LVIII.
3 января 2021 г., 00:35
Хёкджэ полагал, что утром он в первую очередь отправится к Хиниму, а после, примерно в обеденное время, можно будет навестить Рёука, чтобы выяснить, переродился ли Йесон и нашёл ли своего человека, но разговор с Юной совершенно выбивает его из колеи: мужчина практически не спит эту ночь, постоянно ворочается на диване, не находя себе места, а после и вовсе поднимается на ноги, расхаживая в полумраке комнаты, как потревоженный во время спячки медведь-шатун.
— Я определённо теряю разум, Хиним, — тихо произносит Хёкджэ, останавливаясь у окна, и медленно проводит рукой по подоконнику, который так часто был неким пристанищем падшего, как будто его личной территорией, на которую священник ни в коем случае не посягал. — У Юны и Джуна будет долгожданный малыш… Ты ведь наверняка был бы этому рад, верно? Ты так из-за неё переживал… Хотя тебе сейчас наверняка гораздо сложнее, чем мне, но… я и предположить не мог, что всё сложится именно так. Не это было моей целью. Я сделал только хуже, думая, что помогаю тебе, что постараюсь для того, чтобы ты был счастлив.
Покачивая головой, священник мельком замечает что-то светлое, торчащее из-за его дивана. Сперва ему кажется, что это не более, чем галлюцинации, но это пятно не растворяется от взгляда мужчины, как будто издевательски маяча у него перед глазами. Любопытство пересиливает разгорающуюся апатию, из-за чего Хёкджэ, немного помедлив, всё-таки наклоняется к полу и протягивает руку, подбирая загадочный предмет, который оказывается пачкой сигарет.
— Я полагал, что ты истратил все свои запасы, — мужчина не может не усмехнуться с грустью и тоской — у падшего совсем недавно был период, когда тот постоянно курил, словно одержимый, пытаясь найти в этом вредном занятии хоть какое-то облегчение. Запах сигарет уже давно выветрился из комнаты, так как Хиним был довольно осторожен и не допускал попадания дыма в квартиру, но сейчас, ощупывая практически пустую пачку, Хёкджэ как будто снова ощущает этот довольно специфичный аромат, который казался ему первое время очень резким, удушающим и неприятным. Но сейчас священник уверен: он готов разрешить Хиниму курить прямо в квартире, если бы это помогло падшему очнуться от этого сна, который становится для пациента опаснее с каждым днём.
Интерес священника к сигаретам, напоминающим о Хиниме, становится настолько навязчивым, что Хёкджэ, не особо задумываясь о том, что он делает, направляется на кухню и, включая на ней свет, начинает шариться в своих шкафчиках, пытаясь найти спички — мужчина помнит, что у падшего где-то была зажигалка, но в данный момент Хёкджэ не особо представляет, где Хиним мог её припрятать, в отличие от коробка спичек, который священник находит без труда.
— «Мне не следует этого делать», — запоздало думает священник, уже приготовившись чиркнуть спичкой по коробку. — «Подобные занятия могут оправдать другие люди, но мне такое не положено…» Но мужчине становится всё равно на это: он уверен, что курить не станет, а просто зажечь сигарету, чтобы вдохнуть этот удушливый запах и освежить в памяти ещё один фрагмент, связанный с Хинимом — это не преступление, даже для его крайне требовательной совести. — «Я просто подышу этим запахом, не более», — священник успокаивает сам себя, практически не испытывая чувства вины, так как тоска по Хиниму становится настолько давящей и болезненной, что сил удержаться и не натворить глупостей уже нет, потому мужчина, не теряя решительности, резко проводит головкой спички по боку коробка и внимательно смотрит на маленький огонёк, который причудливо пляшет на деревянной палочке, слишком быстро загоревшись и так же быстро намереваясь потухнуть.
— Огонёк, что разгорается быстро, так же быстро и потухает, как говорят в народе, — тихо произносит Хёкджэ, наблюдая за горящей спичкой, как заворожённый, и стараясь не потушить её своим дыханием. — Если он не превратится в пожар. Ты — тот самый огонёк, Хиним. Ты должен был стать пожаром, который примет все испытания на своём пути, и станет лишь сильнее. Но ты угасаешь, и я не знаю, что мне сделать, чтобы ты ожил. Я совершенно бессилен, Хиним. Кажется, я умею лишь оплакивать и надеяться, но этого мало. Этого слишком мало, чтобы ты очнулся в добром здравии. Что я упускаю?
