Благостыня

      Богом забытая церковь на окраине Небраски. Мы будто остались одни после Апокалипсиса: бескрайние, серые пустоши с одинокими сухими палками растений. Небо, подслеповатое от туч, вот-вот подавится дождевой влагой. По трассе проезжает одна машина в час. Мне так кажется, потому что за тот час, что мы тут торчим, проехал только один Сиерра Гранд восемьдесят шестого года. После его колёс остались газовые волны пыли.       Джейк хотел, чтобы мы обручились здесь: в месте, где он вырос, потерял старшего брата и девственность. А мне было плевать. Я верила в бога лет до пяти, после этот концепт перестал для меня существовать. Рано или поздно в жизнь каждого приходит Ницше со своей философией.       Мы ждали священника. «Пол — хороший человек. Он помнит меня ещё совсем ребёнком, — сказал Джейк. — Он сделает всё, как положено. Мне кажется это хорошей идеей». Проблема Джейка в том, что ему слишком многое кажется хорошей идеей. Пол всё не ехал. В церкви без единых признаков вентиляции стало душно. Джейк смотрел на меня с виноватой улыбкой — его красивые глаза просили меня ещё немного подождать. И я ждала, потому что не могла отказать этим глазам. (Так я и оказалась здесь в конце августа со льющимся по вискам из-под простенькой причёски потом.)       Льняное платье расцветки мильфлёр на белом фоне больше походило на ночную сорочку, но оно прекрасно соответствовало этому месту и нравилось мне так же сильно, как костюм Джейка: брюки в клеточку, бежевая рубашка и деревенские подтяжки. Мне он напоминал фермера, который, выбираясь в город, старался выглядеть презентабельно.       Некоторые забывают, но все мы выходцы из деревень.       Стало тоскливо. Или душно. Я не знала, приедет ли Джон. Церемония задерживалась, и мне захотелось поверить, будто священник не появляется специально, чтобы Джон успел приехать и повидать меня. Мы не виделись три года. Это на тысячу девяносто пять дней больше, чем когда-либо.       Я вышла на улицу через чёрный ход, ничем не отличающийся от «парадного». Рука нырнула в разрез платья, туда, где в лифчике лежала смятая пачка тонких сигарет с одноразовой зажигалкой внутри. Я вытащила последнюю, счастливую, и прикурила. Хорошо, что Джейк за мной не пошёл: он всё надеялся, что однажды я нарожаю ему детей, а для этого следовало воздержаться от курения и распития спиртных напитков. Рожать я, конечно, не собиралась. В моей жизни существует только один мужчина, с которым я бы пошла на это, наплевав на последствия и большую разницу в возрасте.       Давай, счастливица, привези сюда Джона. Я не хочу покидать эту свободную жизнь, не попрощавшись с самым ценным.       Небо выплюнуло несколько слезинок. Они прилипли к земле маленькими тёмными пятнышками. Я пожелала грозы и дождя (так стало бы в разы уютнее), но кроме нескольких капель ничего не дождалась. Оставалось по-прежнему сухо и жарко.       Счастливица подходила к концу. Я подумала о том, что к концу церемонии наш с Джейком поцелуй будет горчить табаком. Жевательная резинка осталась в сумочке на заднем сидении нашего старого Форда. Ну и чёрт с ней. Сегодня Джейк не станет попрекать меня этим. Он вообще не из тех, кто только и ищет повод, за что бы зацепиться. Слишком хороший. Мой всепрощающий Иисус. Наверное, поэтому, среди прочих, не имея роскоши выбрать по сердцу, я предпочла его. Он никогда не повышал голоса, не поднимал руки. Всегда ласковый и терпеливый. Другой со мной бы не ужился.       Около трёх лет назад Джейку крупно не повезло подвезти меня домой, впервые в жизни напившуюся и брошенную; влюбиться так, как я до сих пор влюблена в Джона.       