Protege moi.

      После признания Хинима становится легче — Хёкджэ наконец-то начинает понимать, с чем именно были связаны все те взгляды и неловкие моменты, которые происходили между ним и Ким Хичолем. Теперь священнику даже становится смешно от того, насколько он был слеп в своих собственных чувствах, но с этой лёгкостью приходит и тяжесть, даже более весомая, чем была на сердце мужчины прежде. — «Я действительно влюбился в него…» — Хёкджэ потребовалось очень много времени на то, чтобы осознать это — и ещё больше, чтобы принять.       — «Ты о Шивоне спрашиваешь. Так ты ревнуешь, правда?» — мужчина снова и снова прокручивает слова Хичоля в своей голове, так как попросту не может избавиться от съедающего его чувства стыда. Хиним прав в своих каверзных вопросах, ведь бывший падший подметил самую важную деталь, о которой священник сперва даже не задумался: первым, о чём подумал Хёкджэ, стало не то, что ему запрещено вступать в какие-либо отношения после того, как он стал священником, а то, что у Хинима была сексуальная связь с патриархом Чхве, и у Хинима ещё могли остаться какие-то чувства к этому мужчине. — «Почему это беспокоило меня больше, чем сам факт того, что происходит между нами, Отче?» — Хёкджэ продолжает задавать вопросы, на которые никто, кроме него самого, не сможет дать вразумительного ответа. — «Я же в первую очередь должен оставаться слугой Господа…»       Возвращение в собор тоже не приносит священнику того желаемого покоя, в котором он так нуждается. Хёкджэ искренне старается настроиться на молитвенный лад, но из головы не выходит Хичоль и всё то, что происходило с ними после столь странного признания в чувствах друг к другу. В первую очередь, мужчина крайне обеспокоен тем, как дела у Хинима на его новой «старой» работе — бывшему падшему, сохранившему свою память и воспоминания о том, что он на самом деле не знает свой рабочий коллектив и должностные обязанности, как и внутреннюю политику автосалона, в котором мужчина должен работать. В свою же очередь, Хичоль очень волновался из-за того, каково Хёкджэ будет в соборе, после такого значительного перерыва. Конечно, с самого утра ими обоими было не раз оговорено, что если что-то пойдёт не так, то они позвонят друг другу и попросят о любой, даже незначительной помощи или хотя бы моральной поддержке, но Хёкджэ прекрасно понимает, что на самом деле никто из них этого не сделает — Хичоль слишком хочет быть сильным и самостоятельным, а священник не посмеет побеспокоить бывшего падшего, ведь у того хватает и своих сложностей и проблем.       Проблемы возникают и дома: тем же вечером Хиним, решив, что он может обременить своими чувствами Хёкджэ, попытался забраться на подоконник, чтобы, очевидно, ночевать там. Подобное безрассудство священнику пришлось прервать решительно и бескомпромиссно: он снова расправил диван и, не слушая вялые возражения Хичоля, за руку увёл мужчину на его привычное место, на половину того самого дивана.       — Позднее мы подкопим немного средств и приобретём кровати, — предложил Хёкджэ, стараясь не думать о том, что спать на постели одному уже будет очень странно и даже как будто холодно. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя неуютно, Хиним, и отдых тебе необходим, так что давай спать.       Но Хичолю действительно было неуютно: священнику пришлось под видом крепкого сна уже каким-то привычным жестом притянуть Хинима ближе к себе, так как мужчина практически вытянулся в струнку на краю дивана, не то боясь после своего признания лишний раз прикасаться к Хёкджэ, не то не желая причинять священнику какие-либо неудобства. Но после столь решительного шага от мужчины, о котором тот старается не жалеть, думая лишь о том, что так Ким Хичоль сможет как следует выспаться, бывший падший действительно сумел расслабиться: Хиним как будто с неким облегчением выдохнул и вскоре тихо засопел, провалившись в сон.       