Пока спичка не потухла, Хёкджэ пытается поджечь ей одну из сигарет и задумчиво наблюдает за процессом. Огонёк как будто не желает переходить на сигарету, только опаляя её, но не загораясь так, как это было в руках Хинима. — «Что?» — вздрагивает Хёкджэ, оборачиваясь и быстро оглядывая свою комнату. Мужчине начинает казаться, что падший совсем рядом, посмеивается за его спиной и со снисходительной усмешкой покачивает головой, наблюдая за его попытками поджечь сигарету.
— Ай! — вскрикивает Хёкджэ, когда понимает, что его первая попытка оказалась провальной: спичка догорела и даже немного обожгла ему пальцы, а сигарета так и не разгорелась, как надо. — Вот смешно тебе, Хиним?
Никто, разумеется, не отвечает священнику, но это его не только не убеждает в том, что мужчина занимается неподобающим делом, а напротив, даже подстёгивает продолжить, чтобы добиться желаемого, получить хоть какую-то отдушину, разжечь в своей душе ту самую искру, которую столько времени, осознанно или нет, поддерживал падший, не давая ей угаснуть. Упрямо поджимая губы, Хёкджэ достаёт ещё одну спичку и чиркает ей по боку коробка, стараясь припомнить, как именно Хиним прикуривал, чтобы разжечь сигарету. Священник вспоминает, что падший держал сигарету с одной стороны своими пухлыми губами и затягивался, что, видимо, является важной частью разгорания сигареты, раз сейчас мужчина делает что-то не то. — «Что же, если иначе никак, то…»
Чтобы не слишком задуматься и не струсить, Хёкджэ быстро подносит сигарету к губам и зажимает ими самый кончик, а после — приближает горящую спичку к другому концу сигареты, а затем нервно и с силой втягивает воздух через неё. В этот раз его попытка оказывается более успешной, несмотря на то, что священник так энергично втягивал воздух через сигарету, что надышался дыма и начал громко кашлять, отчего сама сигарета выпала у него изо рта и Хёкджэ практически чудом поймал её рукой за негорящую сторону.
— Получилось… — широко улыбается священник, откашливаясь от противного дыма, и начинает вертеть сигарету в своих пальцах, с глупым выражением лица вдыхая этот вредный табачный запах. — Как будто ты и не покидал эту комнату, правда? Ты по-прежнему здесь, сидишь на подоконнике, и куришь. В это так легко поверить, если закрыть глаза…
И Хёкджэ действительно закрывает глаза, опираясь локтями о подоконник и продолжая держать сигарету недалеко от лица. Затягиваться он больше не решается, но дело сделано — характерный запах наполняет комнату, и священнику этого достаточно. На эту ночь мужчине этого достаточно…
***
Священник бредёт по улице, не особо глядя по сторонам и на случайных прохожих. Ему всё равно, что сейчас — время обеденных перерывов, и что на улице множество людей, которые спешат в какие-либо кафе или же домой, чтобы перекусить. Хёкджэ достаточно того, что ноги сами ведут его в сторону книжного кафе, и что никто не обращает на него внимания. Мужчина слишком мало спал, даже по своим меркам привычных длительных вечерних правил или же во время помощи падшим — сейчас совершенно некому восстанавливать его силы, и было бы глупо надеяться, что всегда будет рядом тот, кто поможет ему обрести энергию на грядущий день, но с тех пор, как Хиним появился в жизни Хёкджэ, ему стало казаться, что падший был напрямую связан с его жизненными силами, только не признавался в этом никогда. — Надеюсь, Йесон уже здесь, — бормочет священник себе под нос, практически взлетая по ступенькам крыльца, ведущим ко входу в кафе, и резко тянет ручку двери на себя, которая не поддаётся под силу мужчины.— «Что?