Protege moi.

      Если прежде Хёкджэ полагал, что он не понимает поведение Хинима, то сейчас ситуация кардинально меняется: священник уже не узнаёт самого себя и, признаться честно, его это начинает беспокоить. С того момента, как мужчина получил подарок от падшего и примерил его, убедившись, что белоснежный джемпер сидит точно по фигуре, не больше и не меньше в размере, Хёкджэ то и дело замечает за собой то, что он стал очень много улыбаться. Конечно, сие происходит не так излишне смело и откровенно, как это делают люди и падшие, которых священник знает, но для мужчины подобное продолжает оставаться удивительным и непривычным, особенно если учесть то, насколько скромную и простую жизнь он всегда вёл.       Падший тоже постепенно приходит в норму: священник продолжает наблюдать за Хинимом и, что его очень радует, падший перестаёт провожать его виноватыми взглядами и съеживаться каждый раз, как Хёкджэ на него смотрит. Судя по всему, после того, как мужчина отчитал падшего в пылу гнева, Хиним во многом переосмыслил своё поведение, начиная, наконец, понимать, как сильно он сам влияет на судьбы падших, не только как оберегающий их лидер, но и как достаточно опрометчивая и упрямая личность. И, после нескольких дней этих эмоциональных «качелей» от злости до разъедающего чувства вины, Хёкджэ рад видеть, что падший возвращается в норму, вверяя душу сероволосого Йесона Господу.       — Ты неплохо его выдрессировал, — негромко признаётся Хранитель Памяти в их привычную вечернюю встречу в соборе, пока падший и священник неподвижно стоят недалеко от алтаря и наблюдают за тем, как Хиним, не догадываясь, что на него смотрят, с излишним любопытством, хоть и явно сдержанным, обходит открытую для посетителей часть собора, как будто заново рассматривая святыни и отделку собора. — Первое время я удивлялся, чего это он не изнюхал как следует даже запретные для нас помещения. А теперь вижу, что он попросту не видит в этом необходимости. Он доверяет тебе.       — Пожалуй, ты прав, — мягко соглашается Хёкджэ, наклоняя голову набок, как будто он не в силах отвести взгляд от падшего, что снова согласился взять у священника белую рубашку под пиджак, сменяя свою вечную чёрную футболку. — Всё-таки его доверие оказалось довольно трудно получить, и ещё труднее — не потерять.       — Ну в этом уже нет ни твоей, ни его вины, — пожимает плечами Хранитель Памяти, скрещивая руки на груди и покачивая своими белоснежными, но ещё не сияющими в знак готовности к перерождению крыльями. — Его таким сделало всё, что он пережил. До этого он был более доверчивым и, знаешь… более инфантильным.       — Я и не думал осуждать его за то, какой он, — вздыхает мужчина, решая, что его поняли немного превратно. — Да и я сам далеко не святой. Как я могу осуждать кого-либо?       Священнику непросто, но в то же время уже как-то привычно думать о собственной греховности, так как позабыть о том, сколько раз он ввиду своей слабости осуждал и сердился на Хинима, мужчина не сможет никогда. Подобные действия всегда были чужды ему, так как священник старается понимать любого человека, которого он встречает на своём пути, подавляя в себе любые проявления недовольства, осуждения или гнева. С другой стороны, с такой духовной практикой, Хёкджэ точно также подавлял в себе и другие яркие эмоции, такие как излишне громкий смех, чувство юмора или чрезмерно нежные чувства, выходящие за рамки любви ко всем детям Божьим. Думая об этом, священнику становится очень стыдно за то, как часто он своими торопливыми суждениями, проявившимися в результате греховных помыслов, обижал Хинима, отчего тот начинал думать о себе в отрицательном ключе, считая себя ещё большим грешником, чем прежде, когда они ещё не были знакомы с Хёкджэ.       — Видимо, нам стоит поговорить, — сероволосый падший негромко кашляет в кулак, стараясь не привлекать внимание Хинима. — Спровадишь его или мне что-нибудь придумать?       