Protege moi.

      Хёкджэ нервно поправляет шарф на своей шее, дожидаясь, когда Хичоль застегнёт на себе пальто и, наконец, выйдет из больницы. Благодаря вставкам из прозрачного стекла, священник может вдоволь понаблюдать за тем, как этот, ещё не привыкший к настоящей жизни, мужчина поразительно быстро старается в неё влиться: Хиним стоит перед зеркалом у самого выхода и придирчиво оглядывает себя, то так, то этак подгибая воротник своего тёмного пальто, больше похожего на тонкую шинель, чем на элемент верхней одежды, который спасет этого мужчину от холодной зимы, но о последнем Хёкджэ старается сейчас не думать, ведь чуть позже, когда Хичоль вернётся на работу и освоится, у него наверняка получится приобрести для себя всё, что бывший падший только пожелает.       Но, что Хёкджэ уже даже не пытается отрицать, пока украдкой любуется видом копошащегося Хинима — бывший падший и в человеческом облике оказался невероятно красивым. Зачаровывающая таинственность Хичоля, которую священник принимал за эффект от бесплотности падшего, не просто осталась с Хинимом в его новой жизни — она ещё больше украсила и без того изящные и запоминающиеся черты лица и фигуры Хичоля. В этом строгом тёмном взгляде, твёрдом характере и ярко выраженной мужественности с такой же пронзительной яркостью промелькают и по-настоящему кошачья плавность и гибкость, и хитрость и жеманность в любых мелочах, и даже, Хёкджэ не побоится этого слова, женственность, которая, тем не менее, Хиниму не просто к лицу — она так точно переплетается с характерными «мужскими» чертами характера, что в итоге создаётся не просто идеальный образ, а какой-то удивительно возвышенный и уникальный. Особенный.       — «Он особенный», — Хёкджэ уже практически не стесняется это признавать, то и дело украдкой наблюдая за поведением Хичоля. — «Даже в этой жизни, уже будучи полноценным человеком…. Он продолжает оставаться особенным». Священник, хорошенько обдумав эту мысль, приходит к простому выводу — он замечал и физическую, и духовную красоту Ким Хичоля и раньше, но не признавал этого, ввиду нескольких причин.       В первую очередь, Хёкджэ, как и положено священнослужителю, гнал такие помыслы прочь, считая их греховными и неправильными, а затем, узнав Хинима получше, мужчина всё больше надеялся, что когда падший переродится, то вся эта притягивающая атмосфера покинет Хичоля и это дурманящий шлейф перестанет будоражить потаённые места в душе священника. Ну и, что Хёкджэ приходится признать, чтобы быть честным с самим собой — он действительно побаивался этой мощи, исходящей от красоты мужчины рядом с ним: священник всё больше казался самому себе каким-то неловким, неуклюжим и неправильным. — «А как быть правильным рядом с ним, Отче?..»       Хёкджэ всё больше понимает Донхэ, который не стесняется называть Кюхёна своим ангелом — после разговора с молодым учителем священнику тоже порой хочется назвать Хичоля таким образом. — «И пусть это не совсем правильно», — думает мужчина, начиная согревать руки своим дыханием, чтобы не замёрзнуть окончательно. — «Но ведь души их так чисты сейчас, словно после Таинства Крещения, так что греха в этом нет, ведь правда?..»       Но самое главное, что священник говорит себе снова и снова, каждый раз, когда засматривается на Хинима дольше пары секунд — они слишком разные, и их пути должны разойтись, потому что так будет правильно: бывший падший отправится на работу и будет присматривать за своими подопечными, отыщет своего человека и заживёт счастливо, тогда как сам Хёкджэ вернётся в собор с приятными воспоминаниями обо всём, что происходило за последние месяцы, и сохранит это в своём сердце, чтобы мысли о ребятах, к которым он уже успел привязаться, согревали его в особенно тяжёлые моменты на жизненном пути. Священник уверен, что именно так и нужно поступить, и, более того — что именно так он и сделает, но пока на этот необходимый шаг мужчине не хватает ни уверенности, ни смелости, ни сил. Вдобавок и Хичоль как будто не позволяет ему остаться наедине со своими мыслями, снова в нужный момент оказываясь рядом и, ободряюще улыбаясь, поправляет на шее священника мягкий шарф.       — Ну что, пошли домой, пока ты совсем не застыл, — предлагает мужчина, убирая руку от ворота пальто Хёкджэ и как будто случайно касаясь линии его челюсти своими костяшками пальцев. По крайней мере, сам священник, согласно кивая и смущённо отводя взгляд, уверен, что всё происходящее — чистая случайность, которой он не должен придавать большого значения. Вот только оставаться равнодушным уже не получается: сердце невольно начинает биться чаще, а лёгкий румянец приливает к щекам, так что мужчине приходится немного опустить голову, чтобы не выдавать своё смущение, пока они с Хичолем возвращаются в его, или вернее уже будет сказать — в «их» квартиру.       По дороге Хичоль в этот раз удивительно молчалив и как будто неприметен, хотя это вовсе не так: бывший падший даже без своих громких фразочек, без яркой одежды, выделяющей его из толпы, и без характерных движений и жестов продолжает оставаться тем типом людей, которых запоминают практически неосознанно, от одного только брошенного на них взгляда. Хотя, сейчас притихший Хиним более, чем устраивает священника, так как он может и дальше беседовать с самим собой в собственных мыслях.       У Хёкджэ так и не выходит из головы недавний разговор с Чонуном, аккурат в тот день, когда Рёук не сразу понял благие намерения своего близкого человека и устроил бедолаге выволочку за «приобретённое место на кладбище» в качестве подарка. Священник не рассчитывал, что у него с бывшим Хранителем Памяти будет хоть несколько минут наедине, но всё сложилось удачно практически случайно: Хичоль заинтересовался сиропами для кофе и Рёук, кружащий по залу книжного кафе с какой-то немного глуповатой, но зато искренней улыбкой, даже допустил гостя в свою обитель, благоразумно решив, что, в отличие от Хёкджэ, его спутник дел не наворотит. В целом, так и оказалось: бывший падший с интересом расспрашивал владельца кафе об ореховых сиропах и подходящих для них сочетаниях с другими сиропами, а Чонун в это время ненавязчиво присел рядом со священником на диванчик, молча наблюдая за говорившими.       — Я не знаю, что мне делать, Чонун, — негромко вздохнул Хёкджэ, повернувшись к бывшему Хранителю Памяти. — Он попросту невозможен. Как мне убедить его, что он заслуживает жизнь, которую обрёл, и что нет никакой нужды опекать меня?       — А я-то рассчитывал принять от тебя поздравления, — мужчина поправил свою чёрную рубашку, невозмутимо пожимая плечами и взмахом руки прерывая начинающуюся было попытку Хёкджэ перевести разговор в неуместные и даже бесполезные извинения. — Ты уверен, что спрашиваешь совета у нужного человека? Меня он никогда не слушал, да и остальных тоже. Только ты как-то умудрялся влиять на него. Да и ты сам на ногах едва держишься после пережитого. Тебе самому не будет спокойнее, если ты повременишь с этим и как следует отдохнёшь?       — Не думаю, — священник поджал губы, всерьёз задумавшись над словами бывшего падшего. — Вернее, я думаю об этом постоянно, но… Он же обрёл свою жизнь, а тратит её на меня, когда мог бы уже отыскать своего человека и любить его всем своим сердцем. От этого я чувствую себя таким виноватым…       Чонун не торопился переубеждать Хёкджэ, но и соглашаться с ним тоже не спешил: мужчина закинул ногу на ногу и внимательно посмотрел на священника в полной тишине, возникшей между ними, а после перевёл свой взгляд на Хичоля и задумчиво потёр пальцами подбородок, наблюдая за тем, как бывший падший вертелся у барной стойки, с интересом принюхиваясь к сиропам и даже дегустируя их с позволения Рёука. Эта тишина одновременно и успокаивала, и беспокоила Хёкджэ: с одной стороны, Чонун мог бы и подсказать священнику, как поступить, а с другой — также точно, как и всегда, сказать то, в чём мужчина боялся признаться даже самому себе.       — Я могу с ним поговорить, — Чонун причмокнул губами, коротко хмыкнув от того, с каким радостным взглядом Хичоль то и дело косился в их сторону, словно контролируя ситуацию и не забывая о них ни на секунду. — Если ты действительно считаешь, что это необходимо. Но ты уверен, что мне нужно встревать? Он же и без меня сделает всё, о чём ты его попросишь. Только не делай вид, что ты не понимаешь этого.       — В этом всё дело, Чонун, — голос Хёкджэ становится тише, как будто он испугался не только того, что его услышат Рёук с Хичолем, но и словно не захотел, чтобы его собственный разум слышал эти, казалось бы простые, но на самом деле такие тяжёлые слова. — Я не хочу, чтобы он знал, что я это понимаю. Я… я не могу. У меня совершенно другой путь.       — Ну… хоть себе ты осмелился признаться, — бывший Хранитель Памяти как будто успокаивающе хлопнул его тёплой ладонью по колену, определённо стараясь приободрить его и поддержать. — А я уж боялся, что до тебя никак не дойдёт. Хорошо, я с ним поговорю. Но запомни одну вещь: когда тебе придётся выбирать, о чём просить его — не торопись. Ты можешь попросить только об одном, так что не спеши с просьбой, которую ему нужно будет выполнить.       — Что? — Хёкджэ вздрогнул от неожиданности, так как слова Чонуна застали его врасплох. — Какая просьба?.. Только одна? О чём ты говоришь?       — Когда придёт время — ты поймёшь, о чём я, — усмехнулся мужчина, кивая священнику и поднимаясь с места. — Не проси того, о чём будешь жалеть.       — «Не проси того, о чём будешь жалеть», — эти слова преследуют Хёкджэ уже несколько дней, и никак не выходят из головы и ныне: священник молча бредёт по улице бок о бок с непривычно молчащим Хичолем, поражаясь его сдержанному поведению. — «Возможно, он побаивается того, что ему завтра отправляться на работу, а он ничего не помнит и не знает о ней…» — предполагает Хёкджэ и, думая о том, что Хинима стоит поддержать, именно сейчас показав тому, что он не один, и при любых трудностях всегда найдёт помощь и поддержку, священник, украдкой оглядевшись и убедившись, что в их дворе, в который они уже вернулись, нет любопытных глаз, нерешительно протягивает руку к пальцам Хичоля и едва ощутимо их сжимает, стараясь не придавать этому жесту большого смущающего смысла. — «Я останусь на твоей стороне и постараюсь во всём помочь тебе», — пытается сказать Хёкджэ этим действием, и, кажется, какой-то эффект от этого возникает: Хиним вздрагивает от неожиданности, но, переводя взгляд на руку Хёкджэ, которую тот практически переплетает с его собственной, сцепляя пальцы вместе, бывший падший мягко улыбается, чуть приподняв их руки — и тут же опустив, явно сдерживая себя на людях. Судя по всему, мужчине этого достаточно, а вот мысли Хёкджэ снова занимают слова Чонуна. — «И всё-таки… о чём мне его попросить? И когда именно это стоит сделать?»       