…» — Хёкджэ до такой степени растерялся, что даже подёргал ручку несколько раз, прежде, чем заметил объявление, наклеенное на стеклянный фрагмент двери изнутри помещения. — «Сдаётся в аренду…» — Да почему сейчас?! — священник взрывается в порыве накипевших эмоций, так как эта неудача становится его последней каплей. — Вот куда они переехали? Где теперь я буду искать Рёука? Хёкджэ уверен, что даже его статус священнослужителя не поможет выяснить у арендодателя новое место, куда переехал владелец книжного кафе со всеми своими книгами: это, так или иначе, будет разглашением личных данных, что может вытечь даже в судебное разбирательство, а такие проблемы никому не нужны. Понимая, что он попал в тупик, мужчина спускается с крыльца на пару ступеней и, проигнорировав все свои прошлые понятия о приличном поведении в обществе, священник просто садится на холодные ступеньки, устало вздыхая и закрывая лицо руками, чтобы абстрагироваться от ситуации и попытаться придумать хоть что-то. — «Что мне говорил Рёук… он любил суккуленты. Мне обойти все ближайшие цветочные магазины? А что дальше? Обходить их во всём городе, пока не найду тот, в который теперь ходит Рёук?» — Не пристало Вам на ступеньках сидеть, святой отец, — раздаётся голос недалеко от священника, после чего Хёкджэ приподнимает голову, чтобы посмотреть на того, кто садится рядом с ним, и замирает на месте, не зная, что ответить Йесону, который, как и всегда, появился слишком внезапно — и в самый нужный момент. — Замёрзли небось. Хотите чай? — Я… а как Вы… — у Хёкджэ путаются мысли и слова, когда он начинает рассматривать перед собой бывшего Хранителя Памяти: мужчина совсем не изменился, в отличие от остальных падших: на нём всё тот же костюм, чёрная рубашка с отделкой и такие же тёмные брюки, и поверх — замшевое пальто песочного цвета, распахнутое, с поднятым воротом. Сероволосый мужчина даже смотрит на Хёкджэ также, как и раньше — задумчиво, испытывающе, и с таким же интересом, но мужчина старается не обмануться, как было и с остальными: Хранитель Памяти совсем ничего не помнит, хоть он и говорил, что сумеет не забыть имя священника. Это понимание слишком сильно сказывается на выдержке Хёкджэ, несмотря на то, что вопросы Йесона его удивляют. Но у переродившегося Хранителя Памяти находится ответ на невысказанный полностью вопрос. — У Вас шарф размотался. Видно одеяние, — сероволосый мужчина спокойно указывает на шею Хёкджэ, удерживая пальцами той же руки закрытый стаканчик, по всей видимости, с чаем, и этот жест давит в священнике затеплившуюся было надежду — бывший падший совершенно его не помнит, и просто желает помочь незнакомому человеку, который сидит на холодных ступенях. Чтобы не рушить мужчине его порыв альтруизма, Хёкджэ грустно, но приветливо улыбается ему, и с благодарным кивком принимает предложенный стаканчик, нащупывая специальное место на крышке и щелкая выступающей частью, чтобы отпить немного горячего чая из стакана. — Спасибо Вам, — тихо вздыхает священник, растерявшись до такой степени, что мужчина сейчас даже не представляет, как именно заговорить с Йесоном и расположить его к себе. — Я такой рассеянный в последнее время… Работаете где-то здесь неподалёку? — Да, в паре кварталов отсюда, — бывший падший машет свободной рукой куда-то в сторону, как будто Хёкджэ чем-то помогло бы показанное направление. — Сюда зашёл по старой памяти. Ищете кого-то, святой отец? Почему Вы сидите здесь совсем один? — Один…. Да, ищу, в какой-то мере, — мужчина старается не показывать, насколько абсурдным становится разговор и как ему тяжело воспринимать себя как «одного», без поддержки и присутствия падшего, когда он понимает, что Рёук переехал со своим книжным кафе не так уж и далеко. — Здесь раньше было книжное кафе. Я очень хотел встретиться с владельцем, но, видимо, тот переехал куда-то, а его мобильный номер я не знаю… — Вот я как знал, что без меня ты попадёшь впросак, Хёкджэ, — коротко усмехается Йесон, понимающе кивая головой и окончательно путая своими словами священника перед собой. — Что у вас опять произошло, признавайся? — Ч-что? — от изумления у мужчины выпадает стаканчик из дрожащих рук, прямиком на асфальт, под ноги, но это сейчас совершенно не волнует Хёкджэ, так как он, будучи полностью обескураженным, таращится на Йесона, который явно посмеивается над возникшей ситуацией, хоть и старается это скрыть: — Рассказывай, что я пропустил за эти дни. И почему Хиним позволил тебе сидеть одному на холоде? — Йесон! — вскрикивает священник, порывисто дёргаясь вперёд и с плачем обнимая падшего за плечи, всё ещё не до конца веря в то, что