Protege moi.

      — Почему всё это так сложно для моего понимания, Хиним? — Хёкджэ тихо-тихо, еле слышно жалуется падшему, сидя у его койки, хоть и знает, что не получит ответа. — Как они все так умудряются пересекаться? Сонмин и Генри, Кюхён, Чонсу и Ёнун… а об Йесоне от них ни слуху, ни духу. Видеть их снова вместе, но знать, что они совершенно ничего не помнят и выстраивают отношения между собой — это сложно. Мне хочется помочь им, но я не могу. Я попросту не знаю, как.       Священник признаёт очевидное: падший оказался бы в этой ситуации намного полезнее, чем Хёкджэ — тот уже столько времени оберегал и защищал своих подопечных, что без труда нашёл бы к ним подход и устроил бы всё так, как надо. Но вместо него в этом мире — Хёкджэ, простой смертный, который регулярно совершает ошибки, и ещё многого не понимает в этой жизни.       — И я не могу перестать думать о Юне, — признаётся мужчина, тихо вздыхая. — После того, как я найду Йесона, я тут же свяжусь с ней. Я знаю, ты тоже за неё переживаешь. Надеюсь, они с Джуном здоровы, и Ёнун просто всё неправильно понял…       Хёкджэ не то, чтобы уверен, он скорее действительно надеется, что достаточно чувствительный парень что-то напутал, и на самом деле госпожа Им отсутствует в интернате по каким-то другим причинам, не связанным с её здоровьем, и что она просто решила, что ей всё-таки необходим заместитель, у которого основательные познания в юридической части различных вопросов, которые так или иначе порой возникают в любых организациях.       — «Помощь Чонсу — скорее, профессиональная необходимость, чем вынужденная мера, я надеюсь на это», — священник старается убедить в этом самого себя, но сил на молитву за подругу его детства попросту не остаётся. Некстати Хёкджэ припоминает то, сколько лет Юна и Джун безуспешно пытаются завести ребёнка, и это воспоминание также накладывает отпечаток на веру священника в Божественный промысел. — «За что ей всё это? Неужели она бы была плохим руководителем, если бы стала мамой?»       В сбивчивом рассказе Ёнуна много несостыковок, что Хёкджэ понимает, как только начинает осмыслять услышанное: насчёт Кюхёна и Донхэ врать бывшему боксёру нет причин, а вот из-за неловкости в том, что священник узнал об отношениях Ёнуна с Чонсу, мужчина вполне мог что-то и напутать и не так понять. По крайней мере, священник успокаивает себя именно этой мыслью, так как ничего более подробного выяснить он не сможет: для этого нужно будет встретиться с Им Юной, а этого ему сейчас категорически нельзя делать.       — Я приду к тебе утром, Хиним, — произносит мужчина, погладив неподвижного падшего по руке. — А после обеда наведаюсь к Рёуку. Без общительного Генри тебе наверняка так скучно здесь, так что буду тебя веселить своими рассказами. Чонсу стал очень серьёзным, но таким забавным человеком. За ним с Ёнуном приятно наблюдать.       Священнику кажется, что Хиним насмешливо фыркает от его слов, как будто падший совершенно не удивлён тому, что говорит Хёкджэ: уж он-то всегда всё знает наперёд, или так только кажется. По крайней мере, Хиним не был уверен ни в чём, что касалось священника, как будто этот человек был для падшего чем-то странно особенным, выбивающемся из стереотипов общества, которое Хиним навязывал самому себе и другим. — «Мир не такой плохой, как ты думаешь», — всё это время говорил и показывал Хёкджэ, сам того не замечая. — «Любую ошибку можно исправить. Никто не может пасть, пока сам этого не пожелает. Всегда можно подняться».       И Хиним поднимался, с каждым разом, когда ещё один падший отправлялся в Чистилище для перерождения, когда грехи подопечных этого мужчины становились отпущенными, когда полученные уроки были надёжно усвоены: Хиним продолжал подниматься с колен, как настоящий боец, искренне радуясь за падших и думая только о них. — «Ложь», — издевательски напоминает священнику совесть, подковыривая незажившую рану где-то глубоко внутри его души. — «Он думал не только о них. Пекарь Шин Донхи, родители Генри, Донхэ и его отец, тот мальчик в автобусе в момент аварии, Юна и Хеён, Рёук и патриарх Чхве».       