Перерождение

      Прошла неделя. Месяц. Второй. Третий. К концу подходил четвёртый. Улькиорра по-прежнему сторонился людей, предпочитая одиночество. Он никого не подпускал в свою тишину, а если и подпускал, то медленно и с опаской. За женщиной он наблюдал каждый день, анализируя её и учась человеческим повадкам. А она ждала и ждала, когда Улькиорра ей откроется. Неужели он не может довериться ей даже после того происшествия в кафе? Как бы женщина не старалась делать вид, что всё в порядке, что осталось потерпеть совсем чуть-чуть, надежда её угасала.       Орихиме взяла привычку пить из его немытой кружки, пока тот не видел, представляя, как он касался её губами. Она закрывала рот руками, чтобы не заорать от пронзающей тело боли, когда обрабатывала раны, полученные при том крушении, дабы Улькиорра не услышал и не стал винить себя. Она готовила ему, но тот почему-то был недоволен, умалчивая о том, что она готовит отвратительно, но всё равно поедая угощения, а после и сам перенял на себя обязанности по дому. Она помогала ему с домашней работой, но вскоре он сам стал проверять и исправлять ошибки в её тетрадях. Она обучала человеческим навыкам и повадкам, ухаживала, когда тот был болен, залатала все раны после его «спектакля», а он, хоть и принимал её помощь, явно оставался недовольным, затянувшимся небрежным зевком реагируя на все её слова заботы и обеспокоенности. За что получил прозвище «сумасшедшего» от Гриммджо, потому что ни он, ни другие никак не могли понять, чем руководствовался Шиффер, когда чуть было не пустил себе серо в голову.       И несмотря на все её усилия и старания, Улькиорра не подпускал Орихиме близко к себе. Он оставался колючим, но при этом теплым, как вязаный свитер, одновременно согревая и причиняя боль. Когда Шиффер за полночь возвращался домой, Орихиме дожидалась его, как верная жена ждала мужа с поле боя, и снимала с его плеч куртку, целуя в лоб, дабы тот знал, что всё не зазря, что она — его победа, не завоёванная до конца, но покоренная полностью. Не понятно было, стали они встречаться или нет, но всем товарищам они казались идеальной парой со своими причудами. А как иначе, они жили вместе, вместе куда-то ходили, договаривали друг за друга предложения, подходили друг другу как инь и ян. Иногда Улькиорра забывался и подпускал Иноуэ ближе, но, опомнившись, вновь отталкивал, до конца не доверяя, зная, что она что-то утаивает от него.       Как-то раз Улькиорра вместе с Женщиной пришел на праздник по поводу помолвки Гина и Рангику. Там его наглым образом опоил Гриммджо, устроив соревнование по выпивке. Оба напились до белого каления, и Орихиме, и Нелл пришли на подмогу своим кавалерам, пытаясь их разнять. В тот-то момент Рангику и выпалила, что её никому не перепить и что теперь в их дружеской компании прибыло ещё две новых парочки с криками «Горько!». Гриммджо сразу со всей страстью поцеловал Нелл, от чего та отвесила ему сильную оплеуху, а Улькиорра… Он не собирался целовать Орихиме, но поддался крикам «болельщиков» и алкогольному опьянению и, то ли от неумения, то ли от желания, укусил Женщину за нижнюю губу, из которой потекла вниз капля крови, попутно назвав Орихиме своей девушкой, но Улькиорра не удержался и повалился вниз на пол. С того момента и стали называть странной парочкой. Но на следующий день, протрезвев, Шиффер сделал вид, что ничего такого он не делал. И сказал, чтобы Орихиме тоже не придавала подобным его поступкам впредь никакого значения, ибо он был пьян и никак не хотел целовать Орихиме, а тем более кусать, что очень раздосадовало девушку. Она уже успела нафантазировать, что теперь их отношения изменятся, но ни тут то было. Иноуэ поняла, что дальнейшие их отношения с мёртвой точки поможет продвинуть алкоголь и всячески пыталась напоить Улькиорру, водя на вечеринки к друзьям. Но он усвоил урок и более не пил, даже очередной спор с Гриммджо не подтолкнул к алкоголю.       