его помнит хотя бы один из подопечных Хинима. — Ты помнишь меня, слава Господу! Ты помнишь… Мужчина не понимает, что происходит, как теперь зовут переродившегося падшего, почему Хранитель Памяти сделал вид, что они не знакомы, и почему тот на самом деле помнит не только о Хёкджэ, но и о Хиниме, но сейчас об этом Хёкджэ совершенно не хочет задумываться: Йесон негромко посмеивается, тепло приобнимая священника в ответ и больше ничего не говоря, как будто Хранитель Памяти понимает, что сейчас Хёкджэ будет очень тяжело воспринимать какую-либо информацию, настолько священник испуган и удивлён этой неожиданной встрече. Желанной, бесспорно, но слишком неожиданной встрече.***
— Хёкджэ, ну пойми, не мог я сразу рассказать тебе правду, — невозмутимо поясняет Йесон, пока священник, что сидит напротив него за столиком в новом помещении книжного кафе, жадно пьёт чай из большой, личной кружки Хранителя Памяти. — У меня не было цели разыгрывать тебя. Сперва меня насторожило, что рядом с тобой нет Хинима, а я прекрасно помню, как он трясётся над тобой. Вдобавок, я совершенно не имел понятия о том, что происходило с вами, пока меня не было рядом. Наши перерождения вполне могли сказаться и на тебе, ты мог позабыть о нас, потому я и…. — Я мог потерять память о вас? — испуганно охает Хёкджэ, чуть было не выронив кружку на стол. — Йесон, почему ты не говорил мне об этом?! — Ну, как видишь, не мог, — мужчина коротко пожимает плечами, не выглядя смущённым или сбитым с толку. — Да и что бы изменилось? Скажи я тебе о своих опасениях, ты бы ещё больше переживал, и сейчас сходил бы с ума, думая о том, почему же ты не потерял память. И да, теперь я Ким Чонун. Постарайся запомнить это, мне не нужны лишние вопросы от Рёука. — Чонун… — тихо повторяет священник, почёсывая затылок и с интересом оглядываясь в помещении, так как за всеми новостями он совсем забыл осмотреться. — А зачем вы переехали? — Да знаешь, Рёук задолбался контролировать второй этаж, и я его вполне понимаю и поддерживаю, — Чонун довольно легко рассказывает Хёкджэ новости, происходящие с владельцем книжного кафе, из-за чего священнику начинает казаться, что именно у этих двоих отношения налажены лучше всего. — Вместо того, чтобы вбухивать деньги в очередной ремонт, он принял решение выкупить это помещение, и это отличный ход, я считаю. Делать какие-то улучшения, будучи арендатором, крайне неразумно. Владелец потом начинает повышать плату. Так что сам разыскать вас я не смог, некогда было. — Вполне понимаю, — соглашается Хёкджэ, думая о том, что Рёуку и Чонуну пришлось нелегко: нужно было выкупить помещение, переделать организационные документы на новый адрес, перевезти все элементы интерьера, и по необходимости сделать ремонт в новом месте, если это требуется. — И… кто ты теперь в новой жизни? И как получилось, что ты помнишь абсолютно всё? — Я — аспирант, «познакомился» с Рёуком, когда зашёл в его кафе, — рассказывает Чонун, еле заметно улыбаясь при мысли о своём любимом человеке. — А почему помню всё… Ну, знаешь, я был готов стереть себе память, как и всем. Но я вспомнил, как впервые увидел Рёука… я вспомнил, сколько моментов я прожил, оберегая и поддерживая его — и передумал. Я не захотел избавляться от всего этого. Хёкджэ сперва довольно трудно понять, перед каким выбором пришлось встать Чонуну, но впоследствии священнику становится ясно, что в подобном соблазне они весьма похожи с Хранителем Памяти — нередко сам мужчина оказывался в похожих ситуациях, когда приходилось выбирать: поддаться возможностям и соблазнам или же сдержаться и не совершать греха. С другой стороны, то, что Чонун отказался стирать себе память, это никакой не грех, а самое настоящее чудо, ведь Хёкджэ хочется о многом поговорить и попросить совета. Священник знает, что Рёук придёт немного позже, так как тот задержался в магазинах со своими излюбленными суккулентами, но что в первую очередь спросить у Хранителя Памяти — Хёкджэ не знает. У него путаются мысли из-за столь неожиданной встречи и совершенно нового места для книжного кафе, с кардинально отличающимся стилем. После