Protege moi.

      Вечерняя служба не приносит Хёкджэ такого умиротворённого настроя, на какой он рассчитывал: мужчина продолжает обдумывать всё, что происходило этим утром, отчего не перестаёт корить себя за чересчур неподобающее поведение. Священник снова и снова прокручивает в голове образ невозмутимого падшего, который явно лишён комплексов касаемо своей внешности или же черт характера и их подачи в сторону окружающих. Всё это кажется для мужчины чем-то возмутительно прекрасным, той смелостью и той частью жизни, которую он сам пропускает, по вполне очевидным причинам. — «Нет, я не жалею, что избрал более скромный и уединённый удел, Отче», — Хёкджэ надеется, что он не лжёт самому себе, хоть и печальные нотки в его мыслях всё равно удаётся уловить. — «С другой стороны, даже при столь смелом характере Хиним наверняка часто ощущает себя одиноким… Возможно, это не связано с образом жизни, просто моя вера ужасно слаба, а он ещё не открыл для себя Твою милость, Господи…»       Сам падший после неожиданных событий этого утра становится ещё более неразговорчивым и молчаливым: Хёкджэ пришлось практически вытягивать из Хинима хотя бы несколько дежурных фраз в течение дня, и после этого ощутимого «подвига» священник чувствует, что он порядком вымотался из-за столь необходимого для привычного распорядка дела. Но в поведении Хинима также возникают и новые, положительные моменты, которые мужчина не мог не заметить.       В первую очередь, падшему действительно приглянулось то, как белоснежная футболка смотрится на его теле, чем Хёкджэ с радостью воспользовался. В процессе уборки в квартире обстоятельства сложились так, что Хиним увлёкся знакомством с гардеробом священника и даже вполне воодушевлённо согласился с предложением Хёкджэ о невозможности отправляться на улицу и, тем более, в собор в домашней одежде. Так что, после некоторой дискуссии и неловкой примерки, во время которой священник постоянно виновато охал и стыдливо отводил взгляд, пока Хиним переодевался, падшему удалось подобрать из вещей мужчины что-то отдалённо походящее на его костюм.       Хёкджэ в его затее определённо помог тот факт, что он предпочитает классические вещи для наличия хоть какой-то одежды под сутаной, потому брюки у мужчины имелись. Проблемой, скорее, стали габариты падшего: в талии Хиним и священник оказались схожими, но другие размеры вызывали вопросы в сравнении между ними обоими, так как и все брюки Хёкджэ оказались маловаты падшему по длине, да и в области бёдер они были малы Хиниму либо с задней, либо с передней стороны. Последний факт почему-то особенно смущал священника, потому следующий вариант брюк он протягивал Хиниму практически с пунцовым от неловкости лицом и в крайне напряжённой позе, будучи готовым с позором сбежать, если падший попробует хоть как-то прокомментировать эту ситуацию. Но Хиним, несмотря на его эмоциональные и честные отзывы о том или ином варианте, умудрялся не засмеяться в эти минуты, потому им всё-таки удалось найти довольно старые брюки Хёкджэ, которые тот носил ещё до армии, во время службы в которой он сбросил несколько килограмм. По длине они тоже не закрывали щиколотки падшего, но Хиним заверил мужчину, что этот вариант ему прекрасно подходит, так как к верхней части брюк претензий нет, а к укороченным штанинам падший более, чем привык.       Найти же подходящую одежду для верхней части тела черноволосого падшего оказалось более простым занятием: плечи Хинима лишь немного шире, чем у Хёкджэ, потому среди обилия белых рубашек на вешалках в тёмном старом шкафу первый же примеренный падшим вариант сел на него практически как влитой, не встопорщив швы, что часто бывает при неподходящей по размеру одежде. Свой пиджак же Хиним не позволил стирать, выступая крайне категорически и абсолютно уверенным в необходимости такого решения, и к этому священник совершенно не стал допытываться. — «После того, сколько я утаиваю от него, требовать от Хинима полной откровенности в корне неправильно…»       Также, помимо готовности к переменам в собственном стиле, падший удивляет мужчину тем, что не задаёт больше ни одного вопроса касаемо того загадочного Ким Хичоля, за которого священник молился этим утром. Правда, внутренний голос продолжает настойчиво шептать подтянутому мужчине о том, что Хиним ещё вернётся к этому вопросу, когда любопытство снова захватит падшего с головой. — «Любопытство или ревность?» — ехидно вопрошает голос в голове Хёкджэ, и только строгая молитва помогает священнику изгнать эти греховные мысли, или хотя бы приглушить их.       