Сквозь тернии к звёздам

      За прошедший месяц изменилось немного, хотя, так можно сказать лишь оценивая ситуацию в масштабах вселенной, говоря же конкретно об одной семье, перемены в ней выглядели почти глобальными. Люк на этот раз похоже не блефовал в своём намерении изменить свою жизнь и начать жить правильно. Он жил отдельно и каждый день после работы неизменно возвращался домой, ни в каких пьянках и гулянках замечен больше не был, а свободное время проводил либо в тренировках, либо за полетами. Дома у него было чисто и ужин всегда готов, Асока, во всяком случае, когда к нему заходила, постоянно видела именно такую картину.       Жаль только Энакину это пока не довелось, он как и прежде не хотел общаться с сыном, стараясь даже лишний раз не упоминать его в разговорах с женой. Слишком свежи были его воспоминания о том, что он увидел тогда в комнате. Асока видела это и часто тосковала о прежних днях, когда семья была вся в сборе и жила здесь, и невольно ощущала себя виновницей этого развала. Конечно, то, что Люк в неё влюбился была вовсе не её вина, но от этих мыслей ей легче не становилось, лишь только наутро, когда муж уходил на работу, она приходила к Люку в его квартиру, посмотреть как он живет. Энакину она ничего не говорила о своих визитах, подозревая, что он будет им явно не рад.       Люк же принимал мачеху спокойно и подолгу рассказывал о своей работе и успехах в тренировках, а так же о многом другом, что касалось их общей жизни. Лишь только об отце не говорили, боялись тревожить такую же общую рану. И вот сегодня, вернувшись от него вечером, Асока поняла, что дальше так продолжаться не может, семья должна быть вместе и нет никакого поступка и происшествия, способных разрушить узы самой Силы — кровные узы.       — Энакин, — начала она за ужином, — Я должна тебе что-то сказать.       — Что случилось? Что-то с детьми? — мигом встревожился Скайуокер, привстав с места и положив ладонь поверх руки Асоки.       — Отчасти ты прав, — ответила тогрута, не отнимая руки, — Вот только не о тех, которых мы ждёт, а про тех, что уже давно есть у нас. Про одного из них.       — Так, если речь пойдёт про Люка, то я ничего не хочу слышать, — поспешно сказал Энакин и даже начал вставать со стула, — Спасибо, дорогая, ужин был очень вкусный, я пошёл!       И действительно поднялся из-за стола, но Асока остановила его, взяв за руку:       — Постой, нельзя же вечно бегать от этого разговора, когда-нибудь следовало обсудить это, пускай это будет сейчас.       Энакин хотел было возразить, но наткнувшись на отчаянное выражение в глазах тогруты, нехотя уступил и вернулся за стол, но сел не на прежнее место, а с ней рядом.       — Что он опять натворил? Снова пришёл сюда и приставал? Если да, то я ему быстро протез начищу, — допытывался Энакин, не совсем понимая, что именно хочет ему сказать жена.       — Нет, ничего подобного, — успокоила его женщина, — Я просто подумала о том, что важнее всего для каждого человека, ты сам не раз это прежде упоминал. Помнишь? Важнее всего то, чтобы близкие и родные люди всегда были рядом с тобой.       — А как быть, если близкие сами ведут себя так, что тебе не хочется иметь с ними ничего общего, — возразил Энакин, начиная понимать к чему клонит жена.       — Да, я согласна, иной раз всем нам свойственно ошибаться и вести себя так, как обычно нам не свойственно, однако, стоит только нависнуть какой-то опасности над нашими близкими, как мы уже готовы обо всем забыть, вспомнив лишь то, как сильно мы их любим, — произнесла она прочувствовано и отвернулась, давая Энакину возможность осмыслить услышанное и только спустя пару минут сказала самое главное, — Вспомни, как ты держал сына на руках, как засыпал с ним рядом, когда он плакал ночью, а как кормил из бутылочки... А потом представь на минуту, что Люка больше нет.       