того, как Рёук понял, что контролировать посетителей на двух этажах намного сложнее, чем на одном, тот переехал в помещение с одним этажом, но очень просторное и светлое, с яркими красками оформления, где днём будет гораздо больше света за счёт естественного освещения. В новом помещении много небольших зон для посетителей, отделённых шкафами с книгами, помимо столиков со стульями в общей зоне, а также Рёук не изменяет своим привычкам, оформив кассу на стойке бара. В этот раз в книжном кафе множество зелёных растений, гораздо больше, чем прежде — кажется, парень разошёлся в своём хобби, а Чонун его всячески поддерживает. — Ладно, раз ты не осуждаешь меня, то проблемы в этом нет. Давай лучше о Хичоле поговорим, — предлагает Хранитель Памяти, коротко усмехнувшись на свою же шутку о том, что священник не выразил никакого недовольства по поводу памяти, которую Чонун себе сохранил. — Ты сказал, что он в медикаментозной коме уже несколько дней. Ты знаешь, кто на него напал? Ведь не сам в себя он стрелял, верно? — Я… и понятия не имею, — вздыхает Хёкджэ, тут же переставая улыбаться и удручённо покачивая головой. — Сперва я совершенно не задумывался об этом, так как был в таком ужасе… Ни о чём другом, кроме него, думать не мог. Но Юна навела меня на мысль о том, что, возможно, целью преступников был не Хиним, а я… — Юна? И как много ты ей рассказал? — Чонун подпирает голову рукой, наблюдая за ним. — Насколько я могу предположить, немного. Ты всегда был… довольно неразговорчивым. — Я совершенно не желаю впутывать её в эту ситуацию, — священник хмурится, тут же встряхнувшись, как будто просыпаясь от дурманящего, обездвиживающего сна. — Ей и так не до моих проблем. Я держался в стороне, но она… сама нашла меня. И… она беременна, Чонун. Мне совершенно не хочется её волновать сейчас. — О, правда? — Хранитель Памяти заинтересованно вслушивается в слова Хёкджэ, легко постукивая подушечками пальцев по своей щеке. — Это отличная новость. Мы пытались с Хичолем как-то помочь ей, но наших сил не хватило. У Бога явно были свои планы на неё, и раз она беременна, то это очень хорошо. Надеюсь, малыш родится здоровым. — У Бога на неё свои планы? — печально усмехается Хёкджэ, покачивая головой и явно сомневаясь в правдивости слов Чонуна. — Какие тогда у Него планы на Хинима? Почему он не просыпается? Неужели он мало страдал? — Это не те вопросы, которые нужно задавать мне, Хёкджэ, — вздыхает сероволосый мужчина, с пониманием и сочувствием касаясь руки священника своими пальцами, за которые Хёкджэ тут же хватается. — Обычно на подобное всегда находил ответ именно ты, а не кто-то из нас. А по поводу твоей веры, которую ты явно теряешь… Скажи, ты усомнился в Хичоле или же в Боге? — Я никогда не буду сомневаться в Хиниме! — для мужчины всё ещё сложно называть Хичоля под его новым, человеческим именем, когда каждый день и каждую ночь священник думает только о том, проснётся ли этот падший, колкий на язык и упрямый, но с большим и открытым сердцем. — Да, у меня порой были сомнения, и я не во всех вопросах доверял ему, но я не перестану верить в его силу духа. Я верю, что он должен очнуться… но я не понимаю, как ему помочь. Это убивает меня, Чонун. — Значит, в Боге. А касаемо Хичоля, есть у меня подозрения, что он не может очнуться, потому что не выполнено какое-то условие в этом мире, — задумчиво произносит Чонун, почёсывая свой подбородок свободной рукой. — Что-то похожее произошло и с Юной. Пока кое-что не произошло в её жизни — она и не смогла забеременеть. Скорее всего, тут принцип точно такой же. — Но... какое именно условие? — Хёкджэ, позабыв о вопросе про его веру в Божественный промысел, растерянно наблюдает за Хранителем Памяти, окончательно растерявшись от таких предположений Ким Чонуна. — Я не понимаю… ты думаешь, что это покушение было необходимым? Но… что нужно сделать? Чем я могу помочь ему? — Ты уже во многом помог ему, — мягко поправляет его сероволосый мужчина, легко похлопав священника по руке и выпрямляясь, словно Хранитель Памяти прислушивается к тому, не вернулся ли ещё Рёук. — Да и всем