Rot

Сегодня важный день. Очень важный день, да. Салли не то чтобы не рад, Салли добрый мальчик, но ему почему-то хочется блевать. То ли от собственного отражения в заляпанном мутными разводами жёсткой воды зеркале ванной, то ли... Маленький банкетный зал дешёвого ресторана, гостей немного, но гул их востороженного гомона кажется оглушающим, булькает в барабанных перепонках, щекочась где-то под челюстью. На самом деле, Салли охуенно весело. Скорее всего потому что он идиот. А может, быть шампанское оказалось на вкус не таким плохим. И теперь его пустой желудок контейнирует превращение: тонкие волосатые лапки уже скребутся о стенки своих белковых мумий. Самая тупая метафора на бабочек в животе, которая могла бы существовать. Надо будет рассказать её Ларри, когда Салли будет не лень, и он будет не так сильно смущен. Потому что Ларри сегодня – в рубашке, вместо заношенных футболок, и пахнет дешевым мужским одеколоном; от него у Салли кружится голова и по костлявым плечам бегут мурашки до локтей. Тонкий желтый хлопок подола платья, расползающийся по узким бёдрам, совершенно не помогает с этим. Так странно чувствовать ноги открытыми, странно быть в юбке. Будто голый. Салли выпросил это платье у Эш, она носила его в детстве, теперь оно ей коротко. Это должно быть унизительно. Оно не в его стиле – пастельно-жёлтого цвета, нежные рюши на воротнике и рукавах три четверти. Они даже не скрывают его побелевшие шрамы на предплечьях. Салли предпочел бы черное или красное, как толстовка Ларри или кровь. Возможно, Салли бы предпочел не надевать платье. Как и не завязывать высокий небрежный пучок, как и не жечь плойкой и без того сыпящуюся от осветления челку. Он даже покрасил корни перед свадьбой в свежий кислотный индиго. Он собирал образ по осколкам яичных скорлупок. Оставил для баланса только любимые голубые кеды и волосы на ногах. Кеды и платье с рюшами – охуенная бесвкусица. Доволен ли Сал собой? Безусловно. Краснеет ли он под протезом, когда ловит на своих тощих ногах голодный взгляд Джоносона, который тот усиленно пытался прятать на столе и ртах родственников полвечера, – разумеется. Лиза и Генри неловко кружатся в первом танце молодых. Они действительно выглядят почти юными. Мило. — Позволите вас пригласить, миледи? — притворно галатно наклоняет подбородок Ларри, протягивая мозолистую ладонь. Горло Сала на секунду взрывается обструктивным смешком. Долго сочинял? Он невольно бросает беглый взгляд на родственников за столом. Ларри видит и скрипит по-привычному: — Бля, я за семнадцать лет не станцевал ни одного медляка. Ты тоже. Поддержим друг друга, бро? — Слова набрасываются сверху как защитный брезент с нарисованными окнами на недострой. Едва ли что-то скрывает, но если у тебя катаракта, вполне похоже на приличный дом. Салли хихикает. — Если наступишь на ноги... — ленивая угроза. Фишер кладет узкую ладошку Ларри в жилистую лапу. Это соблюдение условностей было необязательным для братьев, которые танцуют медляк в поддержку родителей. Конечно, Ларри наступит на ноги. А Салли врежется в его ступни носками кед, чуть не упав. Это мелочи. Есть вещи хуже. Например, ясное, щекотное, почти припекающее ощущение горячих, влажных то ли от волнения, то ли от духоты пальцев сквозь тонкий хлопок на пояснице. Эш говорила, что платье – летнее, дышащее; тогда Сал думал, что хорошо подойдёт к погоде. Но сейчас... Острые коленки слабеют, а кровь в венах, кажется, не может решить, куда течь – на север, к лицу, или на юг? Наверное, со стороны выглядит глупо: Ларри склонился в три погибели, чтобы его руки лежали хотя бы не на лопатках, а Салли едва достаёт ему спрятанным за маской лбом до груди. Салли в ебаном платье, а Ларри в костюме не по размеру. Вот, что выглядит глупо. Танец – вязкий, неумелый перебор подошв, Салли думает, что на гитаре перебор даётся и то проще. Но так плевать. Особенно когда темя на секунду греется от дыхания Джонсона, и его сердце замирает... Конечно, он его не поцелует при всех. Возможно, Салли этого бы хотелось. Салли же идиот. Они и так слишком близко, слишком тесно, слишком нежно; хочется выблевать легкие. Или это только изнутри кокона-куколки чувствуется? Достаточно ли странно, что сводные братья вообще танцуют в костюме и платье? На что это похоже? Генри и Лиза улыбаются и кивают им, думая, что это мило. Это главное. Они ведь не видят, как зрачки у Ларри растекаются по