В один день, когда Улькиорра и Орихиме возвращались домой со школы, посреди ясного неба пошёл дождь. Шиффер снял свою рубашку и накинул на Женщину, чтобы та не заболела. Орихиме оценила этот жест и загорелась надеждой. Но она быстро потухла, когда девушка, споткнувшись и упав в лужу, протянула руку Улькиорре за помощью, на что тот демонстративно отвернулся и ушёл, оставив её. Домой ей пришлось добираться в одиночестве, анализируя поступок Улькиорры и вынашивая дальнейшие свои действия. Возвратясь в их квартиру, Шиффер уже был дома, усевшись за книгой. Он и ухом не повёл на Орихиме, стоявшую в проёме, с которой стекала вода, презрительно на него смотрящую.       — Ты бросил меня под дождем! Посмотри, я до нитки промокла! — пыталась обратить на себя внимание читающего. Но Улькиорра не перевел взгляда с книги.       — Сама виновата, нечего было падать, — отсчитывал Улькиорра её, как маленькую девочку, делая виноватой.       — Ты ещё многого не понимаешь, но не гоже подобным образом говорить со своей девушкой, а уж тем более так вести себя с ней! — демонстративно выжимала из своей одежды воду Орихиме.       — Ты не моя девушка, — равнодушно ответил тот, переворачивая страницу.       — Ах значит так! — покинула Орихиме комнату, оставив Шиффера, который всё же посмотрел ей вслед, но тут же вернулся к чтению. Но неожиданно его окатило водой из ведра. — Пусть другие называют нас парой — их слова для меня ничего не значат. Но я поверила тебе, когда ты сам назвал меня своей девушкой, — досада слышалась в голосе Орихиме, которая сдерживалась, чтобы не заплакать от обиды.       — Я не мог назвать тебя своей девушкой, Женщина. Должно быть, ты говоришь о том случае, когда я был пьян.       — Не называй меня женщиной! С тобой я так и останусь старой девой! — растерялся Улькиорра от её подобных слов, выронив книгу из рук.       — Но, Женщина… — не дав договорить Улькиорре, Орихиме надела ему на голову ведро и убежала в ванну.       На следующий день они оба заболели и слегли с температурой. Гордость, упрямство и холод души обоих обернулись для них простудой. После этого разговора отношения между ними стали холоднее.       Орихиме только оставалось взирать на своё отражение и задаваться вопросом, действительно ли она, такая красивая, добрая, милая девушка не достойна любви. Почему Улькиорра отказывался становиться её утешением за все муки, пережитые до встречи с ним? Быть может, она зря спасла Улькиорру…       Наконец, не выдержав, в один из вечеров женщина сорвалась.       — Улькиорра, почему ты не открываешься мне? Не доверяешь? По-прежнему боишься?       — Что за вздор? Я не боюсь тебя, Женщина, — нагло соврал он ей, стараясь не выдать себя. И откуда только она научилась читать его душу и мысли.       — Ты однажды сказал, что боишься, но я не понимаю причины. Но… ты же сам тянешься ко мне, а когда я делаю первые шаги — отворачиваешься, делаешь вид, что я безразлична тебе, — от накала обстановки она и не заметила, как закусала свои губы до крови. — И почему, сколько бы я тебя не просила, ты не перестаешь называть меня женщиной? Неужели твоя гордость не позволяет произнести моё имя?       — То был момент слабости, который больше не повторится, можешь быть уверена, Женщина, — акцентировал он внимание на последнем слове.       — Хватит! — взорвавшись, не выдержав более, отвесила тому пощечину его женщина. — Раз так — не говори со мной больше никогда! — покинула комнату Орихиме, звучно хлопнув дверью, оставив Улькиорру, теревшего щёку от боли, в недоумении. Он привык видеть её милой, доброй и заботливой, а тут она вышла из себя, жар её глаз воспылал адовым пламенем. Последний раз Шиффер видел Женщину такой, когда она носила звание «Принцессы Уэко Мундо», когда он пытался сломить её незыблемую веру в друзей. А она продолжала отстаивать их до конца. Теперь же, получается, она отстаивала его. И отстояла. Улькиорра тяжело вздохнул, осознав, какой он все-таки гордый и… глупый.       На следующий день Улькиорра начал первым разговор с Орихиме, намереваясь извиниться за свое поведение, но переступить через себя ему было тяжело.       — Я приготовил завтрак. А то, что готовишь ты, есть невозможно. Давай ешь, Женщина, — в духе тюремного надзирателя вновь заставлял Улькиорра её трапезничать. Ещё только не хватало его коронной фразы «иначе затолкаю тебе пищу в рот силком». Но Орихиме молчала. Она даже не притронулась к приготовленной им еде. В школе тоже, несмотря на все попытки Улькиорры обратить на себя внимание, Орихиме была непреклонна.       