Хёкджэ в ответ лишь покачивает головой. Он понимает, что Йесон и Хиним всё-таки помирились, так как оба падших ведут себя сегодня подозрительно смирно и тихо, а по прибытии Хранителя Памяти эти двое чуть ли не слиплись в объятиях, видимо, так желая показать священнику, что они не держат друг на друга зла, что тоже пробудило Хёкджэ на несмелую и мягкую улыбку. — «Всё-таки все падшие временами ведут себя, как маленькие дети…»       Мужчине несложно догадаться, о чём его спрашивает Хранитель Памяти: кто из них попросит Хинима оставить их наедине в соборе. Конечно, священнику до сих пор неловко просить падшего уйти, так как тот наверняка сразу начинает вспоминать, как его в своё время отсылал от себя патриарх Чхве, когда ещё был простым священником, как Хёкджэ, но, что он сам считает большой победой, Хиним с каждым разом начинает воспринимать подобные просьбы всё спокойнее. Правда, сейчас, после последней недомолвки, ситуация могла снова кардинально измениться…       — Хиним? — священник старается отбросить в сторону свои сомнения и негромко зовёт падшего, краем глаза замечая, как Йесон тут же отступает в сторону, как будто демонстрируя свою непричастность к тому, что скажет Хёкджэ. Но, что мужчину даже немного пугает, падший практически тут же оказывается рядом, любопытно глядя ему в глаза, точно пёс, которого хозяин позвал на прогулке, отвлекая от исследований. Священнику совершенно не нравится приплетать к падшему подобные ассоциации, но это происходит уже на каком-то рефлекторном уровне, ведь Хиним вдобавок может принимать облик огромной чёрной собаки, что только укрепляет образы, которые рисует Хёкджэ в своей голове.       — Можно попросить тебя… навестить Донхэ? — тихо, но как можно увереннее просит мужчина, сцепляя пальцы вместе и с мольбой рассматривая выражение лица Хинима, что меняется чуть ли не каждую секунду: тот явно обдумывает слова священника, то хмурясь, то сосредоточенно таращась как будто сквозь Хёкджэ, а после и вовсе начиная негромко смеяться, насмешливо фыркая:       — Что, Хёкджэ, вежливость не позволяет прогнать меня? Наедине хотите остаться?       — «Никто в твоей догадливости не сомневался», — звучит голос в голове священника и тот еле сдерживает желание, чтобы не обернуться на наблюдающего за ними Йесона. Это было бы явно лишним: Хиним ведёт себя спокойно, так что можно сделать вывод, что мысли Хранителя Памяти, посланные Хёкджэ, падший не слышит, и, наверное, оно и к лучшему?       — Я не собираюсь прогонять тебя, — бормочет мужчина, догадываясь, что Хиним неосознанно, или, может быть, вполне осознанно и даже нарочно, заманивает его в ловушку, чтобы поддразнить священника. В целом, Хёкджэ даже не против того, что падший снова над ним подшучивает, но именно сейчас, и на эту тему, ему крайне неловко размышлять. Да и ответить Хиниму необходимо, потому священник продолжает говорить немного смелее:       — Но ты же сам знаешь, что я обещал другим падшим присматривать за их людьми. Мы давно не навещали Донхэ и Ёнуна, а также ты крайне волновался из-за родителей Гренки, так что…       — Ясно-ясно, сделать обход по всем, — перебивает его Хиним, выставив руку вперёд, чтобы мужчина замолчал. — Знаешь, не помешало бы, чтоб однажды ты научился говорить прямо. Я уже давно понял, что без меня ты лучше находишь с ребятами общий язык. Но ты можешь и просто говорить об этом, не только когда злишься. Лучше бы не только, когда злишься.       Последние фразы падший произносит гораздо тише, практически себе под нос, но, так как Хиним очень близко подошёл к священнику, то Хёкджэ слышит всё, до последнего слова. В какой-то мере он согласен с падшим: мужчина много думал о том, что, когда он сердился на Хинима, то вёл себя неразумно, отсылая его без пояснений. Конечно, со временем священник приучил себя сдерживать нарастающий гнев и пояснять падшему причину его недовольства и варианты решения возникших проблем, но это не значит, что Хиним это легко воспринимает. — «Мне давно следовало задуматься о том, что, желая уберечь его, я делал только хуже…»       — «Я не это до тебя пытаюсь донести, Хёкджэ», — усталый голос в его голове заставляет мужчину вздрогнуть от неожиданности, отчего падший сам чуть ли не подпрыгивает в ужасе от такой реакции священника. Йесон, хоть и не подаёт вида, но не может сдержать заинтересованного смешка, наблюдая за происходящим. — «Опять начали перетягивать друг на друга одеяло вины. Вот почему с вами одновременно говорить попросту бесполезно».       — Хёкджэ, я тебя обидел? — встрепенулся падший, подаваясь вперёд и легко встряхивая мужчину за плечи. — Я совсем не это имел в виду, просто…       — Я знаю, — Хёкджэ ошарашенно застывает на месте, не сопротивляясь под назревающую панику Хинима, а после вынуждает себя собраться с духом — падший рискует снова начать переживать за него как взволнованная наседка, а в таком случае Хиним не скоро решится отправиться проведать других падших, чтобы оставить его и Хранителя Памяти наедине, потому священнику нужно сохранять спокойствие и не волновать Хинима по разным вопросам, что его самого крайне беспокоят, но которые сейчас столь несущественны. — Просто ты прав. Это то, чему мне следует научиться. И однажды я научусь этому, Хиним. Обязательно.