нам. Ты восстановил действие системы, которая была нарушена. Но что делать теперь — я не могу сказать наверняка. — Системы? — очень тихо переспрашивает Хёкджэ, окончательно переставая понимать, к чему ведёт Чонун. — Какой системы? О чём ты говоришь? — Хёкджэ, ты сам рассказал мне о том, что ребята находят друг друга, — терпеливо напоминает Хранитель Памяти, стараясь говорить медленно, чтобы уставший священник поспевал за ходом его мысли. — Генри общается с Сонмином и он сам нашёл Хичоля. Благодаря тебе Ёнун и Донхэ познакомились, и теперь Чонсу, Кюхён и Ёнун общаются друг с другом, пусть пока неловко и неуверенно. Пока я не появился в этой жизни, Донхэ заходил в кафе к Рёуку пару раз с Кюхёном, так что до моего «знакомства» с ним остаются считанные дни, когда эти двое догадаются осмотреть ближайшие дома. Ну, или если ты им подскажешь. Так или иначе, мы все связаны между собой, даже намного теснее, чем ты представляешь. — Намного теснее? — растерянно вопрошает священник, обхватывая голову руками и зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. — Я… я не понимаю. Вы все связаны… эта связь появилась, когда вы стали падшими? — Не совсем, — Чонун негромко вздыхает, начиная тарабанить пальцами по столу. — У меня не так много времени, чтобы пояснить всё тебе сегодня, но я вижу, что это нужно сделать именно сейчас. Тебе никогда не казалось, что кто-то в твоей жизни знаком тебе уже очень давно, гораздо дольше, чем вы знакомы? — «Юна», — сразу предполагает Хёкджэ, вскидывая голову и уставившись на Хранителя Памяти, но не озвучивая свою мысль вслух, чтобы не ошибиться в своих догадках. Мягкая и рассудительная женщина всегда казалась священнику его родственной душой из прошлого, знающей о нём буквально всё, понимающей Хёкджэ по мельчайшей смене эмоций на его лице. — «В моей жизни это — Юна, наверняка…» — Судя по твоим глазам, ты кого-то вспомнил, — комментирует Чонун, внимательно рассматривая лицо священника перед собой. — Тогда тебе будет легче понять, о чём я говорю. Ты множество раз говорил Хичолю и ребятам, что наша сущность в качестве падших — это шанс исправить ошибки прошлого. В какой-то мере, так и есть. Но ошибки исправляем не только мы. Все совершают свой выбор и отрабатывают в этой жизни свои прошлые прегрешения, чтобы очистить душу. — Подожди… и те, кто убивал вас, тоже? — ахает священник, таращась на сероволосого мужчину, как на безумца. — То есть, кто-то в этом мире страдает из-за своих грехов в прошлой жизни? — Именно, — кивает Чонун, определённо радуясь тому, что Хёкджэ начинает понемногу понимать, что Хранитель Памяти так хочет донести до него. — Я приведу простой пример, чтобы ты не запутался. Помнишь пекаря, которому ты помог, Шин Донхи? — Д-да… — нервно заикается священник, мотая головой и пытаясь понять, при чём здесь тот пекарь, который нуждался в помощи. — Если ты ведёшь к тому, что он — тот человек, благодаря которому Хиним нашёл меня, то… — Хичоль не случайно уселся рядом с тем парнем, Хёкджэ, — Чонун многозначительно стукает костяшками пальцев себя по лбу, намекая, чтобы мужчина постарался и подумал получше. — В одной из своих прошлых жизней он был тем самым журналистом, с которым произошёл несчастный случай. Помнишь, из-за чего Ёнун оказался в тюрьме? — Да, он оттолкнул назойливого жур… — Хёкджэ не договаривает и в ужасе зажимает рот рукой, безмолвно уставившись на Хранителя Памяти. Если до этого момента священник понимал хоть что-то из слов сероволосого падшего, то сейчас в его голове полнейший хаос из-за спутанных мыслей. — «Что это значит?!» — О, начал понимать, — комментирует Чонун, усмехаясь и понимающе покачивая головой, явно намереваясь продолжать свои пояснения. — Всё не так страшно, честно говоря. Он прошёл через свои испытания, и отплатил за свой пагубный интерес к гибели Итука, который привёл и к тюремному заключению Ёнуна, бывшего тогда Канином. Сейчас у него всё должно быть хорошо. — И… кто ещё? — хрипло спрашивает священник, убирая руку ото рта и нервно сжимая пальцами свои колени, в ожидании ответа от Хранителя Памяти, который, благодаря