Protege moi.

      Дни проходят для Хёкджэ мучительно долго и жестоко: время тянется безумно медленно, слишком неспешно, как будто издеваясь над священником, который полагает, что начинает понемногу сходить с ума. Хиним так и остаётся неподвижным, заживление сосуда проходит слишком медленно, как украдкой обмолвились врачи, и всё это крайне беспокоит священника. Он уже не раздумывает о том, под каким именем звать падшего — Хиним или Хичоль, всё это становится таким не важным для мужчины, стоит ему подумать о том, что этот человек перед ним, безмолвный и бездвижимый на койке, может не восстановиться после столь длительного пребывания в медикаментозной коме, или даже вообще из неё не выйти.       Хёкджэ то уговаривает Хинима поправиться, то плачет и молится, с неприятным остервенением, не присущим ему, прося и умоляя только об одном — чтобы падший очнулся невредимым и остался в этой жизни. — «Он ведь и так настрадался…» — со слезами на глазах мужчина взывает к Господу, к единственной своей опоре, но по-прежнему не получает никакого ответа, отчего его устои всё больше покрываются трещинами, идущими изнутри, словно всё вот-вот развалится на куски. Без Хинима.       Общество неожиданных знакомых ему в какой-то мере помогает: Генри прибегает в палату каждый день, сразу после утреннего обхода, и забирается с ногами в кресло, уютно устраиваясь на этом месте практически на всё время посещений. Конечно, вечером после работы мальчика навещают родители, потому Сонмин вовремя возвращает пострелёнка в палату, чтобы никто не беспокоился из-за его отсутствия, но к этому мужчина относится равнодушно и спокойно, ведь правила есть правила.       Сперва медицинский работник определённо относился к священнослужителю с подозрением, что совершенно не удивляет Хёкджэ: он с самого начала вёл себя довольно странно по меркам обычных людей, вдобавок его неряшливый вид и облачение не сочетаются между собой, так что было естественно, что первые дни рыженький парень практически не оставлял Генри в этой палате без своего контроля. Но со временем медицинский работник стал гораздо приветливее относиться к Хёкджэ: священник не пытался разговаривать с мальчиком о вере, не читал никаких проповедей, и общался с Генри безукоризненно вежливо и мягко, невзирая на отчаяние, которое наверняка слишком заметно на лице мужчины. Хёкджэ совершенно не видел смысла рассуждать с мальчиком о Боге, так как его собственная вера всё больше ставится под сомнение, так что ему было достаточно того, что в палате есть кто-то столь жизнерадостный и энергичный, по-настоящему живой, тот, кто разрушает эту удушливую тишину, которая сгущается вокруг и тяжело давит на священника со всех сторон.       Хёкджэ пришлось отправляться домой по вечерам, так как он уже не мог оставаться на ночь в больнице незамеченным, и эта часть его ежедневного распорядка нервировала мужчину больше всего. Ему хочется постоянно быть рядом с Хинимом, держать его за руку, говорить ему о любых дурацких вещах, только бы не пропустить малейшего изменения, которое может произойти с падшим за время его отсутствия, потому с самого утра мужчина практически со всех ног мчится к больнице, дожидаясь, когда работникам надоест слушать, как священник топчется на входе, и его впустят. Но это всё поутру, так как Хёкджэ пропускают уже без каких-либо сомнений: никаких родственных связей у Ким Хичоля не имеется, а сотрудники полиции сообщили, что на работе о пациенте отзываются как о норовистом и остром на язык, но достаточно вежливом мужчине, который одновременно и общается со всеми хорошо — и держится особняком, смываясь с офиса тут же, как только заканчивается его рабочий день. Пара людей, как потом рассказывал Генри, посещали палату, но в это время Хёкджэ отсутствовал в больнице, и они разминулись. Священник не уверен, сожалеть ли ему о том, что судьба не свела мужчину с коллегами Ким Хичоля, но больше никаких посетителей у пациента, кроме Хёкджэ и любопытного мальчика из детского отделения, не было.       