Глава 17. Грехи во имя любви, Часть 2
25 февраля 2019 г., 20:35
Асока провела в больнице почти неделю и как только врачи убедились, что с ней и детьми всё в порядке, тогруту выписали домой. Люк после этого случая заметно притих и больше не пытался заговаривать с Асокой о чувствах. Да и она тоже не поднимала в разговоре с ним эту щекотливую тему. Это было бы проблематично, если б Асока сказала мужу почему именно произошло её падение с кресла, но женщина решила не портить жизнь пасынку и соврала, что упала сама, случайно. Люк видел это и с благодарностью посмотрел на тогруту, а вскоре и вовсе почти перестал бывать дома, приходя туда лишь ночевать.
Юноша стал почти всё своё время посвящать работе, чтобы заработать побольше денег и жить отдельно от родителей. Отцу он объяснил это тем, что скоро Асока родит шестерых детей и им всем попросту станет тесно в их трёхкомнатной. Энакин отнёсся к этому с большим уважением и старался помогать сыну, как мог, Асока тоже старалась лишний раз подчеркнуть свою радость от исправления приёмного сына. Но оба родителя, как и все другие лица в подобном статусе, были в этом смысле немного наивны и в глубине души всегда были уверены, что на самом деле их дети самые лучшие, что бы они не творили сейчас. И потому они даже не усомнились в том, что в этот раз Люк и правда взялся за ум и больше уже не будет творить тех безумств, что раньше. Он и правда не собирался это делать и первое время честно пытался вести себя так как до момента обнаружения своих чувств, но те не уступали и с каждым днём всё сильнее кружили голову юноше. Ведь, как известно, чем сильнее пытаешься сжать пружину, тем сильнее она выстрелит вверх, когда её перестанут держать.
И скоро Люку стало всё более трудно сдерживать себя и рвавшиеся наружу чувства, даже то, что он старался поменьше сталкиваться с Асокой помогало мало. Дошло даже до нелепости — он перестал выходить из комнаты и ужинал поздно вечером, когда все уйдут спать. А когда один раз, желая похвалить пасынка за успешно выполненную работу, тогрута ласково погладила его по голове, Люк дёрнулся, будто ошпаренный и бросился в ванную, при этом нелепо согнувшись вперёд и странно виляя бёдрами. И вышел оттуда только через полчаса, мокрым и тяжело дыша.
После этого случая Люк уже даже и близко к Асоке не подходил. Но однажды, вернувшись с работы раньше обычного, обнаружил тогруту дома. Причём, одну, Лея уже вернулась к мужу, а Энакин пока ещё находился в своей мастерской. Она, ничего не подозревая о его мыслях, приветливо улыбнулась юноше и сказала, что обед готов, и он может идти к столу. Реакцией же Люка оказался прилив бурного раздражения, вызванного тем, что от одной только этой улыбки все все старательно созданные убеждения вот-вот полетят к хаттам. От одной только улыбки и ласкового взгляда.
— Да ничего мне не хочется, нас и в столовой кормят неплохо, — ответил он, сдерживаясь из последних сил, но всё равно получилось грубо, — И почему ты дома? Я был уверен, что ты с Леей вместе гуляешь.
— Просто сегодня она улетела на Альдераан, на заседание сената, а одна я идти побоялась, вдруг мне станет нехорошо, да и тяжеловато без кресла, — неизвестно зачем стала оправдываться Асока, словно это она, а не Люк была ребёнком, пришедшим в дом, принадлежащий родителям.
Но женщина осознала это уже потом, когда юноша, окинув её раздражённым взглядом, спешно скрылся в своей комнате, не забыв хорошенько хлопнуть дверью. Асока бросилась было следом, чтобы отчитать сорванца, но передумала, поняв, что и правда чувствует себя неважно. Голова начала кружиться, а малыши снова затеяли возню друг с другом. И с большим трудом, держась рукой за поясницу, тогрута прошла в комнату и легла на кровать, прикрывая глаза. Однако, не успела она задремать, как вдруг по её монтраллам ударили жесткие музыкальные биты, несущиеся из соседней комнаты, и казалось заполнили собой всё пространство их немаленькой квартиры. Асока глухо застонала и закусила губу, а потом и вовсе накрыла голову подушкой, но ничего не помогало, эта ужасная музыка была повсюду и проникала везде, даже туда, где не видел глаз. Потерпев ещё несколько минут, но так и не дождавшись перемены, женщина медленно стала и решительно подошла к двери комнаты сына, распахивая её.
— А ну быстро выключи музыку, неужели ты не понимаешь, что мне нехорошо? — не сдержавшись, прикрикнула она на Люка.
Тот привычно ощетинился и сделав шаг вперёд выдал до боли знакомое:
— Слушай, хватит уже ко мне вязаться, а! Кто ты вообще такая есть, чтобы мне указывать? Ты ведь даже не моя мать!