На следующий, и на следующий день ситуация была аналогичной. На четвертый день, не выдержав, Улькиорра перехватил Орихиме после школы, прижав к стене и схватив за шею, перекрывая доступ кислорода. Он изголодался по ней.       — Хватит молчать. Бесишь! Поговори со мной, Ори… Женщина, — поправил он себя, с большей силой сдавливая девичью шею.       Орихиме прохрипела от нехватки воздуха, но ни единого слова не выдавила из себя, душа Улькиорру взглядом, который душил её физически. Улькиорра отстранил руку с женской шеи, гневно ударяя кулаком по стене около девичьего лица, гневаясь не сколько на неё, сколь на себя.       — Почему ты себя так ведешь? Почему ты сказала тогда, что я люблю тебя? Это не так! Как ты можешь решать за меня: когда мне жить и кого любить!       Но Орихиме ничего не ответила, смерив Шиффера взглядом сверху вниз, и молча ушла домой, несмотря на то, как ей сильно хотелось обнять Улькиорру, но она не могла и дальше быть эгоистичной, позволять себе любить Улькиорру, требуя от него аналогичного чувства, совсем не задумываясь о том, что хотел Шиффер. И она поняла, что не являлась его желанием и… решила отпустить. Он должен быть счастлив.       Ночью, когда Женщина уже спала, к ней в комнату зашёл Улькиорра, присев на край кровати. От чужого присутствия она проснулась.       — Поговори со мной… Орихиме, — с горечью глядел он на сонную безжалостную женщину, вынудившую произнести её имя.       — Улькиорра, — ласково обратилась она к нему, поглаживая по щеке. — О чём ты хочешь поговорить?       — Я чувствую, что ты от меня что-то скрываешь, свои истинные мотивы. Почему ты меня спасла? Зачем привела Гриммджо и Нелл? И не смей врать мне, так я никогда не смогу поверить тебе. А мне хочется… верить тебе.       — Не знаю, как начать. Я боюсь сказать тебе правду… — виновато отстранила Орихиме ладонь от его лица, присев рядом.       — Почему?       — Я боюсь, что ты уйдешь. Я боюсь опять потерять тебя.       — Потерять… опять? — не понимал Улькиорра её слов.       — Я… я жила в будущем! — с болью в сердце выкрикнула Орихиме. — Я вернулась в прошлое, чтобы… чтобы… — не хватало ей ни смелости, ни воздуха продолжить.       — Чтобы что? — с нажимом в голосе потребовал Улькиорра ответа, всё ещё скептически относясь к её словам.       — Чтобы спасти тебя. Ты проиграл Ичиго в том сражении на крыше замка. Ты погиб. Умер. Разлетелся в пепел, осыпался в прах прямо на моих глазах… А я не спасла тебя. Я тебя убила! — залилась Орихиме горячими слезами, стыдясь смотреть Улькиорре в глаза.       Тяжкие всхлипы заполнили комнату, и словно стены сдавливали присутствующих. Улькиорра долго молчал, размышляя над сказанным. Он взял её подбородок пальцем и приподнял голову. Орихиме смотрела на него глазами, полными боли, но при этом она улыбалась. Уголки её губ были устремлены вверх, но в глазах отчётливо отражалось страдание и сожаление. На него взирало изящество и шрам, видимая хрупкость и несокрушимый характер, слабость и воля, сострадание и жестокость, — сочетание противоположного. Не женщина, не враг. Не добро, не зло. Нечто высшее. Без неё ни радости, ни горя нет. Без неё — ни Луны, ни Солнца. Нет ни света, ни тьмы, потому что всё это — она. Без неё ничего нет.       От прикосновения Улькиорры она ощутила жгучую боль, словно подбородок молнией прищемило. Орихиме полагала, что не должен был Улькиорра совершать такое действие, не должен он её касаться, она не заслужила этого. Она хуже чудовища.       Улькиорра долго смотрел в медовые глаза. И опять глаза Орихиме вели отдельную жизнь, опять они сказали всё то, о чём не смела признаться их обладательница. О том, каким вещам она научилась благодаря Улькиорре. Она научилась не чувствовать себя виноватой за то, кем она являлась, научилась быть лучшей версией себя, перестав корить себя и бояться принимать решения. Научилась оставаться спокойной, будучи опустошенной, научилась, как двигаться дальше, как ценить время, будучи взрослой. Научилась самоотверженности, научилась сохранять веру живой. И, наконец, научилась по-настоящему любить.       — Теперь понятно. Но почему ты вернулась, чтобы спасти меня? Ты как жила, так бы и жила дальше, — наконец, Шиффер ответил.       — Мне не жилось. Мне умиралось… Моя доброта возвращалась лишь болью. Те, кому я отдавалась, воздали мне неблагодарностью и предательством, но в этом была и моя вина. Я была ужасной женой и матерью. И тогда… я так хотела залечить твою боль, стать для тебя чем-то большим… но, чтобы я не делала, я так и не коснулась твоей рваной, чужой мне души. Ты унёс часть моей души с собой… Я не заслуживаю любви живого человека, — Орихиме разрывало пополам, и никакие эмоции более не были ей подвластны.       — Я благодарен тебе за подаренную жизнь. Признаюсь, вначале я возненавидел тебя за это. Но сейчас мне понравилось смотреть глубже. Мне нравятся смыслы. Я чувствую тягу к искреннему, чистому, щемящему — к тому, что раскрывает душу. Ты изменила меня до самого основания. Я не существовал до тебя, ты меня создала, ты меня отыскала. Мне трудно это принять. Не хотел. Но принял. И понял — ты и есть та самая душа, — взял Улькиорра Орихиме за руку и почувствовал, как прикоснулся к самому себе; чужая кожа, а приятно было ему. — Больше я не боюсь тебя, Орихиме. Даже когда мы сражались — я болел за тебя.       — Я думала, у меня есть душа. Но после всего, что я сделала, она окончательно усопла. У меня нет души, — пыталась она вырвать руку из хватки Шиффера, но он не отпускал её.       — Я дам тебе свою. Ты себя должна вернуть мне. Моё сердце в обмен на твоё, помнишь? — кровь Улькиорры проснулась от смертельной спячки безразличия, закипела в жилах и зажгла пламя в его душе, которое было способно согреть и Орихиме.       — Зачем тебе это? Ты ничего мне не должен. Ты должен лишь ненавидеть и презирать меня.       — Да, должен бы всем сердцем презирать, а я тебя полюбил. И всегда любил, даже когда у меня ещё не было сердца, как и ты меня, — его слова прикоснулись, как ладони, к её душе. Как выяснилось, у теплых слов есть кожа. Улькиорра вытирал с лица Орихиме слёзы, понимая, что это были те самые слёзы счастья, а Орихиме смотрела в изумрудные глаза и прочла в них всё, что хотел сказать ей Шиффер всегда. Что она — дождь, который долго ждало его иссушенное, чёрствое сердце и что другой погоды ему не надо, пусть она плачет, пусть более не сдерживает слёз. Что она — громогласная мелодия его жизни, что звенит со всей силой и что тишины ему не нужно. Что она — берег и пристанище, которое не дало ему разлиться ненавистью и что никогда он не пожелает штиля. Что она — свет, заставляющий его становиться лучше и лучше, тянуться выше себя самого и что никогда не увидит он света ярче этого. Что она — награда его за все победоносные и проигранные сражения, и что другой награды ему не надо. Что она — человек, что больше самой жизни. Что она и есть жизнь.       От слов Улькиорры у Орихиме по душе пробежались миллионы мурашек, сосредоточиваясь в области сердца, запуская его с новой силы. «Полюбил» — крутилось у неё в голове, проникая в атомы женщины на субклеточном уровне так же необратимо, как радиация. На женском лице сквозь слёзы проступила улыбка.       Говоря с ней, узнав правду, Улькиорра начал светиться весь изнутри, словно капающее в душу солнце слизывал с палочки. Он смотрел на свою Орихиме, как на яркое слепящее глаза солнце, но тут же отводил взор, от боли не в силах налюбоваться ярким светилом, заставившим его, как и он её, когда-то страдать. Искушенный существованием пустой, арранкар, а теперь человек, который более не мог противостоять пленительному желанию вдыхать запах её волос, страстно сжал рыжие пряди и жадно впивался в женскую шею. Но не поцеловал её, а только дыша, вдыхая каждый аромат Орихиме: боль, пот, кровь и слёзы, кои явились её фирменным знаком. Только слова Орихиме могли застрелить Улькиорру с вытянутой руки и сделать возможным восстание из мертвых. Он водил своими пальцами по её ладоням, изучая судьбоносные линии-изгибы, прилёг рядом на кровать, прижимаясь