужчина, дрожащей рукой сбрасывая свои большие очки на стол и сцепляя пальцы рук вместе, замутнённым взглядом уставившись на алтарь и взывая к Богородице. — Не презри наших слов, о, Мать Предвечного Слова. Испокон веков никто из прибегающих к Тебе, просящих о Твоей помощи, ищущих Твоего заступничества, не был Тобой оставлен. Владычица наша, Заступница и защитница, не презри молений наших в скорбях наших, с Сыном Твоим примири нас, Сыну Твоему поручи нас, Сыну Твоему отдай нас, Святая Богородица…       Поток слёз постепенно иссякает, но прекращать свою молитву Хёкджэ попросту боится: ему кажется, что если он остановится и перестанет вымаливать у Господа прощение за это злодеяние, что они сотворили в доме Его, то под священником разверзнется пол и мужчина провалится в самую пучину ада за свои грехи, а падшие потеряют шанс вымолить свои души перед Богом. Но постепенно рассудок оставляет Хёкджэ, так как ничего, кроме «Помилуй нас, Господи», священник выдавить из себя больше не может, и мужчине становится ясно, что его молитвенный настрой превращается в обезумевшую паранойю.       Решаясь, наконец, замолчать и оглядеться, Хёкджэ обнаруживает, что не видит рядом с собой Хинима. В какой-то мере, он считает это добрым знаком, ведь после всего, что тут произошло, снова в драку с Йесоном падший не полезет — в этом мужчина не сомневается, да и говорить им обоим сейчас не о чем, так как и Хиниму, и Хёкджэ нужно снова собрать себя по кускам. Но беспокойство гложет священника изнутри, не давая ему покоя. Он помнит рассказы Кю-а и Итука о том, как падший вёл себя, как они ссорились, помнит слова Йесона о том, что Хиним человек эмоций, но причинить вред Хёкджэ он попросту не посмеет. Хёкджэ начинает сожалеть о том, что у него не нашлось слов пояснить всё намного раньше или остановить драку до того, как случилось непоправимое. Тяжело вздыхая, священник решает позвать падшего, чтобы тот не оставался в одиночестве и не корил себя ещё больше, потому он негромко произносит:       — Хиним, приди, пожалуйста, — и не получает ответа. Если бы мужчина задумывался о том, что происходило между ними раньше, то он бы вспомнил, как падший явился по его зову, но не показывался Хёкджэ, так как они поругались, причём довольно сильно. Но сейчас священник действует не по зову разума, а по зову сердца и души, потому он понимает — дело в другом. Не явиться на его зов падший не может, и Хёкджэ не прогонял его, чтобы Хиним прятался, значит, скорее всего, черноволосый падший где-то здесь. — «Но где же он?..»       Поднимаясь на ноги, священник забирает со стола свои очки и отряхивает запылившуюся сутану, намереваясь отправиться на поиски падшего. Хёкджэ полагает, что Хиним где-то снаружи, сидит на скамейке на улице (что было бы вполне логично, зная характер этого падшего), но, проходя мимо комнатки для исповеди, священник слышит, что в ней кто-то есть. Ведомый внутренним голосом, который практически кричит и требует, чтобы он выяснил, что происходит, Хёкджэ очень тихо делает несколько шагов ко входу в комнату, так как у самой решётки Хинима нет. Всё становится понятно, когда священник практически вплотную подходит к неплотно прикрытой двери и прислушивается к тому, что происходит внутри.       — … я виноват, я знаю, но не впутывай их обоих в это, — тихо произносит Хиним, отчего Хёкджэ даже задерживает дыхание, застывая на месте и не зная, как ему реагировать на услышанное и как действовать: открыть дверь и помешать падшему или же продолжить подслушивать, только добавляя себе чувство вины. — С какой стороны ни посмотри, я один виноват. Не приписывай это к Йесону, и уж тем более к Хёкджэ. Они не заслуживают этого. Они лишь пытались остановить меня, а я повёл себя, как дурак. Снова.       