Асоке казалось, что этот вопрос они давно закрыли и больше никогда к нему не вернутся. Но видимо Люк думал иначе, потому, что опять продолжил давить на больную мозоль. Тогрута так же не пожелала больше оставаться в долгу и набрав в грудь побольше воздуха, ответила, глядя прямо в глаза приёмного сына:
— Вообще-то, мой дорогой, нравится тебе это или нет, но вас с сестрой почти с рождения воспитывала я, и как считает ваш отец, справилась с этим весьма неплохо, я искренне сожалею, что вашей родной матери больше нет и была бы искренне рада, будь она жива, но раз уж так вышло и другой матери, кроме меня у вас сейчас нет, то изволь относится ко мне как подобает, я думаю, я достойна хотя бы капли твоей признательности за это.
Люк слушал её молча, но с каждым словом Асоки его лицо становилось всё краснее и улыбка непонятного злорадства растягивала его всё больше. А в глазах появились жёсткое и в то же время отчаянное выражение человека, которому уже нечего было терять в этой жизни и потому он готов биться за своё до последней капли крови. Притом, своей или врага, не так уж важно. И стоило женщине замолчать, как юноша, рывком придвинувшись к ней совсем близко, горячо выпалил ей прямо в лицо, обжигая его своим страстным дыханием:
— Значит, ты говоришь, что ты моя мать, да? Утверждаешь, что именно ты дала мне жизнь в этом мире! Ну тогда ответь-ка мне на один вопрос: если ты и вправду моя мать, то почему же я так сильно, просто до ужаса, мечтаю оказаться с тобой в постели, целовать тебя, касаться, заниматься с тобой любовью? Скажи, разве к матери можно такое испытывать?
— Но, Люк... Неужели ты правда так думаешь? — беспомощным хрипом вырвалось из сдавленного шоком горла тогруты, — Я не знала... Но... Почему...
— А потому, — продолжил Люк, не замечая и не желая замечать её реакцию, — Что я тебя люблю, уже давно и очень сильно, Асока, поверь мне, я не такой, как мой отец, я лучше, я молод, здоров, я перспективен. Я буду всегда с тобой, я на всё пойду ради тебя. Уходи же от него и будь со мной, всегда, всю нашу жизнь, будем вместе с тобой. Иди же ко мне, не бойся, ты будешь счастлива. Со мной, с детьми, я буду с тобой, любимая...
Асока стояла, не в силах ничего сказать, поток горячей страсти, вылившийся на неё безо всякой подготовки просто оглушил и ослепил. Она понимала, что молчать нельзя, что надо непременно отреагировать и хоть что-то ему ответить. Ответить так, чтобы он раз и навсегда выбросил из головы все глупые иллюзии относительно их будущего. Иллюзий, потому, что реальной надежды у Люка нет. Но как назло, горло сдавило жестким спазмом, а губы словно склеили, а мысли разбегались в стороны при малейшей попытке собрать их в слова. Впрочем, Люку её реакция кажется была не нужна, не словесная, не какая-либо другая. Он увидел только одно — то, что она стоит и не двигается и не приминул этим воспользоваться.
Юноша обхватил её одной рукой за талию, а второй начал торопливо, дрожащими пальцами, расстегивать халат мачехи, губы с той же поспешностью стали блуждать по лицу тогруты, ища её уста. Асока вырывалась и пыталась ударить его рукой или ногой, но огромный живот делал её попытки воспротивиться просто до жалости смешными. В итоге, перевес пока оставался на стороне здорового сильного юноши. Его руки до боли сжимали ей запястья и вовсю шарили под халатом, грязно ощупывая грудь, а губы нашли свою цель и впились в неё, проникая в ротовую полость горячим настойчивым языком. Асоке было больно и противно до одурения и, задыхаясь от языка во рту, она, собрав остатки сил и превозмогая начавшуюся от этого внизу живота тянущую боль, резко толкнула пасынка в грудь освободившейся на секунду рукой.
Люк слегка отодвинулся, но лишь только затем, чтобы опять потянуть её на себя и уронив на свою кровать, упасть на неё сверху, бесстыдно залезая рукой ей в трусики и терзая распухшие губы своими. Асока уже отчаялась вырваться, силы заканчивались, а боль становилась сильнее, но Люку, казалось, было наплевать на её реакцию, и юноша неустанно продолжил доказывать, что он и есть именно тот, кто ей нужен, что только с ним ей будет действительно хорошо. Он уже почти расстегнул её халат и готовился уже сорвать трусики, как дверь внезапно открылась, впуская вовнутрь нежданного гостя, впавшего в дикую ярость от увиденного.
