Благостыня

      Я была капризной, потому что ты позволял мне это. Так случается: когда получаешь зелёный свет, реки выходят из берегов. Я могла щурится от яркого солнца, и ты нехотя, сонный и ленивый, вставал с кровати, чтобы задвинуть крохотную щель тёмно-бордовых штор, через которую жгучий одинокий луч проникал в комнату и щекотал мне нос.       Ты всегда возвращался в постель и обнимал меня, как необычайную драгоценность, за которую все пираты мира сложили бы души. Ты звал меня чёрной жемчужиной и позволял делать с тобой абсолютно всё.       Я любила спать до обеда, ты просыпался ранним утром и ходил вокруг меня на цыпочках, мучимый томительным желанием расцеловать моё лицо. Ты не делал этого, боясь меня разбудить.       Я любила подушки и одеяла, и вскоре наша кровать превратилась в королевское ложе, нежнее, чем лебединый пух.       Когда я возлюбила чёрный цвет, ты нашёл самый ласковый шёлк и застелил им нашу постель, на которой я, в свою очередь, позволяла любить себя.       Вслед за чёрным цветом в нашу жизнь скользнула мрачная тень. Я не вставала с кровати, всё чаще молчала и считала гулкие перестуки одиноких мыслей в опустевшей за короткое время голове. Ты сидел возле меня. Мой сторожевой пёс. Моя благостыня. Моя любовь. Ты не подпускал ко мне никого, наш просторный светлый дом опустел, высокие потолки сдавливали мои виски. Я швыряла таблетки в стены, один за другим била стаканы. Ты с терпеливостью античного титана, держащего на своих плечах небо, целовал мои ставшие равнодушными губы и заставлял пить эту мерзость. Ты лечил мои душевные миазмы, голыми руками стирал проступающий с них ихор со сладковатым запахом гнили, был рядом, как нечто неизменное в моём замкнувшемся мире.       День и ночь в нашем доме создали порочный симбиоз, едва дышали в унисон со мной и мучили тебя. Разве такой жизни я желала для нас, когда впервые перешагнула порог летней галереи поздним вечером? Разве этого я ждала, когда впервые вместе с порогом я перешагнула и ту призрачную грань между нами, которая и без того дышала на ладан вот уже несколько долгих лет? Когда льнула к тебе, снимала рукой бессонницу и усталость с твоего родного лица.       Мы с самого начала знали, какую непомерную ношу взваливаем на свои плечи, но, сказать по правде, всё это время тяжесть тащил только ты, стремясь огородить меня от всей горечи мира. И даже так, под золотым куполом твоей необычайно чистой любви и заботы, я, болезненная, начала увядать. Ты обзавёлся самой главной проблемой в своей жизни в тот самый момент, когда я появилась на свет и вдохнула первый глоток воздуха, расправляя смятые лёгкие. Уже тогда, держа меня на руках, ты понимал, что жизнь твоя перевернётся, что север и юг поменяются местами и что однажды всё будет так, как есть сейчас.        Ты не стонешь от боли, но всё твоё тело — вскрытая короста. Я особенно отчётливо вижу это по утрам, когда начинаю просыпаться с тихим перешёптыванием первых птиц. Поворачиваюсь к тебе лицом: ты спишь тревожно, готовый проснуться по первому моему зову, дрожат веки и щетинистая щека утопает в шёлке. Уголки губ опущены, тёмные брови сведены к переносице.        Я целую тебя в лоб и отворачиваюсь, окидывая мучительным взглядом ждущие меня на прикроватной тумбочке таблетки, и словно тесная горжетка стискивает мою шею — что-то теснится в трахее и продирает себе наружу путь острыми когтями. Это порождает тихий всхлип и дрожь в руках. Если бы только во мне остались силы на слёзы — стало бы легче.        Твоя тёплая, как благодать ангела, рука скользит по моей талии. Раскрытая ладонь останавливается на обнажённом животе, греет.        Даже во сне ты не позволяешь себе отдыха, ощущая каждое колебание моего настроения, мучаешь себя этим чувством. И за это, наверное, я никогда не смогу с тобой расплатиться, отец.        Я кладу свою холодную ладонь поверх твоей и переплетаю наши пальцы на моём животе, опуская их ниже. Ты рядом. Мы вместе. И это поможет нам построить лестницу в небо.