Священник не выдерживает, так как его совесть не позволяет ему подслушивать чужие разговоры, и открывает дверь, заходя в комнату для исповеди и желая успокоить Хинима, который, видимо, настолько не находит себе места, что решается сам обратиться к Господу, пусть и таким весьма странным способом, и в таком месте. Но, невзирая на его достаточно шумные шаги, падший как будто не слышит, что он не один: Хиним стоит на коленях, спиной к Хёкджэ, полностью игнорируя стулья, предназначенные для священника и прихожанина, и смотрит куда-то в одну точку перед собой, продолжая говорить. Не часто мужчине доводилось увидеть падшего, который опускался ради кого-то на колени, ведь Хиним обладает достаточно гордым характером, но сейчас падший определённо понял, насколько большой грех они все сотворили в стенах этого собора.       — «Не вини его одного в этом», — священник снова вспоминает слова Йесона и тихо вздыхает. Безусловно, в первую очередь мужчина винит самого себя, но также он понимает, что Хиним сейчас занимается ровно тем же самым. Что сделано, то сделано, ничего в соборе серьёзно не пострадало, и священнику хочется верить, что Господь помилует их, так как увидит, как они все раскаиваются в произошедшем, и Йесон получит долгожданное перерождение своей души. А затем, возможно, однажды этот путь пройдёт и сам Хиним…       — Ну хочешь, не прощай меня. Я заслужил, — в отчаянии просит падший, так и не поворачиваясь лицом к Хёкджэ и словно не замечая, что священник неподалёку. — Хочешь, доверь мне этого Хичоля, я за него вместе с Хёкджэ молиться буду. Хочешь, пусть Хёкджэ больше никогда не прощает меня. Что хочешь, проси — сделаю, любую пытку стерплю. Но это не их грех, не приписывай его им. Не из-за моей глупости, не из-за моей ревности, я умоляю тебя!       — Хиним… — мужчина вздыхает, понимая, что он больше не может оставаться в стороне и молча слушать то, что говорит падший, потому священник подбирает низ сутаны и без всяких сомнений опускается на пол рядом с Хинимом, отчего тот испуганно вздрагивает, втягивая голову в плечи, и без лишних слов притягивает падшего в свои неловкие объятия. — Господь милостив, и Он простит нас. Я верю в это.       — А что, если теперь он не простит Йесона? — булькающий голос падшего звучит недалеко от уха священника, когда Хиним устало тычется лбом в его плечо и крупно дрожит, как будто перенимая от Хёкджэ его недавнее состояние. — И ты. Он же не сочтёт тебя грешником из-за меня, правда? Я такой идиот, Хёкджэ, прости меня, прости, пожалуйста…       — Нет такого греха, который бы Господь не мог простить, — вздыхает священник, успокаивающе поглаживая падшего по спине, с опаской задевая область его лопаток, но эту часть Хиним упорно игнорирует, придвигаясь к мужчине ещё ближе, потому Хёкджэ позволяет себе коротко коснуться губами макушки падшего, чтобы поддержать его и успокоить. — Мы все сожалеем о содеянном, и я надеюсь, что Отец Небесный простит нас. Но впредь — никаких выходок такого рода.       — Конечно, Хёкджэ, чем хочешь, клянусь, — бормочет падший, сжимая ледяные пальцы на талии священника и пытаясь успокоиться. — Даже мои действия могут повлиять на ваши души, теперь я это очень хорошо понимаю. Прости меня.       — Всё хорошо, Хиним, — тихо произносит мужчина, продолжая поглаживать спину падшего через одежду и прислушиваясь к своему внутреннему голосу, именуемому совестью — тот сейчас затих, значит, священник делает всё правильно, не позволяя Хиниму закопаться в этом съедающем чувстве вины, от которого даже у Хёкджэ не найдётся спасения. — Слава Богу, всё обошлось. У нас у всех был тяжёлый день. Идём домой.