Хёкджэ морщится, когда память услужливо напоминает ему о Чхве Шивоне. Часть скептического настроя передаётся и священнику — теперь он поневоле начинает задумываться и о патриархе, изо всех сил стараясь не осуждать его за неправильные решения. — «Возможно, всего бы этого не было, не пожелай он проклясть несчастные души», — Хёкджэ сам не замечает, как начинает злиться, путаясь в том, кого именно он желает считать виноватым в происходящем. — «Как так получилось, что служитель Церкви обрёк падших на проклятие их душ, которое они сами были не в состоянии отмолить? А Хиним, для чего он столько страдал? Ты и так знаешь, что он сделал бы что угодно ради ребят, так для чего ему всё это? Почему его душа продолжает страдать?»       Священник одёргивает себя, мотнув головой. Ему нужно успокоиться, пока мужчина не сделал какие-то выводы из ситуации, которые тоже могут стать плачевными. Вдобавок, что Хёкджэ запоздало понимает — он ужасно устал. В больнице ему больше не позволяют ночевать, так что священнику нужно отправиться домой и попытаться отдохнуть, чтобы вернуться сюда ранним утром. С этой мыслью Хёкджэ и покидает палату и отделение, направляясь в сторону гардероба, чтобы забрать своё пальто.       Он продолжает думать о том, что пожилые гардеробщицы за глаза практически ненавидят неразговорчивого мужчину: Хёкджэ почти не улыбается, не ведёт душещипательных бесед о грехе и спасении, не выступает в роли молчаливого слушателя, как прежде — он как будто существует в своём, отдельном мире из застывшего времени, усталости, отчаянной надежды и боли. Конечно, когда священник вскользь поглядывает на гардеробщиц по мере необходимости, утром, сдавая пальто, и вечером, забирая его — он видит, что те улыбаются мужчине, но сил улыбаться им в ответ у Хёкджэ уже нет. Вот и в этот раз священник лишь кивком головы благодарит пожилую женщину, которая уже давно должна была быть дома, если бы не поздний посетитель больницы, после чего Хёкджэ лишь туго запахивается, нелепо обмотав горло шарфом, чтобы не простудиться при холодном ветре, а после он торопливо выходит на улицу, быстрым шагом отправляясь в сторону остановки.       — Ли Хёкджэ! — знакомый до боли голос окликает его и, когда Хёкджэ, неловко запнувшись, испуганно озирается, пытаясь найти источник звука, он замечает её, Им Юну, вышедшую из своей машины и недовольно рассматривающую своего друга детства. Остановившись, священник нервно сглатывает, начиная понимать, что необходимый ему разговор, пожалуй, случится даже быстрее, чем он предполагал, после чего, покорившись судьбе, Хёкджэ делает несколько шагов в сторону женщины, виновато окидывая взглядом Юну и её машину, сколько ему позволяет обзор.       Его подруга детства определённо одна — Джуна рядом с ней нет, вдобавок Им Юна приехала на своей машине, и выглядит вполне здоровой, хоть и практически разъярённой. Ничего больше не говоря, стоя в своём тёплом пальто прямого кроя, она молча ждёт, пока Хёкджэ подойдёт поближе, шумно дыша при этом и явно не зная, что сказать священнику в первую очередь. В этом плане мужчина её понимает — он знает, насколько плохо выглядит сейчас, вдобавок после его избегания своей близкой подруги та имеет полное право злиться. Именно это Хёкджэ и желает сообщить Юне, чтобы та не считала себя виноватой в происходящем, даже ни на йоту, и он уже открывает рот, чтобы попросить её выслушать те нелепые объяснения, которые мужчина хочет произнести, но женщина не даёт ему вымолвить ни слова: когда Хёкджэ поравнялся с ней, Юна поднимает руку с раскрытой ладонью и пресекает любую попытку священника сказать хоть что-то. В глазах заведующей интернатом Хёкджэ видит пляшущую бурю эмоций: от разочарования и злости до растерянности и плохо скрываемого облегчения, но ситуации это не помогает. Совсем.       — Садись в машину, — твёрдым, не терпящим пререканий тоном произносит Юна, отворачиваясь от Хёкджэ, и открывает для него пассажирскую дверь с передней стороны, не собираясь давать мужчине ни малейшего шанса на побег. — Сейчас же.