Мужчина продолжает в одиночестве обдумывать все волнующие его вопросы, в том числе и его собственное излишнее смущение в том, что не должно быть постыдным. После того, как вечерняя служба закончилась, Хёкджэ несмело попросил падшего пригласить Йесона в собор, чтобы они могли поговорить с Хранителем Памяти для понимания того, как именно нужно будет помочь этому загадочному сероволосому падшему заслужить прощение Господа и переродиться, отправившись туда, где он должен был оказаться уже очень давно. Священник не сумел найти в себе силы, чтобы прямо сказать Хиниму, что тому следует оставить их наедине, но падший на удивление понимает мужчину без слов.       — Присмотрю за Рёуком тогда, — неловко буркает лидер среди падших перед своим исчезновением, за что Хёкджэ ему крайне признателен. Теперь же у мужчины есть несколько минут (ежели не секунд), которые тот решает провести с пользой для своих желаний. Убедившись, что он остался в соборе один, священник останавливается перед алтарём и сцепляет пальцы рук вместе, покорно опуская голову и закрывая глаза, чтобы не потерять свой сосредоточенный настрой.       — Боже, прибежище наше в бедах, — негромко молится Хёкджэ привычными словами, которые исходят из самой глубины его души, которые знакомы ему практически с детства, но в которых отныне закладывается гораздо больше смысла, смирения и мольбы о помощи для страдающих падших душ. — Дающий силу, когда мы изнемогаем, и утешение, когда мы скорбим. Помилуй людей Твоих и души тех, кто всем сердцем желает очиститься от тяжести грехов во славу Твою. И да обретут они по милосердию Твоему успокоение и избавление от тягот через Христа, Господа нашего. Аминь.       Мужчина понимает, что сейчас он просит у Господа не столько помощи для Хранителя Памяти или Хинима, а, если быть точнее, для Ким Хичоля, как недавно подсказал священнику сероволосый падший. Хёкджэ безусловно готов уделять этим двоим намного больше времени, чем остальным, но он не может перестать думать о других падших, о которых мужчина теперь ничего не знает. Также молодого священника беспокоят и люди, с которыми он уже знаком или познакомился благодаря Хиниму — что его подруга детства, Юна, со своим мужем, которые никак не могут завести ребенка, что маленькие дети в интернате, и особенно его близкий маленький друг, Хеён, что талантливый учитель, Донхэ, родители задорного Гренки, которые рискуют не дождаться своего сына в этой жизни, порывистый в своих решениях Ёнун… Хёкджэ не может знать наверняка, ведёт ли каждый из них праведную жизнь, поскольку это может знать только Господь, но в одном священник уверен — пока за душу, даже падшую под тяжестью греха, молится хотя бы один человек, у той ещё есть шанс увидеть свет, исходящий от Христа, что протягивает упавшим Свою руку, чтобы помочь, обогреть теплом Своей любви и уберечь от всевозможного зла. Именно поэтому мужчина не отлынивает от привычных утренних и вечерних правил, именно поэтому он тратит много времени на молитвы и помыслы о людях, которые нуждаются в помощи — Хёкджэ просто очень боится, что если и он перестанет думать о других, то за спасение их душ совершенно некому будет помолиться. — «Ведь в мире столько одиноких, покинутых, израненных внутри и снаружи, Господи…» — продолжает снова и снова думать мужчина во время своей молитвы. — «Помилуй, вразуми и направь всех тех, у кого уже нет сил, чтобы воззвать к Тебе, словно блудные дети…»       — Сильные мысли, Хёкджэ, — раздаётся голос позади священника, отчего тот испуганно вздрагивает и, торопливо перекрестившись, разворачивается, чтобы увидеть уже знакомую ему фигуру: сероволосый падший уверенно идёт вдоль рядов скамей, держа руки в карманах брюк, отчего походка Хранителя Памяти кажется немного развязной.       — Здравствуй, Йесон, — священник тут же заставляет себя мягко улыбнуться и украдкой проводит пальцами по своим щекам, проверяя на всякий случай, не влажные ли они. Его помыслы часто подкреплены эмоциональной частью, и мужчина этого, разумеется, не стыдится, но лишние вопросы ему сейчас ни к чему.       — Здравствуй, — Йесон согласно качает головой, не то не заметив жест Хёкджэ, не то не придав ему большого значения, и останавливается напротив мужчины, с интересом осматриваясь. — А тут неплохо. Не так, как в моё время, конечно, но многое при реконструкции постарались сохранить. Это хорошо.       — Ты был уже здесь прежде? — священник не может сдержать восхищённого возгласа, тихо ахая от удивления. Ему доводилось просматривать историю собора Мёндон, и старые фотографии попросту завораживали мужчину, отчего он забывал про время, и мог просидеть над фото часами, тщательно рассматривая каждую деталь. — «Если Йесон видел собор во всём его старинном великолепии, то ему так повезло…»       — Поразительно, он даже завидовать не умеет, — хмыкает Хранитель Памяти, переводя взгляд на смущённого Хёкджэ и испытывающе рассматривая его, как будто специально провоцируя мужчину на создание неловкости между ними. — Или всё-таки умеет? Что это такое утром было, можешь мне пояснить?       От неожиданного вопроса у священника перехватывает дух, и он испуганно принимается хватать ртом воздух, вытаращив глаза на Йесона. Конечно, мужчина прекрасно помнит, что этот падший связан с памятью всех живущих, а также падших душ, но сердце всё равно начинает неприятно ныть. — «Что Хиним ему рассказал?..»       — Да ничего он мне не говорил, — фыркает сероволосый падший и, как только у Хёкджэ невольно подкашиваются ноги, он хватает священника за локоть и уверенно тащит ослабевшего мужчину к ближайшей скамье, чтобы тот не распластался по полу от смеси охвативших его, довольно противоречивых, чувств. — Правда не говорил. Но в отношении тебя у него всё на лице написано. Сразу видно, когда у вас разногласия или ты его чем-то озадачил.       — П-правда? — изумлённо икает Хёкджэ, обхватывая голову руками и мотая ей, чтобы привести себя в состояние здравого рассудка, что получается с трудом. — Н-ничего такого. Я п-просто подумал…       — Вот и я думаю, что ничего такого, — усмехается падший, присаживаясь рядом и опираясь локтями о стол, чтобы было удобнее наблюдать за священником. — Вот только вы оба так не думаете. Один трясётся как осиновый лист и готов в обморок упасть в любой момент, а другой позволил нацепить на него чужую одежду и делает вид, что так и надо, но при этом молчит и совершенно рассеян.       — Что? — мужчина тут же убирает руки от головы и встревоженно поворачивается, поправляя спадающие с переносицы очки. — С ним что-то не так? Я ему навредил чем-то?       — Нет, ты на верном пути, — пожимает плечами сероволосый Хранитель Памяти, продолжая рассматривать нервничающего священника. Хёкджэ старается выдохнуть с облегчением, так как понимает по словам Йесона, что Хиним в порядке, после его необдуманных идей, но беспокойство за падшего, накопившееся за последние дни (и особенно за это утро) даёт о себе знать — священнику не хватает дыхания, сердцебиение учащается, и он нервно закусывает губу, оттягивая воротник сутаны, которая словно душит его сейчас.       — А ребята не врали о твоей нервозности, — вздыхает Хранитель Памяти, придвигаясь ближе и тут же протягивая руку к мужчине, мягко надавливая двумя пальцами на его лоб. — Успокойся. Всё в порядке.       Хёкджэ, привыкший доверять подобным действиям падших, уже не удивляется желанию Йесона помочь ему, и воспринимает этот жест с искренней благодарностью, прикрывая глаза на несколько секунд и старательно восстанавливая своё сбившееся дыхание. С помощью Хранителя Памяти это получается даже легче, так как лишние мысли улетучиваются без следа, не оседая неприятной тяжестью в груди. Вдобавок с закрытыми глазами священнику удаётся расслышать какой-то тихий шелест, источник которого становится понятным ему после того, как Хёкджэ отстранится от Йесона, отодвинувшись немного дальше на скамье.       — Ты не перестаёшь меня удивлять, — спокойно произносит сероволосый падший, расправляя поистине огромные смольные крылья, которые возникли за его спиной. — Думаю, это даже ему на пользу пойдёт. Только не надо так нервничать. Почему вы так боитесь поддерживать друг друга?       — Я не боюсь, просто… ничего себе, — сбивчиво бормочет мужчина, отвлекаясь на крылья Йесона, которые он видит впервые. — Они у тебя такие большие…       — Сказываются опыт и силы, — Йесон почёсывает затылок, не скрывая довольного вида из-за того, что слова Хёкджэ ему очень приятны. — Кстати, меня так удивил его вид, что я решил кое-что тебе принести. Вот, держи.       — Что это? — Хёкджэ с удивлением берёт в руки сложенный лист бумаги и разворачивает его, вполголоса читая написанное на нём:       — Давай в огонь бросаться из огня, тропой восторга рваться к средоточью, — бесстрастие — пока не для меня…       — Не думаю, что здесь подходящее место для его стихов, — мягко пресекает мужчину Хранитель Памяти, покачивая головой. — Но теперь тебе понятно, почему я так забеспокоился. Он всегда был довольно эмоциональным человеком. Видеть его задумчивым — довольно… непривычное занятие, даже немного пугающее.       — Хорошо, я тебя понял, — священник безусловно согласен с падшим, но любопытство оказалось слишком большим, чтобы Хёкджэ не посмотрел на стихи Хинима здесь и сейчас. В том, что это стихи именно лидера среди падших, мужчина не сомневается — иначе Хранитель Памяти не принёс бы их священнику, и уж тем более не стал бы их переписывать самостоятельно. Вдобавок Йесон и сам довольно прямо сообщил об этом мужчине и, сворачивая листок, Хёкджэ задумывается о новом факте, который он узнал о падшем. — «Хиним действительно человек страстей, и, возможно, это следует ограничивать в какой-то мере, но это вовсе не грех…»       — Верно, эмоции это не грех, если ты ими правильно пользуешься, — Хранитель Памяти бесстыдно комментирует мысли мужчины, продолжая без разрешения влезать в его голову. — И до тебя он совершенно не умел их контролировать. А ты — наоборот, подавляешь их всеми силами, как будто боишься. Но это ваше дело, конечно. Только держи ситуацию под контролем, а то носитесь вокруг друг друга, как озадаченные наседки. Относись к происходящему проще. Он не сделает ничего, что бы навредило тебе. Но и открыться полностью он тоже не сможет, так как боится повторения истории. Он не хочет, чтобы ты пал из-за него как Шивон, Хёкджэ.       — Но ведь патриарх Чхве не пал, — упрямо возражает священник, расправляя плечи и твёрдо выдерживая взгляд Йесона, полный сомнений. — Да, он поступил неправильно, но ведь все мы ошибаемся. Если вы заслужили шанс на перерождение, если с моими ошибками Господь продолжает принимать меня, то чем патриарх хуже нас? Небесный Отец обязательно вразумит его, когда Шивон будет готов к этому. Йесон, прошу тебя, поверь в него…       — Весьма сомнительно, исходя из его настоящих убеждений, — хмурится Хранитель Памяти, покачивая головой и скрещивая руки на груди. — Но будущее мне неведомо, так что будет хорошо, если ты окажешься прав. Вообще, наверное, ты хочешь поговорить обо мне? Наш лидер будет очень недоволен, если, спустя столько времени, мы не начнём работать надо мной, верно?       — Вот уж точно, — негромко смеётся Хёкджэ, испытывая благодарность к сероволосому падшему, что тот не относится негативно к Чхве Шивону. — Хорошо, я полагаю, что тебе стоит исповедоваться. Можно прямо сейчас, если ты готов.       — Да, вполне, — соглашается Хранитель Памяти, поднимаясь с места. — Насколько я знаю, нужно куда-то пройти для этого, верно?       — Да, конечно, — священник оправляет сутану и поднимается на ноги, рукой указывая Йесону путь к месту для исповеди. — Нам туда. И помни, что ты будешь каяться не передо мной, но перед Господом. Не утаивай ничего, пожалуйста. В отличие от других падших, ты всё помнишь, потому…       — Я буду откровенным, Хёкджэ, не сомневайся, — кивает сероволосый падший, украдкой усмехаясь от неловкости ситуации. — Идём, очистим мою душу.