Эти последние слова Асока произнесла с немного другой интонацией и они на время повисли над притихшей кухней.       — Я подумаю, — уронил тяжёлые капли родник супружеской беседы, — Больше я ничего пока не могу сказать.       Асока удовлетворенно кивнула и вновь отвернулась к окну. Она очень хотела улыбнулся, ликуя от одержанной победы, но не дала всё же воли этой невинной радости. Выиграна не война, а только одно сражение. Впереди ещё был разговор с Люком, более тяжёлый, чем с его отцом. И на следующий день женщина отправилась в соседний район, где её пасынок снимал квартиру. Люк был уже дома, ведь сегодня, в последний день рабочей недели, день был коротким. Он как и всегда обрадовался появлению тогруты и мигом повёл её на кухню, пить чай. Асока согласилась и когда они сели напротив, отпив из чашки, начала нелёгкую для обоих беседу:       — Люк, я понимаю то, что ты сейчас чувствуешь и поверь, нам с отцом ненамного легче.       — Что именно ты понимаешь? Или ты тоже любила безответно? Никогда не поверю, — мигом ощетинился Люк в ожидании очередной нотации.       Однако, её не последовало.       — Я не об этом, я про то, что не всегда любовь бывает именно такой, как выглядит на первый взгляд. Вот, скажи мне, что ты испытываешь, думая, что любишь меня? — спросила она и посмотрела на него, ожидая ответа.       Люк размышлял долго и ответил, стараясь быть честным, прежде всего, с самим собой:       — Когда я тебя вижу, мне хочется петь от счастья, словно ощущаю себя живым, что сердце у меня бьется. Когда ты рядом, мне хорошо и кажется, что ничего больше не нужно.       Асока внимательно следила за его выражением лица, вслушивалась в интонации, улавливая малейшие колебания Силы вокруг него. Она тоже задумалась над его словами, пытаясь найти разумное объяснение чувствам Люка к ней и наконец, вспомнив, как он с сестрой жил первый свой месяц, сумела, казалось, понять их сложную природу:       — Видишь ли, Люк, — начала Асока, с большой осторожностью подбирая слова, — Вы с Леей очень рано остались без матери, не знали её любви, тепла, не слышали её голоса. Поэтому невольно ощущали себя покинутыми и даже обиженными на неё за то, что она вас бросила. Да, не удивляйся, это так. И вот поэтому, когда в вашей жизни появилась я и постаралась заменить вам её, вы откликнулись на мою любовь, однако, продолжили обижаться на свою родную мать, за то, что это не она рядом с вами. А так же, ты явно протестуешь против этой замены и потому убедил себя, что любишь меня как женщину, а вовсе не как мать.       Люк сперва хотел возразить, но всё-таки решил прежде подумать, вдруг Асока говорит правду? Разум говорил, что да, возможно, но сердце...Что же оно говорило наперекор?       — Я сам не знаю, как это началось, наверное, примерно с тех пор, как я узнал, что ты мне не родная, — сказал он с сомнением, стараясь убедить в своей правоте прежде всего самого себя, — Я не перестал тебя любить, нет, просто однажды задумался, что раз мы не родственники, то наши отношения вполне могли бы быть и другими, чем сейчас. Задумался однажды и уже не мог избавиться от этой мысли. Она просто стала моей навязчивой идеей.       Эти слова, казалось, вполне подходили на роль реальной причины поведения Люка, по крайней мере Асока, услышав их, заметно приободрилась и поняла, как надо действовать:       — Я, кажется, знаю в чем тогда дело, — сказала женщина наконец, — Оно опять же в отсутствии родной матери. Именно поэтому тебя непроизвольно тянет к женщинам постарше, подсознание стремится восполнить этот недостаток.       — Не со всеми, а только с тобой, я не вижу никого другого, — всё ещё пытался возражать Люк, но уже не так активно.       — Это из-за того, что ты знаешь меня с детства и никаких женщин, кроме меня и сестры не видел, — нашла и на это ответ Асока, — Вот если бы ты видел их больше, то и мнение твоё станет несколько иным, а я же навсегда останусь твоей матерью, большего не будет, постарайся это принять.       — Это будет очень непросто, — произнёс Люк с большой долей сомнения, — Надеюсь психолог сказал правду, иначе я просто не смогу жить дальше и не сойти с ума.       — Не волнуйся, Люк, мы поможем тебе, — ответила Асока и улыбнувшись встала, чтобы поставить чашку в раковину.       — Спасибо тебе... Мама, — сказал Люк, поднимаясь навстречу и тоже попробовал улыбнулся, но попытка не успела свершится, ещё в пути сменившись на выражение тревоги и беспокойства, едва юноша услышал негромкий стон возле раковины.       Асока стояла рядом с ней и одной рукой держась за неё, другую прижала к животу и болезненно закусив губу, время от времени вздрагивала.       — Что случилось? Тебе нехорошо? — поинтересовался пасынок, вмиг оказываясь с ней рядом и подхватывая за талию, чтобы не упала.       — Дети... — прошептала она и снова дёрнулась как от невидимого толчка, — Они там... Пинаются... Толкают... Больно...       С последним словом у женщины вырвался глухой стон и нервные пальцы до боли сдавили запястье Люка. Лицо тогруты стало синевато-серым, а в глазах появились слезы.       — Люк, — просила она в перерывах между приступами острой боли, — Помоги, у меня, кажется, началось...       Эта фраза заставила юношу серьёзно заволноваться и почувствовать себя почти беспомощным. Впервые он оказался в такой ситуации — один с беременной женщиной с начавшимися у неё схватками. Было отчего потерять голову. А уж когда после попытки сделать шаг в сторону комнаты, Асока снова вскрикнула и под её ногами вмиг растеклась огромная прозрачная лужа, он и вовсе пожалел, что не может прямо сейчас слиться с Силой. Но когда тогрута, словно подкошенная, рухнула прямо на него, словно пришёл в себя и резко вспомнил, что надо делать, то, что рассказала ему сестра, вспоминая о собственных родах.       — Успокойся, Асока, я с тобой, сейчас отвезу тебя в больницу, главное — спокойствие, — твёрдо произнёс Люк, помогая ей спуститься по лестнице и уложив на заднее сиденье спидера, связался с лечащим врачом Асоки, предупредив о начавшихся родах.       Тогрута всю дорогу тихо стонала и просила помочь ей. Врач встретил их на стоянке и с помощью Люка переместив женщину на каталку, немедленно повёз в операционную. Вряд ли она сможет родить сама, скорее всего потребуется кесарево. Люка оставили в коридоре, где он тут же вынул комлинк и набрал нужный контакт:       — Папа! Скорее приезжай в роддом! Асока рожает!       — Считай, что я уже там! — крикнул Энакин и отключился, не поняв даже кто звонит.       Роды как и ожидалось были тяжёлые, дети выходили то неохотно, то наоборот, шли одновременно по несколько. Пришлось делать разрез и вынимать особенно нетерпеливых. Люк и вбежавший вскоре в коридор Энакин, сидели возле операционной, со страхом вслушиваясь в каждый доносившийся оттуда болезненный крик. Он острейшим лезвием полоснул сердца обоих и чтобы хоть как-то усмирить ужасный страх, отец и сын крепко обнялись и едва сдерживали слезы. Вражда была забыта, отступив перед более серьёзной опасностью — смертью, которая уже опять наточила когти и с вожделением оскалила противные желтые зубы уродливой морды. Её никто не любил и она тоже не испытывала тёплых чувств ни к кому, даже её родная мать — Великая Сила, и та старалась как можно меньше видеть нелюбимую дочь. Вся отрада её была в созерцании своей власти над ничтожеством человеческой жизни и сейчас она снова надеялась насладится им.       