Хёкджэ после разговора с бывшим Хранителем Памяти настолько погрузился в свои мысли, что едва успел заметить, что их решил навестить Ёнун после работы в интернате, прихватив с собой и Чонсу, судя по всему, чтобы познакомить его со священником в более неформальной обстановке. Ну и бывшему боксёру было любопытно, кто этот человек, за которого Хёкджэ настолько переживал, что даже перестал ходить в собор и вообще пропал на несколько дней — интерес Ёнуна к Хичолю после того, что священник устроил во время своего панического ожидания, граничащего с безумием, нисколько не удивителен. Более того, Хёкджэ даже забеспокоился, что мужчины с прямым и даже своенравным поведением действительно «столкнутся лбами». Но всё обошлось миром без вмешательства священника: у этих двоих появилась общая тема для разговора — машины, и, судя по мягкому, но определённо усталому взгляду Чонсу, сидевшего за столом с притихшим Хёкджэ, Ёнун мог болтать об этом днями и ночами напролёт.       — Даже непривычно видеть его таким разговорчивым, — признался молодой заместитель управляющей интерната, откусив кусочек овсяного печенья и запивая его горячим чаем. — В последние дни его многое тревожило — неудивительно, что дети начали нервничать.       — Да, дети всегда лучше взрослых ощущают настроение других, — согласился Хёкджэ, то и дело поглядывая на активно болтающих Ёнуна и Хичоля, пытаясь понять, не нужна ли им помощь. Но, кажется, эти двое вполне неплохо общались, так что священник быстро успокоился. Конечно, ему было важно узнать, как дела у деток из интерната и, более того, в порядке ли Им Юна, его близкая подруга, но, немного подумав, мужчина решил поинтересоваться об этом у Ёнуна в следующий раз. Для второй их встречи в новой жизни бывшего падшего, Итука, подобные вопросы будут странными и неуместными, и священник даже обрадовался тому, что он понял это раньше, до каких-либо возникших неловких ситуаций.       Но, несмотря на то, что полноценно, как и раньше, им побеседовать не удалость — Ёнун засобирался домой и они с Чонсу ушли, пообещав ещё как-нибудь навестить священника и его друга, Хёкджэ был рад этой краткой, но очень приятной встрече. Мужчине было очень радостно понимать, что бывший боксёр действительно нашёл своё призвание, и, более того, счастлив, проводя время со своей младшей сестрёнкой, которую он не помнит, и со своим близким человеком, с которым он крайне обходителен и нежен: Хёкджэ старательно подавлял улыбку, наблюдая за тем, как Ёнун помогал Чонсу надеть пальто, уже не скрывая чувств, которые бывший боксёр испытывает к своему любимому, и было в этом, по мнению священника, что-то поистине волшебное.       — «То, что они обрели друг друга — это величайшая твоя милость, Господи…» — думает Хёкджэ, даже зажмурившись от нахлынувших на него эмоций. Знать, что бывшие падшие обрели своё счастье в новой жизни — вот, что требовалось священнику после всего, что происходило за эти месяцы. Конечно, ещё остались небольшие проблемы: Хиним завтра отправится на свою работу, о которой он практически ничего не знает, да и с юным и задорным Генри мужчина не сможет видеться, пока бывший падший держится Хёкджэ, которому Джессика Лау дала неожиданный отпор. Но священник уверен, что всё это со временем можно решить: Хиним может почаще навещать Донхэ и Кюхёна в школе, а там, глядишь, и мама Генри сменит гнев на милость, когда поймёт, что этот мужчина не связан с религией, и что у него нет никаких плохих намерений к мальчику.       — О чём задумался? — негромко спрашивает Хичоль, подходя к священнику, который в полном молчании стоит у окна в большой комнате, рассматривая вечернюю улицу. — Тебе бы отдохнуть, Хёкджэ. Всё-таки в собор возвращаешься.       — Да, я сейчас лягу, — Хёкджэ, оборачиваясь к мужчине, коротко покачивает головой, немного отодвигаясь от подоконника, чтобы Хиним мог подойти ближе. — Меня давно уже ждут на службах, так что откладывать моё возвращение уже нельзя. Я нужен прихожанам…       — Знаю, потому и не возражаю, — вздыхает бывший падший, протягивая руку и начиная тарабанить пальцами по подоконнику. — Это твой мир и тебе явно не терпится в него вернуться. Мне жаль, что я вынудил тебя пройти через столько страданий. Прости, что тебе пришлось столько вытерпеть ради меня и ребят, Хёкджэ.       — Хиним, пожалуйста, не говори так, — Хёкджэ не выдерживает и прикасается к плечу Хичоля своими тёплыми пальцами, немного сжимая ткань его домашней футболки. — Мы столько раз уже это обсуждали. Я очень рад за тебя и ребят, и разве то, что у вас всё наладилось — это не самое важное?       — Как оказалось — не самое, — мужчина тихо усмехается, а после, коснувшись руки священника, он убирает её со своего плеча, продолжая сжимать пальцы Хёкджэ своими. — Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное. Ты только… выслушай меня, хорошо?       — Да, конечно, — священник беспокойно закусывает губу, не вырывая свою руку и боясь даже предположить, что Хиним хочет ему сказать. — Что… что такое?       — Я много думал об этом, но, кажется, ты и вправду ничего не замечаешь, так что лучше сказать это прямо, — негромко произносит бывший падший, неотрывно глядя на Хёкджэ и крепко сжимая руку, как будто у него не хватит решимости продолжить, если он отпустит пальцы священника. — Хотя, может, ты и не умеешь такое замечать. Ты… ты очень дорог мне, Хёкджэ.       — Ох, Хиним, ты тоже дорог мне, как и твои ребята… — мужчина еле заметно улыбается, наблюдая за Хичолем. — «Неужели он начинает открывать своё сердце для других, Отче?» — Хёкджэ очень радует это предположение, ведь тогда это означает, что Хичоль в скором времени сможет задуматься и о поиске своего человека. — «Возможно, это будет кто-то из его коллег…» — продолжает рассуждать священник, стараясь не думать о том, как что-то в его душе неприятно сжимается от мысли, что Хиним всё-таки покинет его, как и следовало поступить уже очень давно. — «Пусть он будет счастлив по милости Твоей, прошу Тебя», — молится Хёкджэ искренним порывом, старательно отводя взгляд от Хинима и начиная медленно высвобождать свою руку, что бывший падший ему не позволяет, сжимая пальцы ещё крепче, но не причиняя священнику никакого дискомфорта.       — Не сбегай, — хрипло просит мужчина, придвинувшись ближе и взволнованно дыша, внимательно наблюдая за тем, как Хёкджэ пытается неловко стушеваться. — Не сейчас. Дай мне сказать.       Хёкджэ не отвечает сразу, так как внутри него развернулось настоящее кровопролитное сражение: разумом он понимает, что выслушать Хинима будет самым правильным решением, так как бывшего падшего что-то гложет и, если он поделится этим со священником, то, возможно, мужчине станет легче. Но при этом какая-то часть души Хёкджэ неожиданно оказывает серьёзное сопротивление: он не хочет слушать, что скажет Хиним, потому что… — «Чего же я так боюсь, Отче?..»       — Я много думал о том, что происходило за всё это время, — тихо произносит Хиним, расценивая молчание Хёкджэ как небольшую победу — его выслушают, о чём мужчина и просил священника. — Ты, возможно, не поверишь мне, но ошибки нет. Ты дорог мне намного больше, чем друг, Хёкджэ. Думаю, я люблю тебя.       — Что?.. — Хёкджэ от неожиданности начинает задыхаться, не сразу вспомнив, как правильно дышать. — Может быть, в тебе говорит вера, ведь ты видел Господа и после этого твоё сознание могло…       — Да, во мне говорит вера, — почему-то очень строго отвечает бывший падший, шагнув ещё ближе и, оттого, что Хёкджэ тут же испуганно отступает назад, мужчина практически вжимает его в подоконник и свободной рукой касается другого плеча священника, отрезая ему путь к отступлению. — Ты знаешь, что я не католик, и всё равно им не стану. Это же знает и Бог, но он всё равно вернул меня сюда… к тебе, понимаешь? Это ты — мой человек, Хёкджэ.       — «Святая Мария, о чём он говорит?» — мысли священника лихорадочно мечутся, пока он продолжает молчать, поджимая свои губы и стараясь не выдавать своей паники. Мысль о том, что Ким Хичоль, столь особенный и прекрасный человек, может полюбить его, такого неловкого и унылого священника-одиночку, настолько страшит Хёкджэ, ровно насколько поражает и даже завораживает, какими-то потаёнными уголками его желаний. Но эти слова и эти чувства не должны быть обращены к нему, к священнику, который не может позволить себе влюбляться и заводить хоть какие-то отношения. — «А как же патриарх Чхве и… что же он делает?!»       — Во мне говорит вера, — твёрдо произносит Хиним, после чего Хёкджэ, застыв на месте от неожиданности, таращится на то, как мужчина, чуть помедлив, тихо опускается перед ним на колени и, так и не выпустив руку священника из своей, Хичоль притягивает её к себе и прижимается к ладони Хёкджэ своей щекой, прикрывая глаза. — Потому что ты — моя вера, Хёкджэ. Для меня на свете есть только один Бог — и это ты.       — Хиним, не говори так… — в ужасе шепчет священник, чувствуя, что слова застревают в горле, а рассуждать здраво становится всё труднее. — Поднимись, пожалуйста… Это же… это же богохульство, Хиним…       — Вовсе нет, — Хичоль вскидывает голову и открывает свои тёмные глаза, преданно глядя на мужчину снизу вверх. — Ты правда думаешь, что Бог не знает, о чём я думаю? Ты, который всегда так верил и славил его величие — ты думаешь, что ему скрыты мои чувства и желания? Он вернул меня сюда, прекрасно зная, что мои сердце и душа уже принадлежали тебе. Вот только я сам не понимал этого до конца. А он знал всё уже тогда, Хёкджэ. И вся эта кома… это было не только твоим испытанием веры, как ты думал. Это было необходимо для меня, чтобы я сам осознал, кто мне дороже всего на этом свете.       — Хиним… — Хёкджэ шёпотом повторяет имя бывшего падшего снова и снова, не зная, что ему следует ответить сейчас, поскольку правильные с точки зрения разума слова не подходят категорически, а послушаться сердца и быть полностью откровенным он тоже не может. — А как же… а как же патриарх Чхве, Хиним? У вас же были отношения, и вы…       Священника прерывает громогласный хохот: Хичоль выпускает его руку, быстро поднимаясь с пола, но делает это только для того, чтобы, не обращая внимания на вялое сопротивление Хёкджэ, со смехом обнять его и крепко прижать к своей груди, мягко поглаживая его по спине.       — Поверить не могу, — смеётся Хиним, опустив голову и уткнувшись носом в макушку притихшего священника, который окончательно перестаёт понимать и происходящее, и причину такого веселья бывшего падшего в момент его признаний. — А я боялся, что ты сразу пошлёшь меня нахрен, так как ничего, кроме вселенской любви, ко мне не испытываешь. А ты о Шивоне спрашиваешь. Так ты ревнуешь, правда?       — Хиним… — Хёкджэ жмурится, переставая изворачиваться в руках Хичоля, и тихо вздыхает, нерешительно хватаясь пальцами за низ футболки бывшего падшего. — Я же спрашиваю тебя о серьёзных вещах… Ты же ещё что-то испытываешь к нему?       — Не думаю, — мужчине приходится перестать смеяться, так как по тону голоса священника было очевидно, что тот не шутит. — Я правда ненавидел его долгое время. Возможно, я и продолжал его любить какое-то время. Но сейчас я понимаю, когда все воспоминания о нашей с ним связи тут же улетучились из моего разума. С тех пор единственное, что я испытывал при мысли о нём — это ужас и страх, пока не предстал перед Богом.       — И… когда же? — тихо спрашивает священник, прижимаясь щекой к груди бывшего падшего, чтобы слышать, как бьётся его сердце, ровно и гулко, что невероятно успокаивает, особенно в такой момент. — И что ты думаешь о нём сейчас?       — Сейчас я вообще о нём не думаю, — вздыхает Хиним, медленно поглаживая Хёкджэ по спине через его домашний свитер. — Тех идиотов я простил, правда. А он… я стараюсь о нём не вспоминать. Пусть живёт своей жизнью, но подальше от тебя.       — И всё-таки… — Хёкджэ с нажимом повторяет свой вопрос, приподнимая голову и чуть отстраняясь, чтобы посмотреть в тёмные глаза бывшего падшего, такие завораживающие и глубокие, пронзительные и по-особенному родные. — Когда ты понял, что больше ничего к нему не испытываешь?       — Когда он вломился сюда, — нехотя признаётся Хиним, однако взгляда так и не отводит. — Наверное, позволь ты мне придушить его, вся та влюблённость и привязанность к нему окончательно превратились бы в съедающую меня желчь. Но ты и твоё милосердное сердце… Ты встал передо мной на колени, так умолял пощадить его… я долго не мог понять, почему ты заступился за него, причинившего мне и ребятам столько боли… А теперь — понимаю. Ты тогда поступил правильно, Хёкджэ. Бог не простил бы мне этого, даже несмотря на то, как Шивон с нами поступил. Каяться я ни перед кем другим, кроме как перед тобой, так и не научился. Но ты мне не ответил. Ты же… ты неспроста упомянул Шивона. Ты же любишь меня, правда? Ведь любишь, Хёкджэ?..       — Я… — священник попросту не знает, как ему будет лучше всего поступить в этой ситуации. Слова Хичоля немного успокоили его — часть груза с души Хёкджэ как будто спала после того, как Хиним признался, что уже давно ничего не испытывает к Шивону, но вопросов у него меньше не становится. — «Как мне быть, Отец Небесный?..» — мужчина испуганно взывает к Богу, надеясь, что даже невзирая на его ошибки и греховные мысли, Господь подскажет ему, как будет лучше всего поступить в этой ситуации. — «Я не могу оттолкнуть его, но и сказать правду тоже не могу…»       — Ты не отрицаешь, — выражение лица Хичоля становится всё более радостным, практически излучающем надежду, пока он оглядывает священника. — Значит, я всё правильно понял. Ты действительно любишь меня…       — Хиним, пожалуйста, не надо, — тихо просит Хёкджэ, отводя взгляд и еле слышно вздыхая. — Я.. Я не могу… У нас же целибат… Я не могу дать тебе то, чего ты желаешь, так что… давай не будем об этом.       — Я знаю, — улыбка Хинима немного тускнеет, но он понимающе кивает и снова крепче прижимает к себе священника, медленно поглаживая его по волосам. — Поверь, в этот раз я больше обдумал этот вопрос, и… Мне это не важно, правда. Главное, что ты тоже что-то испытываешь ко мне, и что ты заслуживаешь счастья, для которого я сделаю всё, что угодно. О большем я и мечтать не смел.       — Но сможешь ли ты так жить? — несмело вопрошает священник, с силой сжимая пальцы на футболке Хичоля и надеясь, что своим беспокойством он не обидит бывшего падшего и не скажет ничего такого, что расстроит Хинима. — Знать, что я не смогу ответить тебе взаимностью…       — Я и не прошу тебя отвечать на мои чувства, — Хичоль мягко перебивает его, приподнимая голову Хёкджэ за подбородок своими длинными пальцами. — Я же всё понимаю. В этот раз я буду умнее и не позволю тебе пасть из-за этих чувств. Только не гони меня, Хёкджэ. Это единственное, что я хочу попросить у тебя. Я сумею с этим справиться, и буду счастлив, просто заботясь о тебе и поддерживая тебя. Только не говори больше о том, что я должен жить отдельной жизнью и искать своего человека. Я уже нашёл его, такого неловкого и которого легко вогнать в краску, но при этом такого честного, сопереживающего и очень красивого. Я нашёл тебя, Хёкджэ.       И после этих слов Хёкджэ окончательно убедился в одном — больше он не сможет сказать Хичолю: «Живи своей жизнью». Да, влюбиться в Хинима, такого прекрасного и искреннего — это грех для священника, но Хёкджэ был и остаётся всего лишь человеком. Человеком, который даже невзирая на запрет, хочет любить — и быть любимым. Но из-за этого священника начинает волновать самый важный вопрос:       — «Тогда… что же я должен попросить у него, Отче?»