Энакин возвращался домой после тяжёлого рабочего дня, а на выходе из мастерской его ждал неожиданный сюрприз — Лея вернулась с Альдераана и изъявила желание отметить удачные переговоры с родными. Энакин обрадовался, и оба отправились в супермаркет, купить продуктов и вот сейчас, нагружённые сумками, они вошли в квартиру и сквозь тишину внезапно услышали сдавленные крики и какую-то возню из комнаты Люка. Седьмым чувством, а может и давней Силовой связью заподозрив неладное, Энакин бросился туда, Лея — за ним. И прибыла как раз к жуткому зрелищу — отец грубо схватил Люка за ворот рубашки и отшвырнул так, что тот ударился о стену.
— Как ты смеешь, щенок? — выкрикнул он яростно, — По какому праву ты позволяешь себе такое? Да как только у тебя совести хватило!
Люк, вместо того, чтобы начать извинятся и оправдываться, внезапно выпрямился и подскочив к отцу, ответил ему сильным ударом кулака в скулу.
— А по такому, что я её люблю, — заявил юноша твёрдо, прежде, чем в его лицо полетел другой кулак, механический, разбивая в кровь верхнюю губу.
— Закрой рот, ублюдок и немедленно убирайся из моего дома! — прорычал Энакин, готовясь нанести новый удар, но Люк опередил отца, ударяя его ребром ладони по животу.
— И не подумаю! А если и уйду, то только с ней, с моей любимой женщиной, ведь я не ты, старый беспомощный импотент, который не в состоянии доставить ей удовольствие, я это совсем другое, я... — Люк не договорил, ибо внушительный удар поддых сбил его с ног и заставил упасть, а ещё через секунду в ребра ударился тяжёлый ботинок.
— Заткнись немедленно, урод! — хрипел от злости старший Скайуокер и, взяв сына за волосы, от души приложил его лбом об кровать, — Заткнись и убирайся отсюда! Лея! Собери его жалкие манатки и вышвырни с балкона, этот придурок тут больше не живет!
Но Лея не шевельнулась, она, едва появившись в комнате, сразу же бросилась к рыдающей от боли и унижения Асоке, лежавшей на кровати, лицом вниз. Она гладила женщину по плечу и пыталась успокоить. Тогрута приподнялась и уткнулась в грудь падчерицы, Лея обняла её и вдруг услышала, что она стонет и словно вся напрягалась под её руками.
— Лея, мне плохо, больно, очень сильно, помоги мне, — простонала Асока, чуть поднимая голову.
Девушка отреагировала быстро и, встав с дивана, дернула за руку отца:
— Скорее сюда, Асоке плохо, я вызываю врача.
Энакин словно очнулся и последний раз пнув ставшего ему враз отвратительным сына, подошёл наконец к жене. Она уже вовсю металась по кровати, кусая губы и сжимая руками покрывало. Скорая приехала быстро и все трое залезли вовнутрь, переживая за тогруту и детей. На этот раз эмоциональный срыв не повлёк за собой существенной угрозы, однако, кровотечение всё же возникло, и чтобы остановить его потребовалось вмешательство хирургов.
Члены семьи Асоки остались в коридоре. Энакин и Люк первое время не говорили, сидели каждый в своём углу и лишь только бросали друг на друга злобные взгляды, полные ненависти. Потом, будучи старше и умнее и очевидно решив, что надо с этим разобраться, Энакин подошёл к сыну и первым заговорил:
— Люк, давай поговорим откровенно, скажи, почему ты так поступил? Что толкнуло тебя на такой ужасный поступок?
Юноша сопротивлялся недолго, пережитое волнение заставило стать более откровенным. И потом, нельзя же вечно носить всё в себе, нужно когда-нибудь облегчить душу:
— Я люблю её, папа. Это случилось независимо от моей воли, я понял это и с тех пор мне нет покоя. Мне тяжело видеть её и знать, что мы никогда не будем вместе, это ужасная мука, и как я не пытался подавить своё чувство, оно становилось лишь сильнее.
— И всё равно то, что ты сегодня сделал не оправдать никакими чувствами. Я пойму Асоку, если она не захочет с тобой больше общаться. Ведь я уже этого не хочу, — сказал Энакин, не глядя на сына.
— Не волнуйтесь, я и сам не останусь с вами, сегодня же соберу вещи и съеду, я уже нашёл съёмную жилплощадь, — ответил Люк, так же не поднимая глаз.
Им было тяжело видеть и чувствовать друг друга, оба знали, что ещё нескоро посмотрят друг другу в глаза и не увидят там отвращения и страха. Очень нескоро. Одно только обстоятельство ненадолго примирило мужчин — состояние Асоки удалось стабилизировать, беременность сохранили и опасности больше нет. Однако, в этот же вечер Люк покинул семейное жилище, решив никогда больше сюда не возвращаться, дабы не видеть семейное счастье отца и не переживать о невозможности собственного. Ведь если он не будет видеть Асоку, то и чувства к ней тоже остынут со временем. Возможно, или напротив, окрепнут. Как знать, как знать...