Пока всё шло по её плану — показатели жизни Асоки скакали от нормы к низу, чаще склоняясь к нему, вот уже два раза врач вызывал в соседний кабинет то Энакина, то Люка, чтобы взять у них кровь для вливания. Хан и Лея, пришедшие тоже сюда вместе с Беном, боялись поднять глаза друг на друга, чтобы не видеть там то, что и так напрашивалось в мысли — безнадежность.       Не меньше десяти часов из операционной никто не выходил, лишь только иногда сменялись медсестры. Только ближе к утру из палаты вывезли большую длинную металлическую телегу, где в ряд лежали шесть туго спелёнутых свёртков. Едва не стукнувшись головами, все четверо подскочили к тележке, не замечая боли в затёкших ногах. Это оказались тогруты — маленькие и оранжевые, они смотрели на них своими прозрачно-голубыми глазами и пытались улыбнулся.       — Ам, ай, агу, — пищали они неосознанно, как бы приветствуя брата с сестрой, отца и племянника, бывшего старше их почти на год. Три мальчика и три девочки. Радость родителей и горькая ненависть смерти.       — Как??? — стонала она, вырывая на себе остатки волос, — Как эти выползни посмели жить? Ненавижу!!! — кричала она, лопаясь от злости.       — Отойди, ты закрываешь детям солнечный свет, — услышала она нежный голос своей родной сестры, ненавистной ей более, чем другие.       И имя ей было Жизнь.       — Ну если не на детях, то уж на матери я точно оторвусь, — пообещала Смерть, вставая в изголовье операционного стола и уже начав дышать на тогруту своим смертноносным дыханием и с удовольствиям слыша тревожный писк медицинских приборов.       — Никогда! — спокойно ответила Жизнь и встала между ними, принимая на себя смертельный удар, не способный причинить ей вред, — Я не позволю больше страдать этой семье. Только не им.       Она ещё долго стояла возле Асоки, защищая её от духа смерти. Смерть не нашлась с ответом, предпочтя исчезнуть, обещая потом вернуться.       А утром была большая радость — Асока пришла в себя и уже покормила малышей, лежащих рядом в колыбельках. Падме, Лиз и Эстелла лежали справа от кровати, а Сержио, Лакс и Эни-младший — слева. Они только, что поели и снова заснули и не проснулись даже когда к Асоке пришли дорогие посетители. Она очень обрадовалась им всем, особенно приятно было то, что Люк и Энакин помирились, а так же и Хан с Леей выглядели счастливыми их общим семейным счастьем.       — Я так рад, Асока, что всё это наконец закончилось и ты в безопасности вместе с нашими детьми, они так похожи на тебя, — с нежностью сказал Энакин, целуя жену.       — Нет, они такие же как и ты, я так же сильно люблю их всех, — улыбнулась Асока, беря его за руку.       — Асока, никогда не думала, что у нас будет столько братьев и сестёр, — сказал Люк, поправив пелёнку у одного из своих братишек.       — Смотрю на них и тоже маленького хочется, — сказала Лея, невинным голосом, но Хан услышал и испуганно замахал руками, прячась за Люка.       — И правильно боится, — нагнувшись к Асоке, сдал он сестру, — Она уже беременна и кажется даже двойней.       — Серьёзно? — не сразу поверила Асока, — Может быть нам свой детсад открыть, имени ЭнСкая?       — Уж лучше тогда имени Прародителя Соло, — очнулся Хан и включился в беседу, — А то я скоро повешусь на пеленках. Шучу, всё Лея, открываю свой бизнес, трое детей — это серьёзно!       — Куда уж там, — рассмеялся и Люк, — Учись быть многодетным папашей.       И высказавшись, отвернулся к окну, где пышным цветом цвели деревья больничного сада, только они одни пока ещё знали его мысли и верили, что когда-нибудь он всё же добьётся своей цели и любовь всей его жизни будет принадлежать только ему. И он подождёт. Столько, сколько понадобится. Время иногда работает на благо людей.