***

      — Ты всегда его по полчаса выпроваживаешь? — немного недовольным, но всё-таки спокойным тоном спрашивает Йесон, после того, как Хиним всё-таки покидает собор. Хёкджэ растерянно оборачивается к падшему, думая о том, не услышит ли их Хиним, но, немного поразмыслив, священник приходит к достаточно простому выводу: Хранитель Памяти знает и чувствует гораздо больше Хёкджэ, потому именно Йесон может определить, как далеко от них сейчас Хиним.       — Он просто волнуется за меня, — с мягкой улыбкой отвечает священник, глубоко дыша, чтобы восстановить своё сбившееся от неловкости дыхание. Мужчина старается убедить себя в том, что всё дело действительно только в этом, что он просто не ожидал подобной вспышки внезапного беспокойства от падшего и растерялся, но в это верится уже как-то с трудом. Правда, признаться самому себе в этом Хёкджэ по-прежнему не готов, вдобавок ещё и от вида Йесона священник снова теряется в мыслях и тушуется от того, насколько недоверчиво и даже отчасти недовольно на него косится Хранитель Памяти:       — Что такое?       — Вот я всё никак понять не могу, — падший скрещивает руки на груди и наклоняет голову немного набок, как будто для того, чтобы рассмотреть священника получше. — Вот вы двое вроде не совсем дурачки, в жизни разбираетесь, хоть и каждый в своём понимании. Но почему ж вы, настолько непохожие друг на друга, так одинаково твердолобы и упрямы?       — Что ты имеешь в виду? — несмотря на собственное беспокойство из-за столь резкой перемены в поведении Хранителя Памяти, Хёкджэ старается сохранять умиротворённое состояние духа, чтобы мыслить рационально и рассудительно, не пытаясь превратно, вспыльчиво и порывисто приписать словам Йесона своё, вероятно, ошибочное понимание. А то, что кончики пальцев невольно начинают подрагивать, так это наверняка от холода, ведь в соборе с наступлением осени действительно становится намного холоднее. Такое большое помещение отапливать довольно сложно и даже нерационально, так как достаточно лишь поддерживать слегка тёплую температуру, чтобы внутри не было душно. Но зато, благодаря Хиниму, у Хёкджэ есть очень приятный и мягкий свитер, так что эту зиму он прослужит в соборе с комфортом. — «Да, наверняка всё дело в холоде…»       — Я просто хочу понять, Хёкджэ, — вздыхает сероволосый падший, одёргивая свою тёмную рубашку и со вздохом покачивая головой. — Кю-а догадался почти сразу, Итук тоже в этом преуспел, но ты яростно сопротивляешься тому, что давно понял уже сам. Ты можешь объяснить мне, в чём причина? Почему ты так упрямишься?       Хёкджэ бы и рад ответить что-то привычно спокойное и вдумчивое, но Йесон, как в их первую встречу, как будто подковыривает ногтем корочку той черноты, которая то дремала, то пробуждалась глубоко в душе священника, порождая не самые светлые мысли. И вот сейчас после слов Йесона, которые точным выстрелом попали в самый центр этой черноты, плотину, которую мужчина сооружал таким трудом, прорывает, отчего всё накопленное и спрятанное за множеством засовов и цепей попросту вырывается наружу. Хёкджэ снова перестаёт контролировать себя, безумно устав от всего того множества тайн, которые он сам решил хранить.       — Да потому что я не хочу навредить ему, Йесон! — священник срывается на отчаянный вскрик, прижимая руки к груди и глядя на падшего через стёкла своих очков в большой оправе. С каждым последующим словом его голос становится всё тише и тише, как будто все силы мужчины были направлены на один конкретный миг — прорыв этой плотины, сдерживающей черноту, накопившуюся за столько времени. — Я не знаю, что мне сделать, чтобы помочь ему, в моих ли это силах и какую судьбу избрал для него Господь! Так что ты хочешь от меня услышать?       Йесон, как и прежде, не перебивает мужчину, и даже смотрит на него с плохо скрываемым сочувствием, но Хёкджэ уже не может остановить себя: чернота, которую он буквально ощущает в себе, все его сомнения, страхи и желания, словно подступают всё ближе к горлу, из-за чего ему приходится чаще хватать ртом воздух, чтобы не сойти с ума окончательно. Всё то, что он решил никогда не высказывать Хиниму, но о чём просить у Господа — всё это мужчина сейчас говорит Хранителю Памяти лишь потому, что тот и так всё прекрасно знает, оттого и провоцирует: сперва Хинима, вынудив того устроить драку, а теперь и Хёкджэ, надавив на самую болезненную тайну, в которой священник до сих пор не может даже как следует покаяться перед Богом.       — Все вы задаёте мне вопросы, видимо, надеясь на какой-то ответ, — продолжает говорить Хёкджэ, отворачиваясь от Йесона, который с изумлением приподнимает бровь, наблюдая за ним, а затем опирается рукой о стол для прихожан, чтобы не упасть от ощутимой потери сил после такого резкого всплеска эмоций. — Но мой ответ таков — я не прощу себе, если на его спине появится новый шрам. Я и так столько боли ему причинил… Я…       Священник зажмуривается, пытаясь не потерять остатки здравого смысла за этой отповедью. Сейчас, когда у Хёкджэ ощутимо дрожат руки и он с трудом держится на ногах, разум наполнен только одной мыслью. — «Отец Небесный, прошу, пусть он придёт позже, пусть он не увидит этого», — умоляет мужчина, прекрасно понимая, что если Хиним увидит то, что происходит сейчас в соборе, то реакцию падшего будет невозможно предсказать, кроме одного подтверждённого факта — Хиним сорвётся, и тогда, возможно, его не сможет остановить даже Хёкджэ.       — Я не могу, Йесон, — признаётся священник, зажмуривая глаза ещё крепче, до цветных пятен, коротко промелькнувших в темноте, словно тусклые вспышки света. — Я просто не могу. Не мой это путь, пусть даже если я…       Мужчина не заканчивает фразу, даже в своих мыслях, стараясь выбросить любые подобные помыслы из своей головы. Он не в силах справиться со своими эмоциями, что становится практически очевидно, так как Хёкджэ бросает то в жар, то в холод, мужчина то жадно дышит полной грудью, то его зубы выбивают противную скрипящую дрожь — и всё это меняется с поразительной быстротой, что священник никак не может взять под собственный контроль. Хёкджэ проваливается в темноту, которую сам же и породил в себе, и мужчина даже не пытается попросить Господа об избавлении от непосильной ноши, которую он сам на себя воздвиг. Лишь две мысли одновременно тянут священника в разные стороны, как будто пытаясь понять, кто из них полностью подчинит себе разум — и обе добиваются желаемого с переменным успехом. — «Всемилостивый Господь, пусть он не увидит этого», — первый помысел сменяется другим, не менее искренним и пронзительным, вопиющим к великой силе прощения Господом. — «Отец Небесный, я молю лишь о том, чтобы Ты послал мне, грешному и недостойному Твоей милости, лишь ещё немного сил, чтобы вынести всё это — и не испортить всё окончательно…»       От Господа Хёкджэ не получает ответа, да он и не надеялся на подобное. Священник уверен, что ему достаточно и того, что Бог милостив к падшим, и что Он со временем позволяет тем исправить их ошибки и обрести прощение души. И некое очередное подтверждение своих убеждений мужчина получает, когда, неожиданно для священника, его аккуратно, но настойчиво обнимают за плечи, приблизившись к Хёкджэ со спины. Мужчина знает, что это Хранитель Памяти — Хиним бы не стал молчать в такой момент, вдобавок прикосновения Йесона не такие обжигающе холодные, как у лидера среди падших. Ну и, естественно, Хранителя Памяти выдавали огромные белоснежные крылья, которыми тот укрывает Хёкджэ по обе стороны, как будто стараясь спрятать священника от его собственных удушающих мыслей.       — Прости, — выдыхает Йесон, положив голову подбородком на плечо мужчины и плотнее сжимая пальцы на его дрожащих руках, отчего священнику начинает казаться, словно Хранитель Памяти попросту вытягивает из него весь этот мрак, действительно счищает его до самой последней капли, а не прячет обратно, за прежние засовы. — Я больше никогда об этом не спрошу. Но мне следовало услышать это от тебя, поскольку я не понимал… Я…       — Всё в порядке, Йесон, — когда ему удаётся сделать несколько глубоких вдохов, Хёкджэ, благодарный падшему за его помощь, наконец перестаёт дрожать, что его радует хотя бы в плане того, что Хиним может об этом и не узнать. — Я не должен был так вести себя. Я сказал лишнего. Прости меня.       — Не извиняйся. Ты говорил не разумом, как сейчас, — Йесон успокаивающе похлопывает рукой по его пальцам, при этом не отстраняясь от мужчины. — А сердцем. И ты наконец-то начал его слушать. Пожалуй, о большем я не могу даже просить. Дальше вы с этим сами разберетесь.