к ней, как ладонь прижимают к раненому месту. До кончиков пальцев они ощущали трепетное биение сердец друг друга, словно их сердца сменили тональность и били не «тук-тук». Сердце Орихиме било «уль-ки-ор-ра», а сердце Улькиорры — «о-ри-хи-ме». Им друг другом было не надышаться, и в глаза не насмотреться, и рук не разорвать. Теплое дыхание, которым они обменивались, согревало миры друг друга, проникая друг в друга, притягивая. Они говорили долго, очень долго. В тот момент Улькиорра впервые подарил Орихиме не только свою первую улыбку, но и первый поцелуй. Они стали интимно связаны танцем душ, влечением на уровне сердца, разума и тела.       Не успели они толком узнать друг о друге ещё тогда, во время их первой встречи, как жизнь начала строить козни, чтобы развести их. Но у той ничего не вышло. Обычно все из кожи вон лезли, пытаясь показаться хорошими, но только не Улькиорра и Орихиме. Они сразу же, без колебаний, вытащили из груди всю свою черноту, которую обычно прячут, зная, что никто из них не испугается пустоты другого. Многое из того, что они чувствовали друг к другу, не поддавалось никакому объяснению. Необъяснимое слияние душ. Они знали друг друга всегда, вчера и завтра, в прошлых и будущих жизнях, одно мгновение и целую вечность. «Блаженны нищие духом» — сказано в Писании. Улькиорре и Орихиме отныне верится, что теперь они будут по-настоящему счастливы. И никому бы не смогла стать понятной их одинокая тоска друг по другу, всепожирающий голод по прикосновениям и мучительная жажда по любви. Ни богатства, ни признания, ни похоть им не нужны. Никого не было более в этом мире, кроме них двоих. Они стали блаженны друг другом. Она для Улькиорры была началом всех начал, а он для Орихиме — конец конца боли. Понятие счастья начиналось для обоих друг другом и друг другом заканчивалось. Вот они, родственные души в своём первозданном облике. Родство душ — необъяснимое явление: оно сводит людей вместе помимо их понимания и воли.       Через одиннадцать лет Орихиме вместе с Улькиоррой, оставив на домашнее попечение своих двоих детей Ичиго и Рукии, отправились в одно место. Женщине необходимо было исправить ещё одну будущую ошибку.       Найдя нужный адрес, они постучали в дверь. Открыл мужчина средних лет, позади которого стояла жена с цветом волос точь-в-точь как у Орихиме.       — Что вам нужно? Мы ничего не покупаем, — принял их мужчина их за уличных торговцев.       — Нет, мы не продавцы. Мы пришли вас предупредить: не езжайте в путешествие на машине в ближайшее время. И не ссорьтесь никогда со своим сыном, ибо каждый разговор, каким бы он не был — может оказаться последним, — объяснялась с мужчиной Орихиме.       — Кто вы такие? Убирайтесь! — намеревался захлопнуть мужчина дверь перед их носами, но Улькиорра удержал дверь.       — Выслушайте нас!       — Уходите, иначе я вызову полицию!       — Арроикьлу, — неожиданно для его родителей, увидев мальчика в проёме, позвала его Орихиме.       — Откуда вы знаете нашего сына? — взбудоражилась его мать, обнимая сына. — Кто ты? Мы знакомы? — обратилась она к Орихиме.       — Я — Орихиме Шиффер. Но всё это не важно, — наклонилась Орихиме к мальчику, гладя того по макушке. — Поверьте нам и не совершайте роковой ошибки. Пообещайте, что никуда не поедете и больше не будете ссориться друг с другом, — взирала она на маленького мальчика, который стал для неё спутником, который помог вспомнить женщине о её истинных чувствах.       — У тебя красивые волосы, — пытался дотронуться до рыжих волос незнакомки Арроикьлу.       — Точно, тебе нравятся рыжие волосы, — мило улыбнулась Орихиме. — Я знаю одного мальчика, Казуи Куросаки, у него рыжие-рыжие волосы, как у его отца, а глаза, как у матери васильковые. Приезжай к нам, я вас познакомлю. Уверена, вы станете отличными… друзьями.       — Мы обещаем, — сменил мужчина гнев на милость, провожая взглядом незваных посетителей.       Второй шанс дается не многим. Он дается либо с тем, чтобы понять свои ошибки, либо с тем, чтобы их исправить. Орихиме удалось сделать и то, и другое, прожив счастливую жизнь с человеком, которого она всегда любила.