Хёкджэ снова удручённо покачивает головой, понимая, что его внимание опять распылилось на совершенно другие вещи, не связанные с духовным образом жизни, а, даже напротив, являющиеся полными его противоположностями. — «Хиним сказал, что любит меня…» — священнику всё ещё трудно поверить в услышанное ранее, о чём он думает одновременно с несвойственным мужчине щенячьим восторгом и смущением, которое спирает дыхание. В своё время Хёкджэ было непросто принять то, что Юна была влюблена в него, такого неловкого худенького парня-заучку, и сейчас, спустя столько лет, думать о том, что в него, практически не изменившегося выросшего мальчика, влюблён Хиним, такой уникальный и невероятный — это непросто. Только одна мысль убеждает Хёкджэ, что всё происходящее — не шутка и не розыгрыш: Ким Хичоль, после всего, что они вместе пережили, ни под каким предлогом не вздумал бы так обманывать священника. По первости их знакомства мужчина бы ещё мог предположить, что тому самоуверенному и наглому падшему просто скучно, вот он и развлекает себя, как вздумается, но сейчас, когда между ними двумя невольно образовалась довольно близкая связь, Хёкджэ уверен — Хиним был абсолютно серьёзен, когда открывал священнику свои чувства, которые не были секретом для всех окружающих, но оказались такими неожиданными для них самих.       Кюхён, Чонсу, Чонун и даже Донхэ с Юной — все, кто хоть немного знал о том, что Хёкджэ тесно общается с одним из «прихожан», ввязавшись вместе с ним в неприятности, догадывались о том, что у этих двоих мужчин взаимоотношения гораздо ближе, чем бывают у священников и их «духовных детей». Теперь же Хёкджэ начинает казаться, что о его симпатии к Хиниму и даже о влюблённости говорили практически все, но священник со своей глуповатой улыбкой слушал — и не верил, отказывался верить в это неразумное предположение.       О чувствах Хинима в свою очередь говорили практически все падшие, так как у них было достаточно времени для того, чтобы пронаблюдать за изменениями в поведении их лидера — и сложить два и два. Хёкджэ же, судя по всему, не только не пытался вслушаться в слова всех, кто желает ему помочь, что ответ на задачку прост и буквально понятен — четыре, но, напротив, даже со всем усердием старался убедить падших, что истинно верное решение будет состоять из нескольких переменных, а для надёжности всю эту формулу следует дополнительно прогнать через двойной дифференциал, чтобы уж точно не ошибиться. — «Но ведь истина лежала практически на поверхности…» — Хёкджэ так неловко от осознания того, каким недогадливым он оказался, но сделанного не воротишь. Более того, судя по всему, сам Хиним не только не слушал своих подопечных, но и в упор не замечал никаких оговорок и проколов священника, когда тот излишне смущался от случайных прикосновений бывшего падшего или краснел от близости Хичоля, когда тот стремился успокоить или поддержать священника через осторожные поглаживания, крепкие объятия или даже лёгкие поцелуи в макушку или в лоб.       Хичоль так просто и так искренне, затаив дыхание, с надеждой и отчаянием спрашивал у Хёкджэ, испытывает ли священник к нему такие же сильные взаимные чувства, совершенно позабыв о их прошлых беседах. Бывший падший после неожиданного «воскрешения», видимо, в корне переосмыслил свои цели и желания, что даже не вспомнил, что именно говорил ему Хёкджэ, выдавая личность Хинима для этой жизни за совершенно другого, незнакомого падшему человека. Бывший падший не задумался о том, что священник уже долгое время молился за некоего Ким Хичоля — за его самого, чем провоцировал Хинима на необъяснимую злость и агрессию. Более того, Хиним не сопоставил, пожалуй, самые очевидные факты: Хёкджэ уже признался ему ранее, что у него есть чувства к Хичолю, на которые он никогда не осмелится. — «Или же Хиним как раз слишком хорошо это помнит?» — неожиданная догадка озаряет разум священника, пока тот отрешённым взглядом обводит помещение собора. — «Возможно, потому он и решился признаться мне, так как вспомнил все мои откровения по этому поводу…»       В свою очередь, признание Хинима тоже кажется Хёкджэ таким неоднозначным и непростым: бывшему падшему определённо было нелегко собраться с силами, чтобы рассказать священнику о своих чувствах, и