Protege moi.

      — Гренка, как ты тут оказался? Как ты нашёл нас? — священник сбивчиво начинает тараторить, после того, как несколько раз трёт свои глаза и убеждается в том, что удивлённый парнишка по ту сторону койки — не приступ его воображения. — Ты видел остальных? Что произошло?..       Вместо ответа невысокий мальчик таращится на Хёкджэ, точно на приведение, а после, испугавшись очередного сигнала от одного из работающих приборов, он срывается с места и бежит к двери, чтобы выбраться из палаты. Священник немного заторможенно провожает его взглядом, потянувшись следом за парнишкой, подозрительно похожим на Гренку, и словно пытаясь остановить того, но как-то неуверенно, словно мужчина всё ещё не отрицает вероятность того, что он продолжает видеть происходящее во сне. — «Но во сне он бы не казался мне чужим, верно?..» — священник путается в своих собственных мыслях и в том, что именно он видит перед собой здесь и сейчас, и это, признаться, даже пугает мужчину, до сих пор не отошедшего от шока. Но, так или иначе, во сне или наяву, этого мальчика, которого Хёкджэ прекрасно помнит, нужно остановить, потому что иначе священник точно решит, что он сходит с ума.       — Вот ты где! — дверь в палату распахивается и на пороге возникает один из медицинских работников, в торс которого практически врезается маленький пациент, который не заметил препятствие на своём пути, так как бежал, оборачиваясь на Хёкджэ, как будто действительно испугавшись мужчину. — Ты что здесь забыл? Мы живо возвращаемся в палату, ты меня понял?!       — Подождите, я… — священник отвлекается на несколько секунд, чтобы отряхнуть подол сутаны, которую он до сих пор так и не снял, как-то не подумав о том, что в мирской одежде ему будет удобнее здесь находиться. Именно в облачении священнослужителя Хиним видел его чаще всего, так что, возможно, эта сутана связывает мужчину и бессознательного падшего, о чём Хёкджэ также не мог не задуматься. Но важнее сейчас тот мальчик, который стал неожиданным гостем в этой палате. Этот парнишка, даже если он не является Гренкой, всё равно очень на него похож, так что священник не может оставить такую встречу без какого-то логического обоснования, потому ему важно узнать об этом взъерошенном мальчике побольше, из-за чего Хёкджэ переключает своё внимание на медработника и юного пациента, тут же ахнув, едва ему удаётся посмотреть на них снова:       — Я бы хотел узнать…. ох, Господь Всемогущий…       — Простите, святой отец, этот негодник Вам помешал? Больше он Вас не потревожит, — произносит рыженький парень, который улыбается, хоть и виновато, но так широко и приветливо, что священник теряется окончательно, ведь у него больше не остаётся сомнений в том, что здесь происходит нечто странное, так как медицинский работник — это самый первый падший, с которым Хиним познакомил Хёкджэ в своё время, юноша с дивным голосом, Мин. Не находя слов, чтобы хоть как-то прояснить возникшую ситуацию, мужчина молча рассматривает медработника, потом переводит взгляд на пациента, который начинает что-то оживлённо говорить человеку, который выглядит как Мин, а после пол словно уходит у мужчины из-под ног, и мир вокруг Хёкджэ начинает кружиться, слишком резко и слишком быстро, чтобы он мог что-то предпринять: священник упал в обморок.