Спустя три года наших односторонних отношений я стою на полуразрушенном крыльце в удушливой сухости, с першащим горлом и не способностью разгрести хлам своих мыслей. Я пошла за Джейком. На свидание в кино. В кафе. В гости на чай. В магазин за новой рубашкой ко дню рождения Келли (его племянница). На день рождения Келли. На семейный ужин в честь Дня Благодарения. На Рождество. В постель. В его дом. Быт. Жизнь. Я пошла за ним, потому что, когда ушёл Джон, я осталась без ног и глаз: я не знала, как и куда мне идти. А Джейк знал всё. Он взял меня за руку, и мы пошли вместе. В сущности, мне было безразлично, куда. И до сих пор ничего не изменилось. Он хотел жену, а я хотела не оставаться одна. Так потерянные люди помогают друг другу жить.       Поднялась новая волна пыли: к церкви приближалась машина. Я сделала последнюю глубокую затяжку, бросила окурок на землю и вдавила его в грязь каблуком сандалии. По моим подсчётам, вся семья Джейка О’Брайена уже на месте: сидят на приходских местах и, как послушные христиане, ждут глашатая бога.       Существовало два варианта: 1) машины здесь ездили не раз в час, и сейчас вперёд гнала случайная легковушка; 2) это Джон. Джон, которому я написала о такой мелочи, как мой готовящийся к свершению брак.       Машина плавно затормозила. Микроскопические частицы вокруг неё танцевали постепенно увядающий вальс. Но даже когда всё улеглось, и мне удалось, наконец, рассмотреть подъехавший автомобиль, я его не узнала. В лобовое ярко светило полуденное солнце. Слепило глаза.       Вдохнула стеклянной крошки и задержала внутри. Скрипнув, открылась дверца.       Я узнала его по пряжке на старых кожаных туфлях и брючной стрелке.       Джон мягко хлопнул дверцей. Огляделся. Меня было сложно не увидеть: белое пятно на ржавчине. Он подошёл, и стеклянная крошка, ободрав лёгкие кашлем, покинула тело.       Руки, как всегда холодные, легли на мои. Я сжала его пальцы.       «Твой отец придёт на венчание?» — неделю назад спросил у меня Джейк. Милый, моё венчание — последнее место, где Джон хотел бы побывать.       Говорят, если долго не видишь человека, постепенно забываешь, как он выглядел. Для облегчения тоски тебе остаётся только мутное пятно из воспоминаний о внешности, запахе, связанных эмоциях. Это правда: помню материно лицо только благодаря старым фоткам, которые открываю в лучшем случае раз в несколько лет. Но Джон… Сложно забыть лицо, которое выучил наизусть: сонное, улыбающееся, спокойное, во время оргазма, задумчивое, хитрое… Умей я рисовать, мне бы не понадобился референс. Я точнее фотоаппарата запечатлела в себе каждый изгиб и каждую впадинку.       — Привет, — шепчет он в мои ладони, поднося их к губам. Целуя.       Нервный кивок. Я оглядываюсь назад, на вход в церковь: дверь закрыта, и нас не видно. Приподнимаюсь на мыски, закинув руки Джону на плечи. Обнимаю, закрыв глаза. Знакомое ощущение своего места. То невыразимое, что чувствуется только рядом с любимыми.       Короткий, почти родственный, поцелуй. Жалею, что сказала ему о венчании. Обрела глаза и ноги, зная, что это ненадолго, что, стоит Джону уехать, вновь сделаюсь беспомощной.       — Ты поступаешь правильно, — шёпот в волосы. — Лучшее твоё решение.       Хочу его ударить.       Лучшим моим решением было прийти к нему в комнату десять лет назад, и оставаться там каждую ночь.       — Зайдёшь? — спрашиваю, надеясь на отрицательный ответ. Не смогу в его присутствии даже коснуться Джейка.       — Не стоит, — Джон качает головой. Целует меня в лоб, гладит щёку большим пальцем. — Не хочу его видеть. Но если узнаю, что он плохо с тобой обращается, нам придётся познакомиться.       — Не думаю.       Это правда.       — Рад за тебя.       Это неправда.       Возвращаюсь в церковь из другого мира. Священник заходит в противоположную дверь одновременно со мной.