это также удивляет мужчину, ведь во всех вопросах Хичоль казался ему таким уверенным, таким знающим и привыкшим держать всё под своим контролем. — «Во всём, кроме тебя самого», — в этот раз внутренний голос Хёкджэ почему-то подозрительно похож на Чонуна, как будто Хранитель Памяти снова проник в его разум, но сейчас священник не даёт своим сомнениям обмануть его: просто мужчина наконец начал понимать то, что пытался донести до него Йесон во всех своих ипостасях — Хиним действительно был уверен во всём, что он делает, потому этот уверенный в себе мужчина и являлся лидером небольшой компании падших. Хичоль так самоуверенно поднимался всё выше и выше на пути к спасению его подопечных, но и за любой серьёзный промах сам же и кубарем катился в пропасть, не позволяя другим взять ответственность за его ошибки. — «Вот только со мной это не сработало. Верно, Хиним?»       В этот раз Хёкджэ уверен, что не ошибается: падший попросту не знал, как подступиться к священнику, как догадаться, о чём он думает, и как после совершённых ошибок доверять этому малознакомому мужчине. Различные препятствия, через которые они проходили вместе, поддерживая друг друга или, напротив, срываясь в периоды эмоциональных надрывов их душевного равновесия — всё это помогло Хёкджэ и Хиниму достичь такого глубокого уровня взаимопонимания, что порой даже слова казались лишними и ненужными: бывший падший просто доверил своих подопечных и себя самого сострадающему священнику, а Хёкджэ в свою очередь также просто доверил себя и свою душу Хичолю, убедившись, что тот никогда не причинит ему вреда сознательно или нарочно.       Сейчас же они мечутся друг от друга, как напуганные кролики: Хичоль искренне боится, что погубит ещё одного священника, а Хёкджэ попросту не может дать бывшему падшему то, в чём тот нуждается, чтобы жить счастливо и полноценно. — «Я буду счастлив, просто заботясь о тебе», — Хиним сказал эти страшные слова с такой мягкостью и уверенностью, без тени сомнения, что Хёкджэ становится ясно очевидное: и в отношении него Хичоль готов положить свою жизнь и все свои силы, как и ради падших, потому что он так привык. Этот мужчина за столько лет существования в качестве падшего привык забывать о собственном комфорте, своих мыслях и желаниях, потому что он должен позаботиться о ком-то: сперва это были ребята, и Хичоль очевидно продолжит их поддерживать, но теперь с таким же порывом Хиним жертвует всего себя ради Хёкджэ, и это в корне неправильно. — «Так не должно быть…» — взгляд священника становится более осмысленным, хоть и начинает метаться, как будто Хёкджэ не может найти впереди себя какой-то очень важный предмет, или же человека, да даже точку, на которой он должен сфокусироваться. — «Он не должен становиться жертвой…»       — Он не должен становиться жертвой, Господи… — священник неосознанно шепчет себе под нос, не в силах сдержать собственный поток мыслей, и он едва успевает сложить руки вместе, чтобы воззвать к Богу и упросить о разрешении этой ситуации, ну или хотя бы о прояснении разума, в чём и Хёкджэ, и Хиним так нуждаются сейчас. — Только не он, только не из-за меня…       — «Стоп», — строгий внутренний голос останавливает начинающееся было паническое волнение священника, крайне едко и даже ехидно напоминая мужчине о его позабытых устоях. — «А тебе ли говорить о жертвах? Что ты ему говорил тогда о Хичоле?» И, как бы Хёкджэ ни пытался утихомирить голос совести и разума в его голове, тот в очередной раз оказывается прав: священник подал мужчине отвратительный пример отношения к дорогому ему человеку. — «Я лишь буду молиться, чтобы он был здоров и счастлив», — все те слова, в которые Хёкджэ, совершенно не задумываясь, вложил свою заботу и сопереживание, решая остаться со своими симпатиями в тени, не говоря о них Хиниму напрямую — всё это, по сути, является предпосылками того, что Хичоль говорил ему вчера. — «Я сумею справиться с этим», — сказал священнику Хиним, по сути, научившись этой жертвенности у него самого. И да, постулаты веры подразумевают, что в этом мире страдания — это естественный процесс, ведь на небесах нет ни боли, ни горя, но раз Хичоль вернулся с того света, чтобы быть рядом с Хёкджэ и заботиться о нём, то почему это должно означать, что бывший падший должен страдать?       — «Мы так отчаянно желаем друг другу счастья и покоя, что запутались в этом круге из жертвенности», — понимает Хёкджэ, нервно сглатывая и часто моргая несколько раз, как будто это поможет прояснить картинку перед его глазами. — «Кто-то должен разорвать этот круг, но каким образом это сделать? Отец Небесный, почему это всё кажется таким сложным и непонятным?»       На службе священника почти никто не отвлекает — Хёкджэ после его переживаний благоразумно решили поберечь, потому сегодня он не выполняет никаких функций и больше присутствует как прихожанин, хоть и с блуждающим разумом и рассредоточенным вниманием, что не делает ему чести. Священник то и дело выныривает из своих мыслей, как из глубокой трясины, и старается возвратиться к молитвенному настрою, смутно надеясь, что Господь примет его молитвы, больше похожие на вопли утопающего в этом засасывающем болоте, чем на смиренные правила, которым он посвятил несколько лет своей жизни. — «Отче, помилуй всех тех, за кого я забываю прочитать молитвы и именами которых я уже давно не наполняю свои душу и сердце», — со всей искренностью просит Хёкджэ, даже не стирая выступающий на его лбу и висках холодный пот. — «Прими, Господи, мольбы тех, кому я осмелился мешать сейчас, выбиваясь из этого волшебного единства соборной молитвы. Прости мне моё дерзновение и помилуй меня, Отец Небесный…»       Проводить исповедь сегодня Хёкджэ тоже не решился: священник понимает, что все его мысли продолжают возвращаться к Хичолю, а без внимания принимать покаяния прихожан — это верх дерзновения, который мужчина никогда себе не простит. Другие служители собора просто приняли возвращение Хёкджэ как обычное дело, и проявили чудеса терпения и понимания, не поручая ему сегодня никакую из частей службы, что, наверное, было правильным решением. Но об этом мужчина практически не задумывается, так как его беспокоит совсем другое: вся глупость желания стать жертвой, того самого желания, которое сопровождало и Хёкджэ, и Хинима на протяжении многих лет.       — «Как же это глупо…» — думает священник, усевшись за одним из столов части для прихожан, и закрыв лицо руками, сложенными для молитвы. — «Господи, как же это было глупо… Неужели это желание было проявлением моей гордыни? Почему я так желал этого, Отче?» Хёкджэ сопоставляет его попытки проявить смирение с той тяжестью на сердце и его желанием покончить с жизнью из-за того, что всё становится таким трудным и тяжёлым. — «Я, тот, который желал пожертвовать собой ради людей во славу Твою, при первой же трудности стал взывать к Тебе и просить помощи», — священник поджимает губы, стараясь не расплакаться от неприязни к самому себе. — «И тогда Ты послал мне Хинима, того, кто нуждался в помощи, и того, кто исцелил меня от моих тревог и страхов. Это Ты послал мне Хинима, и Ты вернул его обратно, когда пришёл срок… так почему я решил, что смею отталкивать того, кто послан мне Тобой, Отче?»       И этот вопрос не единственный, что беспокоит душу и разум Хёкджэ. Ещё одна загадочная подсказка от Чонуна, бывшего Хранителя Памяти, совершенно сбивает мужчину с толку. — «Я должен попросить Хинима о чём-то одном…» — рассуждает священник, решив, что хотя бы здесь, в доме Господа, без непосредственного присутствия Ким Хичоля, он сумеет отыскать верный ответ на этот вопрос. — «Но о чём же я должен его попросить? Что ему ещё следует сделать, Отче, когда всё, что Хиним делал — это заботился обо мне и оберегал? О чём мне попросить его, чтобы сделать Хинима счастливым?»       