***

      — Ну видишь, что ты натворил? — сердитый, но определённо не злой, и ужасно знакомый голос Мина — это то, что мужчина слышит в первую очередь, когда приходит в сознание. — Ворвался в чужую палату, ещё и святого отца напугал! Как я это старшим объясню? Ещё и врёшь мне тут! Мне из-за тебя попадёт, ты это понимаешь?!       — Прости, я же не нарочно! — вторит ему другой голос, звонкий и задорный, определённо принадлежащий Гренке, как Хёкджэ помнит, с характерной для паренька фразой, после которой в своё время священник и познакомился с юным падшим, как положено. — И вообще, я же не знал, что он такой чувствительный…       — Что… — Хёкджэ резко открывает глаза и выпрямляется, чуть было не стукнувшись головой о ребро тумбочки, рядом с которой он так удачно примостился на полу, когда падал без чувств. — Гренка… ты что, не узнаёшь меня?       — Сонмин, я же сказал, что не врал тебе! — маленький пациент тут же прячется за спину медработника, который протягивает руку, подставляя её под спину священника и словно даже отмахиваясь от слов своего подопечного. — Он опять меня так называет!       — Да погоди ты… — рыженький парень перебивает мальчика, продолжая осматривать мужчину, который сидит на полу и удивлённо рассматривает говоривших. — Святой отец, вы не ушиблись? Не ударились? Мне позвать доктора?       — Нет, благодарю, я… — на удивление, небольшая «отключка», как бы наверняка назвал это Хиним, даже помогла священнику, так как он начинает мыслить спокойнее и острее. — «Хиним же говорил, что при перерождении падшие станут обычными людьми, со своим местом в этом мире», — припоминает Хёкджэ, делая глубокий вдох и такой же длительный выдох, чтобы успокоить бешеное сердцебиение. Судя по всему, либо несколько, либо уже все падшие обрели себя в этом мире, но с одним нюансом: теперь у них другие имена, и Хёкджэ они совершенно не помнят. — «Значит ли это, что и Хиним, когда очнётся, не будет помнить падших и меня?..» — с неожиданно возникшей печалью думает священник, удручённо покачивая головой. — «Чтож… я готов на это, Отче, если он действительно очнётся и будет в порядке…»       — Вы в порядке? — медработник продолжает свои расспросы, наклонившись к мужчине и едва касаясь рукой его плеча, другой же рукой словно задвигая за свою спину паренька, с любопытством выглядывающего оттуда. — Давайте я помогу Вам сесть, и налью стакан воды.       — Да… да, спасибо, — Хёкджэ теряется от предлагаемой ему помощи, что сбивает священника с мысли, но также он и не отрицает очевидного — мужчине действительно лучше присесть и успокоиться, чтобы как можно аккуратнее выяснить, что произошло с падшими. Хиним уже не сможет дать ему точный ответ, да и Хранитель Памяти наверняка ничего не вспомнит, даже если он уже находится в этом мире существующим человеком, так что Хёкджэ придётся справляться самостоятельно.       — Вот так, присаживайтесь, — хлопочет медицинский работник, помогая священнику подняться и пересесть на стул, после чего ещё раз беспокойно оглядывает его, чтобы убедиться, что посетитель цел и невредим. — Сейчас отведу его в палату и направлю кого-нибудь к Вам.       — Нет, подождите, я… — бормочет мужчина, тут же встрепенувшись и чуть было снова не свалившись на пол от той поспешности, с которой он поторопился остановить рыженького парня перед собой. — Простите, как Вас зовут?       — Я Сонмин, — с удивлением произносит медицинский работник, то и дело оглядываясь на парнишку за своей спиной. — Я из детского отделения, присматриваю за этим пострелёнком. Вы простите, что мы побеспокоили Вас. Кажется, Вы спутали мальчика с кем-то другим…       — Что? — теперь приходит очередь Хёкджэ удивляться, но при этом он оборачивается посмотреть на Хинима, который также неподвижно лежит, не догадываясь, что к тому пришли двое его подопечных. Более того, Мин и Гренка не просто переродились — они уже пересеклись в своей новой жизни и подружились, а самый энергичный и молодой падший ещё и сумел отыскать во всей больнице их лидера, который попросту не сумеет сейчас обрадоваться происходящему, поскольку не видит и не слышит всего этого. — «Хотя нет, слышит», — настойчиво убеждает себя Хёкджэ, нервно поджимая губы. — «Потому что иначе во всём этом не будет никакого смысла. Ты не можешь отнять у него жизнь, Господи, не таким образом, не такой дурацкой шуткой…»       — Вы назвали мальчика чужим именем, — удивительно терпеливо повторяет Сонмин, продолжая