решению сохранить свою память, сейчас может рассказать ему намного больше. — Убийцы ребят держатся рядом с ними и искупляют свои грехи? Ты думаешь, что кто-то из них… и выстрелил в Хинима? — Что? Нет, тех убийц я всех знаю, — отмахивается Чонун, даже поморщившись от столь бредового предположения священника. — И, кстати, раз ты связан с нами, то и ты их знаешь. К примеру, соперником Кюхёна в конкурсе был главный врач детского отделения больницы Асан, Ким Кибом, а продюсером Сонмина был Давон, глухонемой мальчик из интерната Юны. — Это кажется каким-то немыслимым розыгрышем… — тихо произносит мужчина, покачивая головой и пытаясь разложить мысли в своей голове, хоть как-то их упорядочить, чтобы понимать, что происходило со всеми падшими и их «убийцами». — И ты всё это узнал, когда ещё был… ну… — Да, всё это я знал ещё тогда, — Чонун пожимает плечами, не скрывая своей осведомлённости в этом вопросе. — Но Хичоль знал крайне мало. Только о своём убийце, и то не по моим словам, а, скорее, догадался. — Это был Шивон? — тут же выпаливает Хёкджэ, и осекается, когда Хранитель Памяти крайне задумчиво начинает смотреть на него, не подтверждая, но и не опровергая его слова тут же, как только священник их произносит. — Или… подожди… неужели я? — Нет, не ты, слава Богу, — сероволосый мужчина издевательски посмеивается над оторопевшим священником, не затягивая с продолжением своего рассказа. — И не Шивон. На самом деле, если ты хорошо подумаешь, то вспомнишь, кто, подобно Хичолю в его время, мучался от долгой пытки на его шее. — На шее… — повторяет Хёкджэ, нахмурившись и задумчиво перебирая всех своих знакомых, особенно тех, с кем могли быть связаны падшие. — Кюхёна убили ножом в горло, но это же не мог быть он, правильно? — Он не мог, но ты на правильном пути, — Хранитель Памяти смотрит на священника с одобрением и плохо скрытой гордостью, поражаясь его сообразительности. — Подумай ещё о людях, связанных с ним. — Ну не Донхэ же… — Хёкджэ начинает было перебирать варианты, но практически тут же осекается, ахая в ужасе, когда следующее предположение постигает его разум. — Нет, этого не может быть… неужели господин Ли, отец Донхэ? — Именно он, — сероволосый мужчина удовлетворённо кивает головой, придвигая к священнику кружку с чаем, про которую тот совсем позабыл. — Не пытайся искать в своей памяти каких-либо взглядов сожаления, направленных от умершего господина Ли на Хичоля. Он ничего не помнил, пока не оказался в Чистилище. Но ты помог ему отработать его искупление, и он прожил довольно неплохую жизнь, воспитав замечательного сына. Так что не воспринимай слова про исправление совершённых грехов настолько буквально. Люди сами делают свой выбор, как именно они отработают исправление своих ошибок. — Но тогда, по этой логике, раз господин Ли достиг Чистилища, то и Хиним должен был переродиться, разве нет?.. — робко спрашивает священник, с надеждой и отчаянием глядя на Хранителя Памяти. — Или я упускаю что-то ещё? — Что-то ещё упустили мы все, — Чонун честно признаётся в собственном промахе, пожимая плечами в знак своей беспомощности. — Также та самая фанатка Итука, которая отравила его, в одной из следующих жизней погибла в аварии, которая унесла жизни и родителей Генри. Ну, а Рёук работал в том же издательстве, которое выпускало стихи Хичоля, а сестрёнка Ёнуна, Хеён, была одной из фармацевтов, что продавали мне лекарства для матери. Здесь вышло, к счастью, без ужасных происшествий. — Хорошо, это я понимаю… — медленно произносит Хёкджэ, обхватывая кружку двумя руками и постукивая по ней кончиками ногтей. — Вы все связаны между собой. Но почему ты сказал, что ваша система была сломана? — Потому что в ней появился Шивон, чтобы помочь нам, — терпеливо поясняет Хранитель Памяти, не скрывая неприятной правды от священника. — Системе было бы достаточно, если бы он сумел нам помочь. Это было его испытание — и он не справился. Система рушилась, так как мы потеряли шанс справиться со своими грехами самостоятельно… и тогда появился ты. Ты не должен был оказываться в системе изначально, но всё-таки ты здесь, с