Быть дома по вечерам — это самая мучительная часть испытания священника. Всё, что не связано с падшим, совершенно теряет смысл и необходимость: Хёкджэ силой заставляет себя есть и своевременно принимать душ, закидывать одежду в стирку и хотя бы причёсываться поутру — единственное, на что ему хватает сил. На самом деле, священник и есть не желает, так как аппетит совершенно пропадает, а на уборку он и подавно не находит времени. После того, как Генри зачастил приходить в гости к Хиниму, мужчина уверен, что ему непозволительно снова плакать при этом весёлом и доброжелательном парнишке. Но сдерживаться от слёз Хёкджэ довольно сложно, потому он находит некую пользу в нахождении дома, чтобы выпустить все эмоции, накопившиеся за день: боль, вымученное отчаяние, потерянность, все сомнения и страхи, извлечь их наружу любым способом, только бы они не переросли в ненависть и гнев, которые ему не помогут никоим образом.       — Меня скоро выписывают, — произносит Генри, уплетая свой обед с набитым ртом. Для него уже так привычно есть в этой палате, что Сонмин приносит парнишке поднос с едой сразу сюда, ведь священник не возражает против их общества, а мальчик кушает достаточно аккуратно и ещё ни разу не попытался даже из любопытства потрогать провода приборов, к которым подключён неподвижный пациент, да и это становится своеобразным напоминанием мужчине о том, что и днём стоит принимать пищу, потому всех устраивает подобное решение. Хёкджэ приподнимает голову и с улыбкой наблюдает за тем, как ест этот задорный мальчик: несмотря на эту ситуацию, в которой священник абсолютно беспомощен, мужчина искренне радуется тому, что шрамик на животе Генри хорошо заживает, и что мальчик скоро вернётся домой, к своим родителям, которые его очень любят. Хоть какая-то хорошая новость.       — Это замечательно, Генри, — отвечает мужчина, согласно покачивая головой, пока он держит руку на неподвижных пальцах Хинима. — Скоро ты отправишься домой, ещё немного отдохнёшь, и вернёшься в школу. Соскучился по своим друзьям?       — Ага! — задорно кивает мальчик, успевая при этом также энергично жевать рисовую кашу с варёными кусочками свинины, хоть их на фоне риса и немного. — Мне уже не терпится вернуться в класс. Ребята говорят, что учитель Ли стал использовать на уроках различные рисунки. Им очень интересно заниматься, и я тоже хочу.       Священник не особо обдумывает то, что слышит: он лишь искренне радуется тому, что Генри очень нравится учиться, и что перенесённая операция и болезненный период, который естественен для первых дней реабилитации, оказались для мальчика вовсе не такими уж и страшными, ведь таинственный неподвижный пациент и его посетитель-священник заинтересовали паренька намного больше, чем какие-то временные невзгоды, которые уже прошли и о которых можно почти не вспоминать.       — Думаю, учитель Ли будет рад твоему возвращению, — улыбается Хёкджэ, подпирая голову рукой и наблюдая за парнишкой, чтобы вовремя протянуть ему салфетку и помочь протереть рот, пока этот непоседа не забрызгал своей едой всю больничную одежду, Хёкджэ, Хинима и всю палату сверху донизу. — Видимо, он очень старается для своих учеников.       — Конечно, — Генри болтает ногами и уплетает белый кимчи, продолжая при этом говорить с набитым ртом. — Я рад, что учитель Ли в порядке. В школе шептались, что он тяжело переживал, когда у него умер отец, и….       — Так, стоп, — Хёкджэ чуть было не подскакивает с места, изрядно перепугав мальчика, который едва не выбрасывает тарелки в сторону окна, дёрнувшись от неожиданности. — Извини, Генри. Просто мне показалось, что я слышал об этом учителе. Как его зовут, ты знаешь?       — Ли Донхэ, — отвечает Генри, настороженно рассматривая всполошившегося священника. — А что такое? Он бывал у тебя в соборе?       — «Донхэ… ну конечно!» — лихорадочно обдумывает мужчина, пока его взгляд мечется, беспокоя мальчика ещё больше. — «У кого ещё мог учиться такой энергичный и неусидчивый ребёнок…. А ведь я совсем забыл про него и остальных…»       Хёкджэ начинает понимать, что он за всем этим ужасом практически не вспоминал о тех людях, которых обещал поддерживать: Юна, Хеён, Донхэ, Рёук. Также мужчина почти не думал о падших, которые, возможно, уже переродились, как и Сонмин с Генри: Кю-а, Итук, Йесон. — «Я нужен Хиниму, но я также нужен и им, верно? Как я мог просто забыть о них?»       — Хёкджэ, ты в порядке? — тихо спрашивает мальчик, оглядывая мужчину перед собой и на всякий случай подёргав его за рукав сутаны. — Может, позвать Сонмина? Или доктора? Всё хорошо?       — А… да, — священник кивает головой, стараясь этим движением упорядочить свои бешено пляшущие мысли, негромко вздыхая при этом. — Да, я в порядке. Только мне нужно… мне нужно уйти. Вот только скажу Сонмину, чтобы посидел с тобой…       — У тебя же есть его номер, — напоминает мальчик, продолжая доедать свой обед. — Если что-то срочное, то позвони ему — и иди. Я доем и дождусь его, правда-правда.       — Чтож, ты прав. Так и поступим, — соглашается мужчина, потирая шею. Он уже и позабыл, что они с Сонмином обменялись номерами несколько дней назад. Не то, чтобы для Хёкджэ это было какой-то необходимостью, но это помогает ему держать телефон в рабочем состоянии и периодически его заряжать. Конечно, звук пришлось отключить практически тут же, так как ему начали названивать коллеги с собора, прихожане и различные знакомые, чьи номера Хёкджэ сохранял в своей телефонной книге. Мужчина попросту не был готов выслушивать их соболезнования и слова участия, воспринимать поддержку такого рода он не умеет, а просто отказать всем звонившим в своём обществе священнику не позволяет вежливость.       К счастью, в этот раз телефон разряжен лишь на треть уровня батареи, так что Хёкджэ набирает Сонмина, потрепав на прощание волосы Генри своими подрагивающими пальцами. — «С ними же всё хорошо, правда? Я же не опоздал?»

***

      Первым, кого священнику так хочется навестить в первую очередь, безусловно становится молодой учитель, Ли Донхэ: Хёкджэ вспоминает, что он обещал Кю-а присматривать за этим чувствительным и открытым молодым парнем, которому было так одиноко после потери отца, несмотря на поддержку и участие падшего, что без памяти влюбился в него, как говорят обычные люди.       Помимо обещания и чувства долга и ответственности, мужчина ощущает и стыд — он действительно привязался к этому учителю, такому непосредственному, но в то же время довольно рассудительному и догадливому. Возможно, именно поэтому Хёкджэ и не навещал его прежде, так как священник совершенно не имеет представления, какой ужас бы охватил Донхэ от абсолютно разбитого вида мужчины, который первые сутки не мог ничего, кроме того, как просто сидеть рядом с Хинимом — и ждать, как верный пёс, коим всегда для него был падший. Сейчас же священнику становится одновременно и немного легче, и в то же время разрушительно тяжелее: мужчина уже гораздо лучше владеет собственными чувствами и эмоциями, но при этом их словно становится меньше, как будто Хёкджэ сам запирается в своём горе на тысячи засовов, навешивая на своё сердце цепь за цепью, чтобы не сорваться и не потерять надежду — последнее, что у него осталось.       