***

      — Тебе хочется поделиться чем-то со мной? — несмело спрашивает священник, подходя к Йесону, что сидит на ближней скамье и задумчиво рассматривает свечи, которые Хёкджэ тушил, одну за другой, так как те уже догорали. — Я не обсуждаю с прихожанами их исповеди, но если тебе нужен слушатель…       — Ну, как бы тебе сказать, — сероволосый падший одёргивает свою тёмную рубашку с яркой цветочной отделкой и коротко тарабанит пальцами по своим коленям, определённо беспокоясь из-за чего-то. — Честно говоря, я не особо сожалею о том, что делал.       Судя по обеспокоенному взгляду Хранителя Памяти, тот вполне искренне побаивается того, что Хёкджэ отшатнётся от него или даже презрительно посмотрит. Оба варианта не лишены оснований, ведь Йесон говорит о том, что он, возможно, соврал на своей исповеди, что должна была помочь его душе. Но Хёкджэ не делает ни то, ни другое, а, напротив, присаживается рядом и понимающе качает головой, немо прося падшего, чтобы тот продолжал говорить. — «Любую ситуацию можно пояснить, Отче», — думает мужчина, запасаясь терпением и надеясь, что он принимает правильное решение. — «Он выговорится, и мы сможем найти способ помочь ему. Я уверен, что он не солгал Тебе в своём желании получить отпущение грехов, Господи…»       — Не уверен, что всё настолько радужно, как ты думаешь, — хмыкает Йесон, но Хёкджэ понимает, что падшему становится легче от того, что священник не принимается его осуждать. Мужчина уверен, что Хранитель Памяти не соврал на исповеди, но всё-таки ему нужно услышать всё, что таится на сердце сероволосого падшего, потому он не перебивает Йесона, даже несмотря на то, что оправдать падшего перед ним же очень хочется.       — Я прекрасно знаю, что воровать плохо. Да и, будь у меня другой выход, я бы так не поступил, — после этих слов Хранитель Памяти берёт небольшую паузу, тяжело вздыхая, а затем продолжает говорить. — Но его не было, Хёкджэ. У меня не было другого выхода, чтобы спасти мою маму. Она бы тоже не одобрила воровство, но я принял решение сам — и сам за него и расплачиваюсь.       — Ты хотел спасти своего самого близкого человека, — мягко произносит мужчина, протягивая руку и легко касаясь пальцами плеча Йесона, желая его поддержать и приободрить. — И тебе это удалось. Да, ты совершил преступление, но ведь ты раскаялся в содеянном. Это самое главное, Йесон.       — Да, и я определённо сделал бы это снова ради мамы, — продолжает говорить Хранитель Памяти, согласно кивая головой в ответ на слова священника, что сидит рядом с ним. — Или ради Рёука. Пожалуй, сейчас я бы ради него тоже что угодно сделал.       — Ты любишь его, — Хёкджэ еле заметно улыбается, подмечая, с какой плохо скрываемой нежностью падший говорит о молодом владельце книжного кафе. — Надеюсь, впоследствии вы встретитесь, и всё у вас будет хорошо.       — Дай Бог, — Хранитель Памяти согласно качает головой и переводит взгляд на алтарь, отчего он снова становится задумчивым и отрешённым. — Я могу видеть лишь прошлое и настоящее, но о будущем могу лишь догадываться. Я не знаю, что будет с ним происходить, и это страшновато.       — Точно также страшно было и другим, — тихо напоминает священник, с облегчением понимая, о каком именно «отсутствии сожаления» говорит сероволосый падший: Йесон безусловно сожалеет, только сам не осознаёт этого до конца. — «Может ли это значит, что и Хиним сожалеет о своих грехах, но просто отказывается это признавать?»       — А ведь ты прав. Гренка боялся не отыскать родителей, Кю-а — не найти Донхэ, — припоминает Хранитель Памяти, и это его даже немного успокаивает, так как в этом плане падший не отличается от других и это беспокойство было не чуждо и другим. — И Итук трясся над Ёнуном, как над принцессой, и наш лидер… кхм, чтож, всё-таки меня, оказывается, можно понять.       — Мы сами создаём своё будущее, Йесон, — умиротворённо произносит Хёкджэ, понимая, что постепенно подход к столь загадочному падшему нашёлся сам собой. — Я постараюсь помочь тебе. Господь не оставит нас, и у нас всё получится.       — Я знаю, Хёкджэ, — Хранитель Памяти согласно кивает, продолжая смотреть на алтарь немигающим взглядом, а затем вполне осознанно накладывает на себя крестное знамение, произнося своеобразную молитву-обращение к Богу:       — Я готов отработать свои убеждения, но живым человеком. В таком состоянии я не могу помочь никому, кроме Рёука. Я хочу его защищать, хочу оберегать и жить так, чтобы Ты мог мной гордиться. И чтобы моя мама, даже спустя столько жизней, не чувствовала вину за произошедшее. Я виноват, но я честно покаялся в этом перед Тобой, и для себя я никогда не возьму чужого. Дай мне шанс доказать это, прошу.       Хёкджэ не перебивает эту несмелую, но искреннюю молитву, и не без гордости наблюдает за Йесоном, тоже обращаясь к Господу в своей скромной просьбе:       — «Услышь его, Отче. Прими его покаяние и направь нас, дабы страдающая душа могла достичь перерождения по воле Твоей. Будь милостив к нам, грешным, и благослови эту душу на благие дела, Господи…»       А затем, в тишине собора, священник с благоговейным облегчением замечает, как большие крылья Хранителя Памяти, на которых пляшут язычки пламени от догорающих свечей, становятся немного светлее.