***

      — Я всегда уважала твою независимость, Хёкджэ, но это уже выходит за все рамки, — недовольно произносит Им Юна, расхаживая перед священником, который сидит на диване и пристыжённо смотрит себе под ноги. — Я наивно полагала, что ты сумеешь сам разобраться со своими трудностями, и что в итоге? Ты перестаёшь отвечать на звонки, не общаешься даже с теми, с кем сам и познакомил меня, а стоит мне попытаться выяснить в соборе, что у тебя происходит, то оказывается, что ты взял отгулы за свой счёт и пропадаешь в больнице! Более того, в этой квартире на твоего прихожанина было совершено покушение! И ты продолжаешь ночевать здесь и никак не тормошишь расследование!       — Юна, прошу тебя, успокойся, — примирительно произносит мужчина, тихо вздыхая и понимая, что в части своих претензий его подруга детства вполне права, потому имеет полное право злиться на него. — Это всё не столь важно, правда…       — Ты совсем головой не думаешь?! — сердится Юна, практически подбегая к священнику и цепко хватая того за ухо, не выкручивая его, к счастью Хёкджэ, но таким образом заставляя мужчину поднять голову и смотреть в её глаза. — Что именно «не важно»? То, что эти преступники всё ещё на свободе? То, что ты до сих пор в опасности? Ты хоть замок на двери сменил?!       — Следов взлома не было, — вздыхает священник, поджимая губы и умоляюще глядя на сердитую управляющую интернатом, которую он никогда не видел такой разъярённой. — И я почти всё время провожу в больнице, когда преступникам меня искать… Да и зачем?       — Хёкджэ, ты правда ничего не понимаешь? — Юна определённо начинает считать, что у Хёкджэ с головой не всё в порядке, потому женщина убавляет свой пыл и, отпустив ухо священника, садится рядом с ним на диване, снижая тон своего голоса. — Ты думаешь, что целью преступников был тот прихожанин? А как тогда они оказались в твоём доме? И вообще, как так вышло, что здесь оказался посторонний человек, без тебя?       — Я… я не знаю, Юна, — мужчина закрывает лицо руками и горбит спину, покачивая головой и пытаясь собрать мысли воедино, возвращаясь к тому ужасу, который происходил, казалось бы, так давно. — Я не знаю, что тебе на это ответить. Мы были в магазине… а потом я вернулся взять что-то ещё, а когда пришёл домой, то он… уже лежал здесь, весь в крови… С тех пор всё снова перевернулось вверх ногами.       Юна не сразу отвечает священнику, но её тёплая рука очень осторожно касается плеча мужчины и медленными, гладящими движениями спускается к предплечью, как будто руководитель интерната забыла о своём намерении как следует отчитать Хёкджэ и решила проявить немного сопереживания и поддержки в его адрес. Священник крайне признателен своей подруге детства за то, что та перестала кричать на него, но легче от этого мужчине не становится — ему отчаянно хочется, чтобы в качестве поддержки к нему прикоснулась совсем другая рука, очень холодная, с острыми ногтями, с тем самым замораживающим ощущением, которое успокаивает душу от любых терзаний и невзгод. Юна же сейчас — просто рядом, и это не то, что нужно Хёкджэ.       — Почему ты сразу не позвонил мне? — отчасти обиженно, но по большей части взволнованно вопрошает женщина, продолжая медленно поглаживать священника по руке. — Неужели ты думал, что я бы отмахнулась от тебя? Ты мог бы пожить у нас с Джуном, пока всё это не разрешится. И этот прихожанин… какие прогнозы у врачей? Он поправится?       На этом вопросе Хёкджэ ломается внутри, с треском последних нервных клеток, которые помогали ему оставаться практически невозмутимым, а, если быть точными, спокойным и как можно более рассудительным. Не выдержав столь болезненного вопроса, священник зажмуривается, сгибает спину ещё больше, практически складываясь пополам, и громко кричит. Мужчина до болезненного отчаяния надеется, что Хиним услышит его вопль, очнётся от этого забытия и придёт к нему, как и всегда, защитит от дурных мыслей, съедающих изнутри, и снова напомнит священнику, что в этой жизни ещё есть место свету, надежде и теплу.       — Я не знаю! — всхлипывает мужчина, не открывая глаз и бешено мотая головой, как будто это поможет вытряхнуть страшные мысли из его головы. — У него не заживает какой-то сосуд в лёгком, и он в коме столько дней! Я ничего не знаю, Юна, и знать не хочу! Меня ничего, кроме этого, не волнует сейчас, ты понимаешь?!       Священнику становится всё равно, что он рассказал своей подруге немного больше, чем другим людям, не связанным с падшими, стоит знать. — «Как же я устал, Хиним… Невыносимо устал без тебя». Но ничего из того, что Хёкджэ так желает всем своим сердцем, не происходит: испуганная Юна принимается что-то успокаивающе шептать, потянув священника ближе к себе и крепко обнимая его за плечи.       — Боже мой, Хёкджэ, я же не знала… — виновато произносит женщина, поглаживая Хёкджэ по спине и негромко вздыхая. — Я же так испугалась, когда узнала про покушение… Слава Господу, что ты не пострадал.       На это мужчина ничего не отвечает, поскольку согласиться со словами Юны он не может, а сеять в душе доброй подруги такой же мрак, который таится в его собственном сердце, Хёкджэ себе не позволит. — «Я тону в этой черноте, Хиним, но её я за собой не потяну. Не её это проблемы…»       — Хёкджэ, твой друг обязательно очнётся, — продолжает говорить Юна, так уверенно и мягко, что священник сразу распознаёт заботу о нём и искреннюю веру в лучшее, что практически всегда было присуще этой женщине, сколько Хёкджэ её помнит, за исключением одного очень тяжёлого эпизода в её жизни, который она постепенно пережила и приняла как должное. — Ты же знаешь, что Господь всё устроит так, как нужно. Бог милостив, ты сам всегда убеждал меня в этом, помнишь?       — Будь Бог милостив, то сохранил бы его, — устало выпаливает священник, не задумываясь над тем, что и кому он говорит. — Будь Он милостив, то там лежал бы я, а не он. Он же так молод, у него вся жизнь должна была быть впереди…       По молчанию Юны Хёкджэ понимает, что он начинает говорить то, что не положено даже думать настоящему священнику. Мужчина не пытается оправдываться, поскольку не видит в этом никакого смысла: он не притворяется и не желает лгать, и Юна об этом осведомлена в полной мере, чтобы священник попытался хоть как-то выкрутиться и поправиться в своих словах.       — А теперь послушай меня и не перебивай, — мягко просит женщина, приподнимая руку и неторопливо приглаживая торчащие пряди волос священника. — Мы с тобой прошли через многое вместе, рука об руку. Ты — самый желанный гость в моём доме, и я всегда могла прийти к тебе в собор, чтобы получить от тебя мудрый совет. Сейчас ты говоришь такие вещи, потому что ты очень устал и напуган. Твой друг очень дорог тебе, потому ты и мечешься, не зная, как поступить, и что думать. Я понимаю это и не осуждаю тебя.       Хёкджэ согласно кивает головой, признавая правоту Юны. Со стыдом мужчина думает о том, что он действительно нуждается в совете от близкого человека, но основная проблема заключается в том, что своими тревогами мужчина попросту боялся поделиться: Хёкджэ не знает, что именно он мог бы рассказать женщине так, чтобы та безо всяких конкретных деталей могла дать священнику хоть какую-нибудь подсказку, направить на верную тропу.       — Мне знакомо это чувство, Хёкджэ, — тихо продолжает говорить заведующая интернатом, со всей своей искренностью и мягкостью. — Ты помнишь то состояние, из которого ты меня вытащил. Я не хочу, чтобы ты пошёл тем же путём, что и я тогда. Это будет очень тяжело.       — Тогда что мне делать, Юна? — вздыхает мужчина, удручённо отворачиваясь и начиная рассматривать свои подрагивающие пальцы. — Я такой лицемер. Как я пытался утешить людей, попадающих в таких ситуации, если теми же словами не могу успокоить сам себя? Я начинаю сомневаться, Юна… и, кажется, я теряю свою веру.       — «Я это сказал, Хиним», — внезапно понимает Хёкджэ, вздрагивая от неожиданности и от осознания того, что часть его разногласий в мысленных суждениях образовали общий вывод, прозвучавший как приговор. — «Я в таком отчаянии, что начинаю разочаровываться в том, во что так верил столько лет…»       — Просто верь, Хёкджэ, — отвечает молодая управляющая интернатом, немного помолчав и понаблюдав за метаниями священника. — Даже если тебе начинает казаться, что в этом нет смысла, даже если ты думаешь, что тебя не слышат. Верь — и молись, со слезами, с криком, с отчаянием и болью. Я тоже буду молиться, чтобы твой друг поправился, а ты примирился в своей душе с Господом и снова открыл для себя Его любовь. Только прошу тебя, помни, что Бог всё слышит, и Он обязательно пошлёт тебе утешение и исцелит твоего друга. И это единственное, и, пожалуй, самое важное, что ты можешь для него сделать.       Мужчина старается слушать внимательно, так как Юна не даёт плохих советов, но никакого облегчения он не получает. Более того, Хёкджэ всё больше вспоминает о том, в какой разрушительной депрессии в своё время была госпожа Им, и как тяжело священнику было выводить девушку из этого опасного состояния. Теперь мужчина замечает некие схожие признаки зарождающейся депрессии и у себя самого, но Хёкджэ при этом не забывает и о главном — один он сам себя на поверхность не сумеет поднять: священник тонет в пучине беспомощного ожидания, и сил сопротивляться этому потоку с каждым днём становится всё меньше.       — Как у тебя хватало веры на это? — шёпотом спрашивает священник, не поднимая головы. — Когда вы с Джуном… ну… когда вам казалось, что Бог не слышит. Как вы справлялись?       — У нас был ты, — Хёкджэ не смотрит на Юну, но по голосу слышит, что она улыбается, пока наблюдает за ним. — Всегда был. И… порой было действительно тяжело, но Бог слышал нас, слышал всё это время. Больше я никогда в этом не усомнюсь.       — Что…. — задумавшись, священник быстро поворачивается к своей подруге детства и непонимающе оглядывает её, пытаясь сообразить, к чему ведёт женщина. — «Она имеет в виду, что со временем становится легче? Или сейчас она скажет что-то про путь каждого из нас, и всё то, что обычно говорил ей я?»       — Господь не оставляет Своих детей, Хёкджэ, — с пониманием произносит Им Юна, аккуратно взяв Хёкджэ за руку и мягко сжимая свои длинные пальцы. — После стольких лет наши молитвы были услышаны. Я беременна, Хёкджэ.       — Что… — тупым голосом повторяет мужчина, в изумлении застывая на месте и не замечая, как у него чуть было не отвисает челюсть вниз, но после быстро берёт себя в руки. — Подожди, так ты поэтому ходишь по больницам? Это… это точно? Но… как давно?       — Уже три с половиной недели, — смущённо улыбается управляющая интернатом, прибирая свободной рукой прядь своих волос за ухо. — Я пока ещё не сказала на работе, но, наверное, и так понятно, с чего бы мне вдруг понадобился заместитель, верно? Пока знает только Джун… теперь знаешь и ты. И это, наверное, тебе так некстати, с твоими проблемами и заботами, но ты знай, что в любой ситуации я очень хочу помочь тебе, Хёкджэ. И… ты нужен мне сейчас, такой, какой ты есть, и каким всегда был. Ты не представляешь, как мне боязно, и как я занервничала, когда узнала, что у тебя происходит…       — Юна, это потрясающая новость. Я поздравляю вас, — Хёкджэ снова не сумел сдержать слёз, придвигаясь ближе и уже самостоятельно обнимая свою подругу, чувствуя, что эта новость, конечно, не изгоняет все его тревоги, но залечивает часть ран в его потускневшей душе. — «Малыш… у них будет малыш. Долгожданный, вымоленный, выстраданный… Это потому, что Йесон и Хиним желали помочь Юне, правда? Они же хотели как лучше… значит, и у Юны всё будет хорошо?»       — Хёкджэ, я так боюсь заглядывать вперёд, — признаётся женщина, тихо вздыхая. — Но я очень надеюсь, что всё будет хорошо, и… когда малыш родится, можно, ты станешь его крёстным родителем? Ты будешь рядом со мной? Тебе не до этого сейчас, я это очень хорошо понимаю, но…       — Конечно, я почту за честь, — негромко отвечает священник, измученно улыбаясь и согласно покачивая головой. — Всё пройдёт хорошо. Вы будете чудесными родителями, ведь вы столько ждали этого момента. И я буду рядом. Спасибо, что рассказала мне об этом.