Священник полагает, что Донхэ вряд ли засиживается в школе и дальше по вечерам, ведь он занимается в интернате, так что Хёкджэ в этот раз ушёл из больницы ещё засветло — ему хочется застать молодого учителя в школе, на его территории, а не в царстве Им Юны и освоившегося там Ёнуна, который опекает малышку Хеён. Мужчина совершенно логично предполагает, что одновременно интересоваться делами четверых людей, ставших для него очень важными и дорогими, а также и другими детьми интерната, Хёкджэ попросту не сможет: он и так еле находит силы задумываться о ком-то ещё, помимо Хинима. И пока у него остаётся хоть немного желания проведать любимых людей у падших, мужчина должен сделать это, ведь скоро Генри выпишут, и у него уже не будет такого светлого и энергичного собеседника. С этой мыслью священник и заходит в школу, пропустив перед этим стайку выбегающих наружу ребят.       Донхэ оказывается в своём кабинете, как обычно: парень сидит за столом и заполняет журнал, изредка постукивая кончиком ручки по своей щеке, как будто это помогает ему сосредоточиться. В этот раз молодой учитель выглядит совершенно спокойным и расслабленным, что определённо радует Хёкджэ: Донхэ больше не тоскует по отцу и своему «Ангелу», и он не засиживается допоздна в пустом кабинете, так что хотя бы за него мужчина может быть спокоен.       Священник в какой-то момент предполагает, что ему стоит уйти, не беспокоя и не отвлекая паренька, одетого в тонкий бежевый свитер поверх рубашки в крупную клетку. Остальную часть одежды Хёкджэ не может разглядеть из коридора, но это ему и не особо важно: наверняка Донхэ снова выбрал классические брюки, суженные в щиколотках, и туфли, так как с наступлением холодов тот начал переобуваться, чтобы в кабинете не было грязи, принесённой с улицы. Критически оглядев свои ботинки, мужчина ненарочно вздыхает слишком громко, что в тишине прозвучало слишком резко и неожиданно, отчего Донхэ чуть было не подпрыгивает на месте, едва не выпрыгнув в окно, как перепуганный котёнок.       — А-а-а…. ой, Хёкджэ, здравствуй! — невзирая на испуг, молодой учитель очень рад видеть священника, так как широко улыбается своему гостю и подскакивает со стула, делая пару шажков тому навстречу. — Проходи, не стесняйся!       — Здравствуй, Донхэ, — немного смущённый мужчина робко переступает порог, надеясь, что он не оставит после себя грязные следы от подошвы его ботинок. — Я не помешал тебе? Кажется, ты занят…       — Нет-нет, я уже закончил, — отмахивается Донхэ и сам сокращает расстояние, разделяющее его и Хёкджэ, после чего крепко обнимает мужчину за плечи, уже не испытывая неловкости из-за их слишком различных социальных статусов. — Я соскучился по тебе.       — Я тоже, Донхэ, — священник надеется, что его слова звучат искренне, ведь мужчина знает, что он привязался к этому доброму учителю, просто в последнее время было совсем не до проявления подобных привязанностей. — Прости, мне следовало навестить тебя намного раньше…       — За что ты извиняешься? — Донхэ отступает и удивлённо оглядывает мужчину, наклоняя голову набок и явно пытаясь понять логику священника. — Я тоже был довольно занят, честно говоря. Ты ведь уже знаешь, что я провожу уроки в том интернате, который мне рекомендовал, правда?       — Да, я и зашёл узнать, как ты после всего этого, — Хёкджэ кивает, мысленно благодаря Господа за то, что умница-парень подсказал ему тему для разговора, сам того не осознавая. — Всё-таки те дети отличаются от школьников. Вы поладили?       — Да, вполне, — кивает молодой учитель, отступая к своему столу и подзывая священника за собой. — Немного сложно было разве что с глухонемыми детьми, но Ёнун научил меня некоторым фразам на их языке, и теперь они меня не боятся. Ну, и с Хеён было непросто.       — Правда? — Хёкджэ подходит к столу, за который уселся Донхэ, и садится за парту напротив стола, внимательно слушая учителя. — Я полагал, что с ней как раз будет намного проще. Неужели я ошибся?       — Не совсем, — вздыхает Донхэ, потирая шею и легко тарабаня по своей коже тёплыми пальцами. — Да, она понятливая девочка и мы легко поладили с ней, но ты задал мне непростую задачку, Хёкджэ. Мне же нужно было как-то объяснить ей основы, а как это сделать без личного примера перед глазами?       — Неужели я доставил тебе проблемы? — Хёкджэ сощуривает глаза, прекрасно понимая, что сейчас молодой учитель не выглядит отягощённым чем-то, значит, проблема решилась. Но о вопросах такого рода священник даже не задумывался — он полагал, что если Донхэ суждено стать учителем рисования в интернате, то так и случится, но мужчина совершенно не подумал о том, через что придётся пройти обеим сторонам, чтобы найти общий язык. Это похоже на то, как сам Хёкджэ завоёвывал доверие детей интерната: с кем-то было проще, а вот с глухонемыми детьми было намного сложнее, ведь священнику пришлось самому провести большую работу и выучить хотя бы основные фразы на языке жестов, чтобы перейти на способ общения таких детей. — «А как свой вопрос решил Донхэ?» — запоздало начинает думать Хёкджэ, беспокойно рассматривая молодого учителя перед собой. — «Как объяснить формы и цвета незрячей девочке?»       — Честно? Да, — смеётся Донхэ, откидываясь на спинку стула и хлопая в ладоши перед собой. — Но мне это было полезно, на самом деле. Раньше я и не задумывался о том, как воспринимают этот мир люди, потерявшие зрение или не имеющие его с рождения. Хеён продемонстрировала мне свой мир, о котором мы почти ничего не знаем. Например, ты знал, насколько у неё обострены тактильные ощущения и слух?       — Узнал на её примере, — признаётся священник, согласно кивая головой, пока он вспоминает, как находил общий язык с этой доброй малышкой. — Когда живое существо лишается какого-то чувства, у него обостряются все остальные. Некий защитный механизм.       — Да, я это знаю, но всё равно это удивительно, правда? — тихо спрашивает молодой учитель, восторженно делясь своими впечатлениями. — Чтобы хоть немного её понять, я много времени пытался нарисовать хоть что-то, с повязкой на глазах. Это оказалось очень сложным делом, и в этом деле она мне сильно помогла. Так мы и подружились.       — Это чудесно, Донхэ, — мужчина заставляет себя улыбаться, так как в интернате и у Донхэ всё складывается хорошо, и священник должен быть этому искренне рад. Должен, но почему-то его сердце воспринимает эту информацию совершенно спокойно и как будто равнодушно, и Хёкджэ уверен, что знает, почему с ним происходит подобное — ему хочется обратно в больницу, держать Хинима за руку и беспокоиться только о том, как пробудить его и вернуть в эту жизнь.       От раздумий его отвлекает негромкое покашливание у двери. Донхэ сразу поворачивает голову в сторону источника звука и мягко улыбается:       — Я уже собираюсь. Подожди меня ещё пару минут, ладно?       — У тебя внеклассные занятия? — насмешливо интересуется подозрительно знакомый голос, отчего Хёкджэ резко поворачивается в сторону двери и в изумлении таращится на того, кто нарушил их диалог своим присутствием, как и всегда: настойчиво, ошеломительно, и слишком самоуверенно. — «И ты уже здесь?.. Кю-а?..»       Перед ним действительно стоит тот пианист, ставший падшим и по сути хранителем Донхэ — Кю-а. Хёкджэ едва сдержался, чтобы не позвать его по имени, вовремя вспоминая, что произошло с Сонмином и Генри. — «Он же совершенно ничего не помнит…» — с лёгким сожалением понимает священник, сразу отметая любую попытку поговорить с бывшим падшим, как прежде. Ему нельзя выдавать, что он очень хорошо знает этого человека, ведь в жизни тот может обладать совершенно другим характером и нравом. Единственное, что особенно беспокоит мужчину — Донхэ рисовал портрет именно этого человека по образу из своих снов, и теперь Хёкджэ нужно понять, что молодой учитель думает об этом странном совпадении. — «Надеюсь, он не спросит об этом у меня?»       — Ох, вы же ещё не знакомы, — встрепенулся парнишка, подскакивая с места и подбегая к парню, стоявшему в дверном проёме, чтобы взять его за руку и подвести к Хёкджэ, который тоже поднимается с места для приветствия. — Это отец Ли, мой близкий друг. Вне своих дел в качестве священника он просит называть его Хёкджэ. Хёкджэ, а это Кюхён, мой… парень.       — Очень приятно, — мужчина тут же протягивает руку к Кюхёну, подмечая, как Донхэ запнулся на слове «парень». Очевидно, что молодой учитель хотел сказать какое-то другое слово. — «Но какое? Неужели….» — Хёкджэ лихорадочно осмысляет варианты, которые мог бы скрыть парень. — «Супруг? Вряд ли, молоды они ещё для этого… Если они просто друзья, то ему нет необходимости называть его своим молодым человеком…. Что же между вами происходит, ребята?»       Внешне Кюхён совершенно не изменился с образа падшего, разве что его огромные чёрные крылья пропали без следа: парень высок, с широкими плечами и плотным, мускулистым телосложением, он по-прежнему носит классические вещи — рубашка, заправленная за пояс брюк прямого кроя, и стеганое пальто тёмного цвета поверх, да шарф с крупной вязкой, который сейчас покоится на плечах. Бывший падший по-прежнему так походит на какого-нибудь бродячего музыканта, словно из романсов, которые приятно слушать осенними вечерами, что Хёкджэ с трудом верится, что Кюхён теперь действительно живой. По-настоящему живой.       При этом изменился взгляд молодого человека: он как будто стал увереннее, и при этом гораздо подозрительнее по отношению к Хёкджэ, чем в их самую первую встречу. Нетрудно догадаться, тогда во многом помогала рекомендация Хинима, и когда мужчина вспоминает об этом, его сердце как будто неприятно сжимается изнутри. — «Ты такой взрослый и самостоятельный теперь, Кю-а. И ты вместе с Донхэ. Хиним, ты это видишь, правда? Ты гордишься им?»       Руку священника бывший падший всё-таки пожимает, но при этом парень смотрит на мужчину с таким обжигающим недоверием, что Хёкджэ становится очень трудно переключиться на новую дистанцию между ними, на уровне отчуждения. Изумление священника и затеплившаяся надежда, что и этот бывший падший хоть немного приободрит его, сменяются новой, нахлынувшей из ниоткуда волной отчаяния: на что Хёкджэ смеет надеяться, когда ему говорили с самого начала — падшие не будут помнить ничего. Возможно, его имя ещё будет помнить Йесон, если он уже переродился, но не больше. Священнику нужно снова вернуться на свой путь одиночки и нелюдима, но как это сделать, когда Хиним в больнице, такой беспомощный и беззащитный?       Взгляд тёмных миндалевидных глаз Кюхёна с каждой секундой становится всё больше испытывающим, а у Хёкджэ совершенно нет сил выдерживать эту проверку на прочность, которую бывший падший хотел устроить ему раньше. Донхэ тоже замечает перемены в поведении священника, так как он подаётся вперёд и осторожно берёт мужчину за руку:       — Хёкджэ, ты о чём-то задумался? Ёнун говорит, что ты и в интернате давно не был. У тебя что-то случилось?       Этот вопрос добивает священника: он не знает, как будет отвечать, когда то же самое спросит Ёнун, а потом Юна, возможно, Хеён, Рёук… Хёкджэ совершенно не подготовился к таким темам, так как полагал, что Донхэ, как и всегда, будет болтать только о себе. А тут он, не готовый к такому агрессивному поведению со стороны его очень хорошего знакомого, что был раньше искренним и доверчивым, сочетая в себе упрямство и открытость, настороженность и привязанность — а теперь как будто стал его врагом и совсем чужим человеком. Кажется, Донхэ счастлив с этим парнем, так как Хёкджэ без труда замечает, как мягко и бережно Кюхён приобнимает молодого учителя за талию, словно оберегая от неизвестной для того реакции совершенно постороннего человека, особенно священнослужителя, о которых в мире складываются свои мифы и слухи.       — Хёкджэ, почему ты такой грустный? — Донхэ приятны прикосновения Кюхёна, тот явно ощущает их совсем родными, Хёкджэ это видит, но при этом паренёк оказывается довольно прозорливым, так как следующий вопрос практически разрушает всю маску теплоты и участия, которую священник выстраивал с таким трудом:       — Ты такой опустошённый… прямо как я, когда потерял своего ангела. Неужели твой ангел тоже потерялся, Хёкджэ?       Мужчина заторможенно смотрит на эту парочку, не сразу понимая, почему картинка перед его глазами начинает размываться. Священнику становится трудно дышать, и он со свистом втягивает ртом воздух, рефлекторно прикладывая пальцы к своим щекам и ощущая, как те становятся влажными — слёзы, которые Хёкджэ не смог сдержать, хотя очень старался.       Он видит, что Кюхён тут же сильнее сжимает в своих руках талию Донхэ, пытаясь отстранить его назад, подальше от Хёкджэ — и, возможно, с точки зрения настороженного парня это самое разумное решение. Священник даже не пытается осуждать бывшего падшего за такое поведение: он тоже не желал, чтобы Донхэ видел его слёзы, и, если бы эта парочка не преграждали ему путь к двери, он бы уже позорно сбежал, как последний трус, без оглядки и без мыслей о том, как они это воспримут.       — Хёкджэ, ты почему плачешь? — испуганно ахает Донхэ и тут же двигается обратно, ближе к мужчине. Священник едва замечает, как Кюхён тут же ослабляет хватку, в полной мере доверяя своему любимому человеку, а после молодой учитель подхватывает Хёкджэ под локоть и заставляет его сесть обратно за парту.       — Хёкджэ, что случилось? — парнишка совсем теряется, пытаясь то погладить священника по рукам, то отыскать в его столе салфетки, чтобы вытереть слёзы мужчины — слишком много суеты для Хёкджэ, который не считает себя достойным такой заботы и беспокойства от доброго парня. — Что-то страшное? Я чем-то обидел тебя?       — Нет… нет, не обидел, — удаётся прохрипеть священнику, после чего тот закашливается от собственных слёз, которые Хёкджэ уже даже не пытается остановить, так как знает, что это не получится от его собственного желания. Куда-то с поля зрения пропадает Кюхён, но мужчина не особо замечает это, так как Донхэ суетливо носится вокруг него, совсем не зная, что предпринять.       — Ничего… это ничего, Донхэ, — Хёкджэ пытается убедить в этом молодого учителя, отчего ему самому хочется засмеяться: весьма иронично говорить чувствительному парню, что всё в порядке, когда ты даже себя убедить в этом не можешь. — Прости, я не должен был… Прости… Мне лучше уйти…       — Да ты с ума сошёл?! Куда я тебя в таком состоянии отпущу? — священник, наверное, второй раз в жизни видит, как Донхэ злится, отчего учитель переходит на крик, и оба раза тот делал это из-за неверных слов мужчины. — «Это была отвратительная идея. Я не справляюсь с этим в одиночку. Хиним, прости меня. Я не выдержу, я не выдержу…»       — У него истерика, Донхэ, — Хёкджэ слышит низкий, практически медовый голос Кюхёна рядом с собой, после чего картинки перед ним меняются с бешеной скоростью: вместо рук Донхэ перед ним появляются крупные кисти с длинными, как будто точеными пальцами, сжимающие стакан с водой, Кюхён придвигает стул с другого ряда, разворачивая его, и садится лицом к дрожащему и плачущему навзрыд священнику, наклоняясь к нему и внимательно оглядывая того, произнося ровным тоном:       — Вода. Возьми.       Хёкджэ не понимает, к чему ему стакан в руках, ведь мужчину так трясёт, что он мгновенно всё разольёт на себя, Кюхёна, на пол и может даже на охающего в стороне Донхэ попадёт, но, привыкший слушаться Хинима, он вытягивает дрожащие руки вперёд и обеими хватается за стакан, надеясь, что не разобьёт его тут же. Пользуясь тем, что теперь его собственные руки свободны, Кюхён тут же хватает священника за плечи и помогает выпрямиться, заставляя Хёкджэ смотреть перед собой, прямо на лицо бывшего падшего, пока тот продолжает говорить:       — Спокойно. Я рядом. Ты не один. Ты не один.       