поглядывать на паренька, что уже менее уверенно выглядывает из-за плеча медицинского работника, но при этом более заинтересованно, чем раньше. — Кажется, Вы не в себе из-за…       Рыжеволосый парень явно смущён, так как напрямую напомнить посетителю о том, что тот здесь из-за пациента в коме, Сонмин не может и не хочет, но мужчина понимает, о чём тот пытается сказать, и без лишних слов. — «Конечно, всё это происходит потому, что здесь Хиним. Без него мы бы все и не встретились здесь, таким образом…»       — Да… да, Вы правы, — соглашается священник, понимая, что, раз уж знакомство у них не задалось, то ему нужно как можно быстрее реабилитироваться и убедить этих людей в том, что он не сумасшедший. — Конечно, из-за ситуации с моим другом мой разум и… помутился. Я прошу прощения.       — Всё в порядке, святой отец, — медицинский работник с пониманием касается руки Хёкджэ, совсем легко поглаживая подрагивающие от нервозности пальцы мужчины. — Мы Вам больше не помешаем. Идём, Генри.       — Нет, постойте, я… — священник на краткий миг замирает на месте, пытаясь сопоставить касание бывшего падшего со знакомыми ледяными прикосновениями Хинима, и не может сдержать разочарованного вздоха, понимая, что ощущения совсем другие, не такие, какие он желает и в которых нуждается. — Вы вовсе не мешаете, правда. Честно говоря…       — А что с ним случилось? — раздаётся звонкий голосок неподалёку от койки Хинима, отчего мужчина нервно икает от неожиданности, поворачивая голову в сторону и наблюдая за озадаченным парнишкой, который, уже не так сильно опасаясь священника, снова подбирается к неподвижному пациенту и с любопытством его рассматривая. — Мы столько говорим, а он всё не просыпается.       — Генри, это невежливо! — ахает рыженький медицинский работник, намереваясь одёрнуть паренька за излишне назойливые вопросы, но Хёкджэ опережает его, тут же приподнимая руку и легко покачивая ею, привлекая внимание говоривших к себе:       — Ничего, всё в порядке. Он… просто пока не может проснуться.       — Почему? Это из-за наркоза после операции? — несмотря на юный возраст, мальчик оказывается достаточно смышлёным, зная о том, что происходит в больницах, потому Хёкджэ даже полагает, что он излишне побеспокоился, оберегая психику бывшего падшего диагнозом Хинима. — Доктора говорили, что это очень плохо, когда люди долго отходят от наркоза. Как-то можно помочь ему проснуться?       — Этот наркоз… ему необходим, — вздыхает мужчина, нервно мотая головой, чтобы снова не потерять контроль над собственным самообладанием. — Я бы хотел, чтобы он проснулся уже сейчас. Но пока это невозможно.       Хёкджэ снова охватывает это неприятное состояние обречённости и неизвестности: он не может знать наверняка, как долго будет происходить заживление сосуда, и как долго Хиним будет выходить из комы, и не будет ли последствий для него, и вообще, очнётся ли падший. Последнее, пожалуй, самый важный и одновременно самый страшный вопрос, который священник попросту боится задавать даже самому себе. — «Он должен очнуться, он должен…» — настойчиво повторяет мужчина, невольно покачиваясь на месте, как заведённый. — «Иначе всё это не имеет никакого смысла… Он должен очнуться, слышишь?!»       — Как его зовут? — негромко спрашивает мальчик, подобравшись совсем близко к Хёкджэ и осторожно взяв его за руку, несмело сжимая пальцы мужчины в своей тёплой ладони. — Мама говорит, что при наркозе нужно разговаривать с пациентами. Они слышат… я тоже слышал.       — Правда? — Хёкджэ заинтересованно вслушивается в последние слова паренька, лихорадочно обдумывая услышанное. Генри, как его назвал Сонмин, упомянул свою маму, значит… — «Его мамой действительно стала Джессика Лау?» — припоминает мужчина имена родителей паренька, которые с нетерпением дожидались его в этой жизни. — «А жив ли ещё его отец? Юнхо, кажется?»       — Ага, — мальчик задирает свою больничную рубашку и достаточно спокойно показывает на перевязку на своём животе, вокруг которой кожа покраснела. — Мне удаляли аппендицит под общим наркозом четыре дня назад, и потом я проспал пару лишних часов. Мама с папой очень переживали тогда.       — Да, и именно поэтому ты продолжаешь носиться по отделению, как угорелый, добавляя мне проблем, — ворчит Сонмин, покачивая головой и одёргивая рубашку мальчика вниз, чтобы привести его в порядок. — Скорее бы тебя уже выписали, неугомонный.       — Не ругайте его, он просто очень энергичный, — улыбается Хёкджэ, с облегчением вздыхая, когда понимает, что родители Генри дождались своего сына и вся семья наконец-то воссоединилась. — «Это действительно удивительно, и он был бы очень рад этому, правда?» — рассуждает мужчина, задумчиво оглядывая медицинского работника и маленького пациента, после чего признаёт, что, несмотря на наличие таких хороших новостей: Сонмин действительно избрал путь в медицине, как они и полагали, а Генри успел вернуться к семье в этой жизни, у них остаётся всё ещё много вопросов. — «Но почему Хиним не мог выяснить это до происшествия? Когда они стали живыми людьми? Как давно? Наверняка у них не будет ответа, ведь они… просто вернулись на свои места…»       — Так как его зовут, дядя? — снова спрашивает мальчик, нетерпеливо выворачиваясь из рук Сонмина, явно желающего его утихомирить. Хёкджэ пропускает короткий смешок, с теплотой наблюдая за этой парочкой. В свете последних событий, священник и подумать не мог, что получит эмоциональную поддержку и некое отвлечение вот так, от этих людей, столь неожиданно и в какой-то мере даже настойчиво, что мужчине даже не приходится стараться и выводить их на разговор, как раньше.       Если при первом знакомстве с этими падшими священнику пришлось доказывать, что ему можно доверять, располагать их к себе вместе с Хинимом, который метался из стороны в сторону между недоверием к нему и отчаянным желанием помочь своим подопечным, то теперь, несмотря на лёгкое подозрение к нему из-за странного поведения, Сонмин в качестве медицинского работника и Генри как маленький пациент этой больницы оказались довольно дружелюбными и общительными. Его как будто давние знакомые сами оказались здесь в нужное время, как будто…       — «А что, если их привело к Хиниму неспроста?» — предполагает мужчина, понимая, что прямо сейчас осмыслить эту теорию он не может из-за нехватки времени: невежливо заставлять своих «новых знакомых» ждать. Но Сонмин опережает его, ухватив пострелёнка за плечо и потянув его назад, к себе:       — Генри, какой ты невежливый, — вздыхает медицинский работник, укоризненно вздыхая. — К священнику стоит обращаться «святой отец». Простите его, пожалуйста….       — Нет, ничего, — Хёкджэ неосознанно морщится, как будто привычное обращение к нему как к священнослужителю его стало неимоверно раздражать, по непонятным для него причинам. — Моё имя Хёкджэ. Я здесь не в качестве священника, а ради него. А его зовут… Хичоль.       Священник чуть было не запнулся, едва не сказав «Хиним», так как это имя, под которым мужчина знает падшего больше всего. Под именем Хичоль Хёкджэ совершенно не знает этого человека, каким он будет по характеру, какие у него убеждения, цели, нормы морали. Он даже представить не может, как этот мужчина поведёт себя, когда очнётся, будет ли у него такое же специфичное, но острое чувство юмора, и будет ли он верить во что-то. — «Вдруг он обретёт веру в Господа?» — спрашивает себя Хёкджэ с такой надеждой, но при виде неподвижного падшего ему больше хочется плакать, чем надеяться.       — Хичоль, ты только проснись потом, ладно? — звонкий голосок Генри пугает мужчину, отчего тот вздрагивает, надеясь, что он снова не расплакался, и отрешённо наблюдает за тем, как мальчик снова подходит к неподвижному пациенту и робко трогает его рукой за плечо, свободный от обилия проводов и трубок участок. — Смотри как Хёкджэ переживает. Ты выглядишь таким добрым, так не заставляй его так волноваться, хорошо?       — Да, он очень добрый, — соглашается Хёкджэ, устало подпирая голову рукой и наблюдая за тем, как Сонмин, пробормотав что-то о том стакане воды, который он обещал мужчине, выходит из палаты. Священник уверен, что этому медицинскому работнику всё-таки проще общаться с детьми, чем с такими, как он, но мужчина не возражает. Если эти двое просто не относятся к нему враждебно, то Хёкджэ и этого достаточно, особенно сейчас, когда он настолько потерян, что попросту не знает, что ему предпринять и с кем разделить свои тревоги. Вывалить всё на головы только ставших полноценными людьми падших — отвратительная идея, да и священник привык больше слушать, чем говорить, но их общество даже с первых минут ему очень приятно. А, если верить словам Хинима, Хёкджэ умеет разбираться в людях, хоть в этом мужчина всё время сомневался.       — «Сейчас я готов поверить во всё, что угодно, в любое твоё убеждение, Хиним. Только очнись в здравии, я прошу тебя…»