нами, и это одно из лучших решений Господа, честно говоря. — То есть, мне было суждено появиться в вашей системе, так как патриарх Чхве принял неверное решение? — Хёкджэ морщится, отрицая вариант того, что он был необходим в этой системе, о которой говорит Ким Чонун. — Даже странно, что для этого был выбран такой одиночка, как я. — Не такой уж ты и одиночка, — усмехается сероволосый мужчина, покачивая головой, но не осуждая священника за его слова. — На самом деле, у тебя была своя система. Например, вы с Юной в прошлой жизни были вместе. Там у тебя был совершенно другой путь, отличный от жизни священнослужителя. — Я был с Юной? — удивлённо переспрашивает Хёкджэ, крепче сжимая кружку в своих руках. — В смысле… не то, чтобы меня это сейчас сильно поразило, но… Мы были как обычная семья? — Да, вы были супругами, но с одним маленьким нюансом, — рассказывает Чонун, согласно кивая головой после уточнений священника. — Теперь, когда ты понимаешь, как всё взаимосвязано, я могу рассказать тебе, почему у Юны долго не было детей. Это был её выбор для искупления греха её прошлой жизни. Когда вы были супругами, она попала в автомобильную аварию и сбила выбежавшего на пешеходный переход мальчишку. Ты тоже был в машине и видел всё своими глазами, а мальчик не выжил. — Что… — Хёкджэ ахает, отпуская кружку из своих рук и даже отодвигая её подальше от себя. — Так вы поэтому не сумели ей помочь? И, раз она сейчас беременна, то… — Отчасти, именно поэтому твоё чувство вины привело тебя к такому, жертвенному, возвышенному и одинокому образу жизни, — поясняет Хранитель Памяти, с пониманием и сочувствием рассматривая оторопевшего священника. — Ну и её стремление помогать больным детям тоже берёт корни из того происшествия. Перед тем, как появиться в этой жизни, она сознательно приняла решение, что не сможет иметь детей в знак искупления, но при рождении мы забываем обо всех своих решениях. Правда, и тут ты умудрился сам ей помочь. — Что? Я? Как? — Хёкджэ не выдерживает и начинает засыпать Чонуна вопросами, не понимая, как именно он оказался связан с новостью о том, что Им Юна в положении. — В последние дни я практически её не вспоминал, так что… — Да, но ты уже встречал в этой жизни того мальчика, которого она сбила, — сероволосый мужчина многозначительно улыбается, чуть ли не подмигивая священнику. — И Хичоль тебе немного помог, когда ты решил спасти мальчику жизнь. Тот парнишка в автобусе, помнишь его? — Тот мальчик… так его и сбила Юна? — изумлённо икает священник, сразу понимая, о ком говорит Чонун — о том добром мальчике, который уступил ему место, и которого Хёкджэ спонтанно решил защитить от столкновения автобуса с легковым автомобилем, крепко схватив паренька и сгруппировавшись, чтобы уберечь ребёнка от возможных травм. Священник также помнит, как Хиним без раздумий защитил его и мальчика, прикрывая их собой, и что с тех пор Хёкджэ и падший начали свой долгий путь к доверию и принятию мнения друг друга. — Да, ты всё правильно понял, — кратко кивает Хранитель Памяти, продолжая то и дело оглядываться. — Так, скоро вернётся Рёук, так что у нас почти не осталось времени. Позднее он нас познакомит, когда ты снова навестишь его. А пока если у тебя есть ещё вопросы, то задавай их быстрее. — Только один, — несмело произносит Хёкджэ, решая, что всё услышанное ему нужно обдумать наедине, или же в палате Хичоля. — Как ты думаешь… что Хиним сейчас делает? Вместо ответа Чонун лишь поднимается с места и обходит столик, приближаясь к священнику и немного нависая над ним, внимательно рассматривая того: — Ну, а что бы ты сейчас делал на его месте? Только честно. — Я — не Хиним, — вздыхает Хёкджэ, удручённо покачивая головой. — Мы слишком разные по характеру, и убеждениям, и… Но, думаю, я бы испытывал облегчение, если бы знал, что вы все нашли друг друга и в этой жизни… если бы, конечно, Хиним тоже переродился. — А ты думаешь, он ещё не…? — Чонун не заканчивает фразу и многозначительно хлопает священника по плечу. — Ну, в любом случае, вот тебе и ответ. Подумай над этим. А сейчас — спеши к нему. Увидимся позже.