Хёкджэ не понимает, как ему должны помочь эти слова, ведь мужчина прекрасно осведомлён о том, что Кюхён совершенно его не знает в этой жизни, и ни о каком «ты не один» и «я рядом» и речи быть не может, но эти слова на удивление помогают. Не с первого раза, но пока Кюхён повторяет эти простые фразы, практически не моргая и неотрывно глядя в глаза Хёкджэ, вынуждая его смотреть тому в глаза в ответ, священник чувствует, что ему действительно становится легче. Сердце мужчины, уставшее от этого беспомощного состояния, от отчаяния и всего груза, которое Хёкджэ несёт в одиночку, не может не отозваться на такие слова, не может не поверить Кюхёну, пусть даже все они понимают, что это всего лишь способ помочь священнику успокоиться, но не решить его проблемы.       — Вот так. Молодец, — таким же спокойным, но настойчивым тоном произносит бывший падший, убирая одну руку с плеча Хёкджэ и неспешно поглаживая его по волосам, плавно и неторопливо. — Попей воды. Прямо сейчас.       — Кюхён, я не думаю… — робко пытается возразить Донхэ, но священник тут же подносит стакан к губам и жадно делает несколько глотков, что у него получается практически без труда. Конечно, это внимание его невероятно смущает и как будто даже обременяет, и прикосновения Кюхёна нельзя сравнить с теми ледяными касаниями Хинима, в которых так нуждается Хёкджэ, но всё равно это участие помогает, что ни говори. Хёкджэ продолжает пить, зажмурившись, чтобы больше не смотреть на парня перед собой: он до ужаса боится сейчас убрать стакан от себя — и увидеть в глазах этого молодого человека презрение или жалость. Священник понимает, что он не сможет вынести от Кюхёна ни той, ни другой реакции, после того тёплого отношения, которое было между ними как будто вчера, но вокруг мужчины возникают какие-то новые звуки: парень явно встаёт со стула, а на его место садится Донхэ, который принимается что-то обеспокоенно тараторить, начиная часто гладить руки Хёкджэ, чтобы успокоить его. Отнимая стакан от губ, мужчина решает, что откроет глаза, когда досчитает до трёх. — «Если я обременителен ему, пусть он просто отвернётся от меня», — умоляет священник в своих мыслях, после чего медленно считает до трёх, а затем открывает глаза.       — Хёкджэ, ты отдышись, ладно? — просит Донхэ, обеспокоенно рассматривая мужчину и не зная, что предпринять. Священник медленно кивает, соглашаясь с ним, а после обводит взглядом кабинет, пытаясь понять, куда подевался Кюхён. Бывший падший за это время отошёл к стене, оперевшись на которую, можно рассматривать Донхэ и незнакомого священника, слыша при этом каждое их слово. Но, пока Кюхён смотрел в сторону, как будто избегая излишнего внимания к Хёкджэ, священник уже было успокоился, ровно до той секунды, пока бывший падший не повернулся и не уставился на мужчину в упор, изучающе и по-прежнему настороженно, но при этом и с долей любопытства.       Хёкджэ не знает, как ему выразить благодарность к такому разумному и наиболее уместному поведению Кюхёна, потому он лишь коротко кивает парню, расправляя свои плечи и таким образом показывая, что ему становится легче. И, когда священник начинается отворачиваться к Донхэ, чтобы избежать лишнего внимания к молодому человеку, стоящему у стены в вызывающей позе: скрещенные на груди руки, ассиметричное положение плеч, один бок опирается о стену, — он успевает заметить как Кюхён еле заметно кивает головой ему в ответ.       — «Но он же ничего не помнит, правильно?» — спрашивает Хёкджэ сам себя, понимая, что он совершенно запутался во всём происходящем с падшими. — «Что же тогда… что же тогда произошло только что?»