янтарной радужке, когда он смотрит Салли на открытую прической длинную шею, и не знают, что ткань отцовских костюмных брюк на его штанах ощущается едва ли заметно туже, чем надо; в этом и сам Сал не уверен – у него плывёт башка. Теперь Салли точно весело, ему даже хорошо! Это все полная хуйня, но это так, как должно быть. Ощущается правильно. Холодный кафель на лопатках сквозь все тот же ебучий хлопок и фаянс бачка под задницей тоже чувствуются правильно. Они еле втиснулись в одну кабинку. В холодном, зеленоватом свете флюоресцентных ламп общественного туалета волосы Фишера искрятся почти неоновым синим и кажутся похожими на цветной глитч на старой касете. Обломанные прядки торчат антеннками на челке. Салли сам по себе – глитч в матрице, думает Ларри. Абсолютно все в нем ломает пространство. Горячие пальцы шершаво скользят по бледно-серому бедру, поднимая жесткие волоски, под нежный подол. А под девчачьим платьем – обычные черные боксеры. Салли и не девчонка. Ларри хотел сделать это весь день. — Какой же ты... — Ларри даже не договаривает, в его глазах похоть, смешанная с искренним обожанием. Будто он смотрит на искусство. — Ты серьёзно пришёл в платье. Ты больной. — Нравится? — Салли хмыкает, чувствуя себя наглее, чем обычно. Он только с Ларри такой бывает. Воздух пахнет горькой мочой, душным освежителем и хлоркой. Короткий звонкий звук пластиковой застежки брюк. Ремни протеза защелкнуты на крючке для сумки в кабинке. Предусмотрительность. — Пиздец как, — Джонсон кивает ему в шею, слюнявя тонкую кожу. Главное, не оставить синяк. Не то чтобы он вообще ему их не оставляет, но точно не сейчас. Они и так исчезли посреди застолья, но если Сал вернется еще и с засосом, будет... весело. Не то чтобы вписывается в атмосферу праздника. Одеколон на Ларри теперь смешивается с запахом виски, горячего пота и предэякулята. Салли запрокидывает голову и глухо бьётся об плитку макушкой, Ларри ловит его шею. Салли бы потерся о пальцы уродливой впалой щекой, как делает это Гизмо, если бы не хотел, что бы его задушили. Ларри не задушит. Ларри целует его полугубый зарубцованный рот и лижет торчащие наружу десны. Хотя бы этой кабинке Салли может почувствовать себя высоким, сомнительный плюс – ноги едва помещаются, и резина подошв кед смазанно стукает по хлипкой дверце в такт толчкам. Отбивает бит или минуты до конца последнего дня, когда они трахаются как "друзья", чтобы дальше трахаться как "братья"? На самом деле, по документам, они братья уже две недели, а встречаются – два года. Пускай будет бит. Бит веселый. Сал скрещивает ноги, прижимая Ларри ближе. Глубже. Больнее. Салли кусает Ларри ладонь вместе собственным выбившимся локоном, глотая надсадный низкий стон. Голос не девчачий. И сочащийся розовый член бьется о задранную до пупка юбку тоже не по-девчачьи. Когда Ларри почти складывается пополам, кончая, из зала слышны тосты и звон бокалов. За новую семью? Сколько в этой семье на самом деле семей? Ледяная вода студит руки, и пальцы каменеют, склизкое мыло воняет "летней свежестью", что бы это ни значило. Запах настолько химически-приторный, что Салли уже знает, как будут чесаться и облазить потом костяшки. Он застирывает подол платья от собственной спермы. Она вязкая и липнет к тяжелой ткани под напором воды. Ларри липнет к его спине, словно тяжелое одеяло, даже зная, что они больше не в кабинке, и кто угодно может зайти. — И все-таки, нахера платье? Меня подразнить? Mission accomplished, — сипит почти в ухо. Ларри хочется укусить тонкий хрящ, торчащий между ремней. Вроде остиралась. Но на платье теперь огромное тёмное мокрое пятно. Руки от холода отнимаются, Салли засунет их потом Ларри зашиворот – самый быстрый способ согреться. — Не только, — Сал усмехается, но голос задумчивый, тягучий. — Может, тоже невестой быть хочу. У Эш было и белое, но, подумал, неуважительно, — задирает голову, и оба глаза уставляются вверх, но только в одном – живом – вызов. — Хочешь «и в горе, и в радости» типа? — Ларри поднимает чёрную бровь в ответ. — Так это уже пройденный этап, Салли-кромсалли. — В этой фразе, в этом никнейме вся любовь. — Осталось только «в один день». Запланировал дату? Когда Салли приходит с мокрым, мятым подолом и неизбежно ловит вопросы, Ларри убеждает, что пролил на него вишневый сок, и они, честно, все эти полчаса пытались его отстирать; Салли же сипло хихикает, тупя взгляд, но поддакивает.