Догадка, которая приходит Хёкджэ на ум, одновременно и поражает его до глубины души — и в то же время так мягко ложится на сердце, как родная, словно священник уже задумывался над таким способом решения возникшей проблемы. — «А что, если просить должен на самом деле не я?» — рассуждает священник, часто дыша от охватившего его беспокойства. — «Что, если Чонун ошибся и на самом деле должен был попросить именно Хиним — и попросить меня? Но тогда получается…»       Хёкджэ приходит к убеждению — бывший падший уже попросил его вчера, и, возможно, именно об этом и говорил бывший Хранитель Памяти. — «Возможно, Чонун думал, что Хиним попросит меня о большем?» — задумывается мужчина, поджимая губы. — «Он знал о том, что таится в мыслях Хинима — и наверняка выводил его на разговор об этом. И если бы Хиним попросил меня о том, чтобы я принял его чувства, а не о том, чтобы я не гнал его от себя после его признания… о чём бы тогда мог его попросить я? Что имел в виду Чонун?»       Священник с удручением понимает, что с этим вопросом ему придётся разбираться самостоятельно — ему не сможет дать правильный совет ни один из бывших падших, и уж тем более не смогут ничего подсказать его близкие друзья. Даже Ким Чонун, который знает и помнит всё, что происходило с падшими, не будет подталкивать Хёкджэ к какому-либо определённому решению, да и просить об этом его было бы в корне неправильно: священник должен сам разобраться в своих мыслях и желаниях, даже если это не так просто. — «Вместо того, чтобы думать о том, о чём я должен был попросить Хинима, я могу защитить его от новых страданий…» — мысль Хёкджэ кажется такой робкой и даже боязливой, но священник убеждается, что это ощущение ложное: он уже принял решение, хоть и множество страхов и опасений до сих пор окутывают мужчину. Хёкджэ начинает казаться, что он боится уже практически всего на этом свете: как на это решение отреагируют все их знакомые, другие служители собора и, что самое важное — как это воспримет Хиним и простит ли священника после этого Господь.       — Господи, Царь Небесный, поклоняюсь Тебе и молю Тебя: открой мне повеления Твои, и приму я смиренно любую волю Твою, — Хёкджэ тихо творит свою несмелую, но одновременно поразительно решительную молитву, чувствуя, что сейчас он обращается к Господу не только сердцем, с привычным смирением и состраданием до чужих тревог и невзгод, но и как будто произнося знакомые ему слова голосом своей души, наконец-то звучащей в унисон с запутанными желаниями священника. — Я прошу, но не у Хинима, а у Тебя, Боже: если это действительно то, что сделает его счастливым, то помилуй его, Господи. И я молю Тебя о прощении моей грешной души, ведь Ты знаешь, что таилось в моём сердце, и Ты послал мне Хинима, когда душа моя отчаянно взывала к Тебе и просила о помощи и милосердии…       С каждым новым словом Хёкджэ ощущает, что он становится всё увереннее: было бы слишком самоуверенно считать, что это Бог подаёт священнику знак о правильности его решения, но, продолжая взывать к Господу, мужчина постепенно успокаивается и всё больше убеждается, что о том, что произойдёт дальше, он не пожалеет, даже если всё пройдёт не так, как Хёкджэ рассчитывал. С этой мыслью, спешно перекрестившись, мужчина поднимается с места и, мысленно поблагодарив Господа за подсказку короткой молитвой, направляется в служебную часть собора, оправляя сутану на ходу. Теперь он знает, как ему следует поступить, даже несмотря на возможные трудности. — «Вот он — ответ, в котором я нуждался. Как я могу позволить себе причинять страдания тому, кто не единожды был послан мне Господом?..»

***

      — Я прошу Вас сложить мой сан, Ваше Преосвященство, — негромко, но без дрожи в голосе просит Хёкджэ в небольшой служебной комнате епископа, опуская голову, чтобы не струсить в самый последний момент принятия своего решения. — Я принял решение уйти с пути священнослужителя. Также я прошу прощения за то, что подвёл Вас.       Местный епископ, достаточно строгий мужчина с отрывистым командным голосом, который не так давно шикал на Хёкджэ при визите патриарха Чхве в собор Мёндон, не торопится с ответом. Священник ожидал чего угодно, но никакой Божественной кары с ним не происходит: ноги не подгибаются, он не проваливается в пучину Ада и его не поражает гнев Господа, что во время своих раздумий мужчина уже было себе напридумывал. Нет, после высказанных слов ему даже становится легче, ведь сделанного не воротишь — даже если епископ разочаруется в нём или откажется снимать с него сан, в любом случае дальше жизнь Хёкджэ будет в корне отличаться от его прошлой размеренной и излишне спокойной жизни.       — Почему Вы так решили, отец Ли? — наконец, епископ, мужчина лет сорока, задаёт первый и, наверное, самый важный вопрос, на который Хёкджэ следует ответить самым честным, но не столь полноценным, как он бы мог, образом. Священник не обмолвился ни об одной из деталей касаемо взаимодействия с падшими — и будет неуместно и в корне неразумно говорить об этом сейчас. Единственное, что мужчине стоит сделать — это признаться в том, что он сам так долго отрицал и только недавно решился принять в своём сердце.       — Я нарушил обет — и полюбил, — признаётся Хёкджэ, после своего признания медленно приподнимая голову, стараясь не бояться реакции епископа, и смело, хоть и без вызова, так как свой грех священник признаёт, взглянув на старшего по сану, пытаясь понять его реакцию. К его удивлению, епископ не злится: мужчина, кажется, даже не поражён услышанному, как будто служитель собора Мёндон догадывался о происходящем или, что ещё удивительнее, может быть, даже знал об этом. Священник пока не решается снять с себя сутану и массивный крест, который вдруг стал казаться Хёкджэ удивительно тяжёлым, как будто тяжким грузом, удерживающим мужчину на месте, в этой роли, в спокойном и размеренном мире. Теперь же священник убеждён: он нуждается в этом всплеске эмоций, которые наполняли его бытие в последние месяцы, нуждается в той встряске и тех самых ярких красках, которые подарили ему новые знакомые и, в частности, Хиним, и тем более — в той нежности и удивительной заботе, которую Ким Хичоль способен подарить ему. Хёкджэ всегда был таким привыкшим к тому, что он самостоятелен и принадлежит лишь Господу, что теперь, убеждаясь в правильности своего решения, священник думает только об одном. — «Я не смогу ещё раз потерять Хинима… Он пришёл в мой мир и изменился для того, чтобы остаться со мной… Значит, теперь пришёл мой черёд ступить в его мир и измениться».       — Знаете, отец Ли, я прошу Вас подумать вот над чем, — епископ, несмотря на его внешнюю суровость и эту религиозную возвышенность и таинственность, которые в нём Хёкджэ так уважал, и которых даже побаивался, продолжает смотреть на священника со спокойствием и даже как будто с пониманием и сочувствием. — Совет принял решение отменить жёсткие рамки целибата для белого духовенства. Теперь священнослужители смогут вступать в брак, с одобрения Совета. Конечно, это будет не с каждым случаем, чтобы мы не относились к этому разрешению так легко, но, может быть, такой вариант окажется подходящим для Вас.       — Совет… принял решение… отменить целибат? — такого Хёкджэ никак не мог ожидать и даже предположить в самых своих смелых ожиданиях, потому нисколько не удивительно, что мужчина слегка растерялся и оттого сделал шаг назад, чтобы устоять на ногах и не рухнуть на пол. — Но… почему?       — Нет, не весь целибат, — несмотря на ошибку священника, мужчина перед ним даже не нахмурился: епископ без тени раздражения на лице продолжает говорить, немного снизив тон своего голоса, очевидно, чтобы не запутать Хёкджэ ещё больше. — Будет снижена лишь часть жёстких правил. Всё дело в человеческой природе, отец Ли. Вы наверняка знаете о частых случаях самоубийств среди священников, а также о затяжных депрессиях и впадении в грех уныния.       При упоминании частой проблемы, похожей на какой-то страшный кошмар в духовенстве, Хёкджэ тихо охает и, согласно качнув головой, приподнимает руку, чтобы перекреститься и таким образом помянуть любовью и сочувствием тех священнослужителей, которые решились на такие ужасные действия. В глубине души, мужчина понимает, почему это происходило: он сам не так давно гнал от себя навязчивые мысли, считая их причиной своего недостаточного усердия, но та тень, с которой храбро сражался Хиним, чтобы спасти его душу, о многом сообщила Хёкджэ своим жутким видом и силой. — «Но знает ли Его Преосвященство, что и меня посещали такие греховные мысли?» — невольно задумывается священник, нервно закусив нижнюю губу. К счастью, и на этот невысказанный вопрос он быстро получает ответ.       — Вы же проходили через это, отец Ли, верно? — строго вопрошает епископ, поправляя свои аккуратные небольшие очки в позолоченной оправе: вернее, Хёкджэ уверен, что это именно позолота, а вопросов касаемо очков священнослужителя выше его по сану мужчина избегал и даже не думал задавать их хоть кому-либо. — Вы сумели пройти через это испытание, и это только подтверждает правильность решения Совета: нам, служителям Господа, тоже нужна опора, чтобы идти по выбранному нами пути. Перемены в Вас разительны, и те испытания, которые выпали на Вашу долю… они же разрешились благополучно, я правильно понимаю?       — Испытания? — Хёкджэ поджимает губы, раздумывая над тем, что он может сказать епископу. Отмалчиваться будет неверным решением, так как мужчина не желает ему зла, потому, немного подумав, священник негромко отвечает:       — Да… да, всё разрешилось самым наилучшим образом, слава Господу. Но… этот вариант мне не подойдёт, Ваше Преосвященство. Я принял решение уйти с пути священнослужителя, и я прошу у Вас разрешения на этот шаг. Как только Вы подпишете бумаги, я немедленно сдам облачение и…       — Чтож, отец Ли, я вижу, что Вы настроены серьёзно, — мужчина, сидя за столом, тянется к своей шариковой ручке, и берёт бумагу с заявлением, которое Хёкджэ принёс ему несколько минут назад. Конечно, у священнослужителей нет понятия «увольнение» — епископ попросту лишает покидающего их служителя его сана, но в современном мире, где требуется следовать правилам общей системы, приходится заодно решать и прочую бумажную волокиту, которую Хёкджэ не готов повесить на других работников собора, раз уж он сам принял такое решение. Так что, наблюдая за тем, как епископ уже готовится оставить свою подпись внизу листа, Хёкджэ еле слышно выдыхает, и одновременно с этим вздохом тяжесть давящего на его шею и грудь креста как будто улетучивается, снимаясь чьей-то невидимой рукой. — «Я не должен забывать, что Ты желаешь мне только добра, Господи», — мужчина даже не замечает, что сейчас он еле заметно улыбается, с плохо скрытым облегчением. — «Пусть всё будет именно так. Мой путь в этой роли уже закончен».       — Облачение лучше всего будет сдать сегодня же, в самое ближайшее время, — епископ до сих пор не подписал бумаги, и он почему-то медлит, как будто ждёт от Хёкджэ какого-то определённого ответа. — Но крест можете оставить себе, отец Ли. Скажете, что я благословил.       — Что… правда? — священник с удивлением и радостью встрепенулся, робко прикоснувшись пальцами к тяжёлому кресту на своей груди. — Я… я буду беречь его, Ваше Преосвященство. Я буду молиться за Ваше здравие до конца своих дней…       — Я рад видеть, что не ошибся в Вас, отец Ли, — губы сурового мужчины как будто трогает лёгкая полуулыбка, так как епископ даже смягчается, наблюдая за тем, как уже практически бывший священник рад такому щедрому подарку. — Надеюсь, Вы даёте себе отчёт в том, что теперь Вам нельзя будет его надевать, и уж тем более — дарить или продавать кому-либо. Но Вы можете хранить его у себя дома, ибо это символ Вашего духовного креста, который можете нести только Вы, отец Ли. Не заставляйте меня думать, что я принял неправильное решение.       — Я… конечно, я понимаю, — Хёкджэ энергично кивает, тут же аккуратно и с предосторожностью снимая цепочку с тяжёлым крестом со своей шеи, и бережно держит эту драгоценность в своих ладонях. — Я буду хранить его как величайшую ценность, Ваше Преосвященство. Благодарю Вас за этот дивный подарок… И… могу ли я попросить разрешения о том, чтобы остаться в этом соборе в качестве прихожанина?       — Конечно, — епископ согласно качает головой, размашисто подписывая документы перед собой. — Другие служители будут рады видеть Вас здесь и в качестве прихожанина. И помните, отец Ли, что если Вы вдруг передумаете, мы с радостью примем Вас обратно.       — Благодарю Вас… — тихо повторяет Хёкджэ, нервно переступая с ноги на ногу. В своей голове он представлял и длительную речь с пояснениями — и разочарование и презрение епископа, к которым Хёкджэ вроде как подготовился. Но всё происходит гораздо спокойнее, что крайне удивляет мужчину. В любом случае, причины столь мягкого отношения к его решению он старается не выяснять, чтобы старший по сану не передумал, так что теперь Хёкджэ можно подумать и о другом. Его путь в качестве священнослужителя практически закончен, за исключением пары важных деталей, о которых мужчина вовремя вспоминает:       — Я прошу прощения, Ваше Преосвященство, но могу я попросить Вас исповедовать меня ещё в качестве священника… в последний раз?       — Конечно, отец Ли, мы можем сделать это сразу, как отец Ким закончит с исповедью прихожан, — вполне радушно предлагает строгий мужчина, тут же нахмурившись от нахлынувших воспоминаний. — Вот только придётся сказать патриарху Чхве, что Вы не сможете его навестить.       — Патриарх Чхве? — при упоминании Шивона Хёкджэ даже нервно вздрагивает: настолько это было неожиданным для него, ведь мужчине казалось, что патриарх оставил его и Хинима в покое после последней встречи. — Он… искал меня?       — Да, он очень хотел увидеться с Вами, — епископ задумчиво покачивает головой, не придавая большого значения волнению мужчины перед ним. — И, пока Вы не в мирской одежде, я бы рекомендовал Вам повидать его, если у Вас есть время.       — Я… — Хёкджэ взволнованно дышит, лихорадочно размышляя о том, не будет ли опасной эта встреча и что на неё скажет Хиним, когда узнает об этом. — Хорошо, я сегодня же навещу его в главном соборе…       — Патриарх Чхве не в главном соборе, — епископ строго перебивает мужчину, но тут же осекается и коротко покачивает головой. — Простите, совсем забыл, что Вы же ничего не знаете. На Вашу долю выпало столько испытаний, что Вам не рассказали последние новости. Патриарх Чхве совсем скоро предстанет перед Господом.       — Что?! — Хёкджэ даже вскрикивает, позабыв, где он находится. Крепко сжимая взмокшими руками свой крест, он подаётся вперёд, с ужасом таращась на мужчину перед ним, изгнав из своего разума такие ненужные сейчас робость и смущение. — Что… что произошло с патриархом Чхве? Он в больнице? Он же был совершенно здоров месяц назад!       — У патриарха Чхве неоперабельная стадия рака, — епископ тяжело вздыхает, протягивая священнику подписанные бумаги. — Я никогда не слышал ни о чём подобном. Опухоли развиваются слишком быстро, и практически во всех органах сразу. Доктора убеждены, что это не последствия инфекции или какого-то длительного заболевания, но патриарх так ослаб за последние дни, а очагов опухолей так много, что операцию он не переживёт. Мы уже давно молимся за его здравие и просим Господа о милости… но ему уже недолго осталось. Если Вы правда намерены навестить его, то постарайтесь сделать это как можно скорее.       Хёкджэ, молчаливый и поражённый, коротко кивает, не зная, что ему ответить на это. — «Что же приключилось с Шивоном, Отче?» — взмолился мужчина, желая упасть на колени прямо здесь, в неподобающем для его отчаянных молитв помещении. — «Милостивый Господь, помилуй душу его, убереги от столь ужасных страданий…»       Хёкджэ даже боится предполагать, чем патриарх Чхве заслужил такое испытание. Конечно, этот мужчина в своё время совершил череду ошибок, но для священнослужителя, который сумел проклясть несчастные падшие души, мужчина не мог даже в период собственной злости пожелать таких ужасающих страданий. Более того, Хёкджэ никому другому никогда не мог пожелать смерти в принципе, и, думая о том, что патриарх Чхве может умереть, так и не успев примириться с Хичолем и покаяться в совершённых деяниях, мужчине становится не по себе. — «Пусть всё будет по воле Твоей, Господи, но я молю Тебя о милости к этой заблудшей душе…»       — Чтож, кажется, отец Ким уже закончил, — епископ прерывает раздумия Хёкджэ и поднимается на ноги, оправляя своё облачение. — Идёмте, отец Ли. Я исполню Вашу просьбу о последней исповеди в Вашем сане священника, и затем Вы поспешите к патриарху Чхве. Он ждёт Вас.