Белое Рождество

      В доме на озере не смолкала музыка: Эрик дописывал какую-то сонату, а Кристина готовила ужин. Их жизнь была до безумия равномерна: Кристина шила на заказ, следила за домом, пела для Эрика по вечерам, а он творил музыку. Каждый день с утра и до вечера он почти не вставал из-за инструмента, и стопка готовых работ росла с каждым днем. Когда Кристина спрашивала, что дальше, она получала вечный ответ: "Издадите после моей смерти". Для Кристины это было равнозначно фразе "никогда", для Эрика "скоро". Он был внешне в порядке, но Кристина часто видела, как тяжело дыша и прижимая руку к груди, он сидит, весь сжавшись за инструментом. Она неизменно просила его отдохнуть, но это помогало ненадолго. От врача Эрик отказался сразу и бесповоротно.       — Вы думаете о чем-то плохом, Кристина? — его руки обвили ее талию, и Эрик прижал девушку к себе. Подобная форма нежности была едва ли не единственным, что он мог позволить себе за этот год, и все же она привычно дернулась и вздрогнула от холода его рук. — Скажите Эрику... Он не хочет, чтобы вы грустили.       — Нет, ничего. Просто следующей ночью сочельник, и я хотела бы украсить дом... и сходить вечером на службу, если вы не против. Я понимаю, что вы не были наверху почти год, но я могу пойти одна, конечно же.       — Если вы хотите, то Эрик... я... могу... могу пойти с вами, — он начал путаться в словах, но Кристина жестом остановила его.       Она помнила, как они впервые вышли на улицу вместе днем в выходной и как Эрик впал в панику, оседая по стенке какого-то переулка, куда он унесся от нее и толпы. Его всего трясло, из-под маски тек пот со слезами вперемешку. Он закрывал лицо руками, шептал какие-то бессвязные слова и пребывал в таком состоянии около пятнадцати долгих минут. С трудом она дождалась окончания приступа и, обнимая за талию, увела домой, где Эрик еще несколько дней прятался от нее у себя в комнате.       С тех пор Кристина оставила попытки вытащить Эрика из дома. Ей не нужны были подобные истории: они приносили им обоим только боль.       — Хорошо, пусть не на службу, это плохая идея, но встретить вас оттуда... Что думаете? — его ледяные пальцы теперь стискивали ее плечо почти до боли. — Чтобы вы были в безопасности...       Она подняла на него тревожный взгляд, но лишь кивнула: было в этом немом лице, скрытом маской, какое-то непонятное и неясное ей желание.

***

      Она вышла из церкви Мадлен в неожиданно сухую парижскую ночь. Падали легкие хлопья снега, он не таял и застывал поцелуями на ее волосах. Вокруг расходились и разъезжались семьи, звучали пожелания счастливого Рождества и смех детей, и все было в снегу, и горели тысячи свечей... Она ждала, пока все разойдутся, и вскоре от ограды отделилась тихая черная фигура и подошла к девушке.       Эрик нервно притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы и гладя по спине.       — Они такие счастливые, — его теплые слезы капали ей на волосы, а голос был не громче шепота. — Такие счастливые... все эти люди, Кристина! Почему, почему Эрик не мог быть одним из них... но теперь это Рождество совсем другое, да?       Он опустился перед ней на колени и посмотрел в глаза.       — Я столько лет ждал белое Рождество, Кристина! Чтобы все было правильно, чтобы был снег и чтобы не было так больно, так страшно! И вот сейчас я держу ваши руки в своих, и я больше не боюсь...       Кристина присела и осторожно высвободила свои руки. Она бережно коснулась его щек, скрытых накладками и густым слоем грима. В его взгляде она не видела ни безумия, ни испуга — только огромную любовь.       — Эрик, я сделала свой выбор еще давно, — прошептала она, — и я всегда буду с вами.       Он робко подался вперед, она сделала то же, и их губы встретились. Поцелуй был робким, нежным и одновременно переполненным бурлящих чувств. Кристина вся трепетала, но эти чувства были сильнее, чем ей хотелось бы испытывать. Чуть застонав, Эрик отстранился.       — Дойдем до Сены? Пока такой снег... — он коснулся губами ее виска. — Так красиво...       Кристина кивнула и взяла его под руку. Эрик мелко дрожал, и девушка хотела было спросить, не стоит ли им пойти в тепло, домой, но он с такой уверенностью вел ее по полупустым снежным улицам, что она не стала ему ничего говорить.       Тюильри был пуст и закрыт, а на мосту Конкорд их окутал ветер со снегом. Эрик стиснул ее в объятиях, тяжело дыша.       — Кристина, — он поцеловал ее снова, будучи ненасытным, как изголодавшийся странник. — О моя Кристина... вся моя жизнь... Почему сейчас, почему я столько прошел, чтобы целовать вас только сейчас... и вы живы, вы смотрите на меня так, как не смотрел никто и никогда... Вы столько говорили мне о своей любви, но я и не думал, что это так больно и хорошо! Господи, спасибо Тебе за нее... Теперь и умирать совсем не страшно. Кристина, милая, любимая...       Он снова задрожал и прижал ее к себе еще крепче.       — Я люблю, люблю вас, Эрик, — ее голос зазвенел над рекой. — Это невозможно изменить или исправить. Я боюсь и люблю вас, и я каждый день молюсь только о вас... Не покидайте меня.       Они долго стояли в бушующем снегопаде и целовались: как глупые юные влюбленные, столь долго не знавшие друг друга, и лишь смех проходившей мимо припозднившейся сомнительной компании отвлек их друг от друга, и они тихо пошли в сторону Оперы.

***

      Эрик пил уже третью чашку горячего чая, который Кристина подливала ему. Она сидела у его ног, прижимаясь к его креслу.       — Что-то я устал... — он потянулся и отставил чашку. Кристина встревоженно посмотрела на него. — Ужасно хочется спать...       Какой-то страх стиснул ее изнутри.       — Останьтесь сегодня со мной, прошу вас, — попросила она вдруг, повинуясь этому ледяному ужасу. — Я хочу обнимать вас этой ночью... Мне страшно, Эрик! Мне страшно!       Он весь покраснел.       — Это будет... неприлично. Но все же... Я правда устал. Не знаю, что такое...       Она последовала за ним почти сразу, и вскоре они уже лежали в постели. Кристина прижалась к нему всем телом, пытаясь отогнать страх.       — Счастливого Рождества, Эрик.       — Счастливого, Кристина, — он переплел их пальцы и закрыл глаза, погружаясь в сон.

***

      Поздним утром 25 декабря Рауля де Шаньи разбудил стук в дверь. Наскоро одевшись, он отворил дверь.       Кристина с заплаканными глазами, в той самой шведской белой шали на плечах и со снегом в волосах стояла на пороге. Она сделала робкий шаг к нему, но Рауль в то же мгновение притянул ее к себе, намереваясь никогда больше не выпускать. Кристина — его милая Кристина! — уткнулась ему лицом в плечо, вся дрожа.       — Эрик умер.