Стирая пальцами вросшую боль

      Мо не хочет этого видеть. Не хочет этого знать. Не хочет этого помнить. Не хочет. Не хочет. Он так, блядь, этого не хочет, что, если бы мог, он бы не.       Но он не может. Эта картина застыла перед глазами. Вспоминается, от чего так впечаталось. Вспоминается, как больно ударилось сердце о рёбра. Как страшно стало, не за себя. За человека, которого внезапно раздавило. Резко накатило. Резко ударило. Жизнью. Прошлым.       Смотреть на то, как небо разбивается о землю. Смотреть на то, как гора крошится. Смотреть на то, как ястреб не может взлететь. Смотреть на то, как того, кто не умеет поддаваться боли, внезапно сшибает. Будто кто-то сильно оттянул маятник, а потом отпустил. И ударило по тому, что стояло на его пути. По человеку. Сбило. Размазало. И ушло.       Мо тогда растерялся. Он впервые в жизни не знал, как открыть рот. О том, чтобы шевельнуться, и говорить нечего. Да он даже моргнуть не мог, вдохнуть. Он просто стоял там, видя.       То, как серые глаза, впервые на его памяти, наполнились влагой, как после рваного хриплого смеха пришли первые глухие всхлипы. Как широко раскрытый рот вдруг закрылся, как сжались зубы, как натянулись губы, как лицо открыло наросшую грязью на душе — боль. Как неприступно-холодную красоту смыло живостью плачущего лица.       Мо не подозревал, что этому ублюдку могло быть ТАК больно. Человек разве может такое вынести? Это невозможно. Это давно бы убило. Мо очень надеялся, что сейчас не наблюдает эту самую смерть.       Влага в серых глазах не высыхала, будто после долгой засухи нависшее хмурое небо выливало всё, что накопилось для почти погибшей земли. У ублюдка содрогалась спина, пока он вжимал ладонью глаза, будто хотел вдавить их вместе со слезами внутрь. Туда, откуда они не должны были показываться никогда. Ублюдок впервые на памяти Мо сгорбился, обнажая позвоночник, выпирающий из-под кожи ужасающей слабостью. Глухие полувсхлипы-полурыки прокатывались по округлой спине, зарождаясь где-то в середине, а вырывались изо рта тяжёлым выдохом, почти иссякнув, рассеявшись по всему телу.       Мо не понял, как сдвинул себя, как заставил себя подойти к умирающему гордому зверю. Как навис над тем, кто всегда нависал над ним, будто грозное хмурое небо над скалой. Как увидел уязвимость, как она есть. Ублюдок даже не думал, как открыт для удара. Так, кажется, обнажаются перед тем, кому доверяют.Но ублюдку не перед кем обнажать искалеченную душу. И Мо не хотел этого видеть. Он мог легко ударить, мог легко убить, мог легко.       Сложнее было прикоснуться к этой нарывающей боли и постараться стереть её огрубевшими шершавыми пальцами. Постараться отскрести засохшее, что не размочить водой, солью стекающей из глаз.       Его руки, кажется, сделали хуже. Прорвали дамбу. Выпустили вой, уже ничем не приглушённый. Уже не всхлипы, а вскрики, будто случайно коснулся открытой раны. Человеку не может быть ТАК больно. От такого не выжить. А ублюдок снова смеётся, перебиваясь всхлипами, словно кашлем. Ему основательно снесло крышу. Его раздавило. И это увидел Мо. Случайно.       Так ломаются люди, которые стояли слишком долго. Так обнажается стержень, что скрыт под кожей у самых гранитно-крепких. На нём держится их позвоночник и тонна боли, скопившаяся на плечах. Так не должно быть. Такие не должны ломаться. Ублюдок — это единственное, что не могло сломаться в чёртовой жизни Мо.       И он будто снова закладывал цементом и кирпичами фундамент, когда всё ещё пытался мягко, почти нежно гладить эту блядскую сгорбленную спину, не царапая неухоженными, рабочими руками.       Ублюдка било. Он дрожал, выхаркивая всхлипы. Он больше не вдавливал глаза в собственный череп. Теперь он пытался вырвать волосы, открыть перед болью прикрытую чёрным и мягким голову. Цепляясь за пряди так, как цепляются за последнюю надежду на исцеление. Мо не помнил, как накрыл одну окаменевшую руку в чёрных влажных волосах, как постарался вытащить её, как сам погрузил свою ладонь в чёрные пряди, зарываясь пальцами, выглаживая боль.       Мо не хотел помнить, как оказался единственным в шумной жизни ублюдка, кто мог помочь. Потому что он едва знал, что делал. Что нужно было делать. Потому что обычно это был Мо, Мо обычно был на месте скорчившегося в муках ублюдка. А ублюдок был тем, кто вытаскивал, вырывал из трясины. Ублюдок знал, что сказать, возможно, говорил это себе, когда сам обрастал болью, как Мо коркой на заживших ранах и ссадинах.       Мо помнил, что сподвигло вытащить ублюдка из того, в чём он завяз, чем бы это ни было. Он был ему должен за те разы, когда его методично вытаскивали, помогали вновь дышать, давали опереться, чтобы встать. Улыбались. И толкали, чтобы шёл. И не отпускали. И… Он просто должен этому ублюдку. И не из-за того, что режущей болью где-то в сердце отдаётся, когда он видит, каким может быть этот ублюдок, когда его не держат собственные ноги. И не потому, что это до одури страшно.       Мо опустился на колени напротив зажатого в ладони лица. Он ни черта не знал, что делает. Он просто должен был этому ублюдку хотя бы попытаться. Он вздрогнул, когда ублюдок взглянул на него, будто впервые понял, что не один в своей блядской квартире разбивается на кусочки. Мо вдруг подумал, а если не в первый раз так накрывает. А если наедине с этой ублюдской квартирой постоянно вот так? Это заставило стиснуть зубы. Ублюдок не ожидал, что у этого будут свидетели. Он просто не заметил, что Мо вернулся, забыл куртку. Знал, что ублюдок, скорее всего забыл закрыть дверь, будто вообще ничего не боялся.Но не знал, что увидит это. Просто вдруг истерика. Просто вдруг накатило. Просто вдруг сорвало кран. Просто вот так, сгорбившись, истязая горло, просто выхрипывая боль.       Мо не хотел помнить, как дотронулся до этой блядской шеи, как вёл рукой ниже, как успокаивал, потому что ублюдка ударило дрожью сильнее, чем во время истерики. Ублюдок так часто кого-то трогал. Как часто кто-то по своей воле трогал ублюдка?       Мо думал, что сходит с ума, когда сам вёл ладонями по ссутулившимся плечам, пока касался шеи, пока старался не глядеть в глаза, не зная, что страшнее в них увидеть: застывшую влагу или осмысленность? Он чувствовал на своей коже этот взгляд, но боялся с ним встретиться, потому что сегодня обнажился ненароком не только ублюдок, но и Мо. Он только что открылся. Он только что подставился. Он только что обнажил всё то, что скрывал, тщательно прятал от этих серых, слишком, блядь, внимательных глаз. Страх застыл где-то в горле, желая вырваться вдохом удивления, когда собственные ладони привели его к вратам личного ада, когда они остановились на впалых щеках, когда взгляд Мо приковало к губам. Когда перестало существовать… Чёрт, да вообще всё перестало существовать. Только эти блядские приоткрытые губы, сиплое, едва слышное дыхание, вырывающееся из них, и Мо, которого загипнотизировало. Навечно приковало. И это так блядски страшно.       Ублюдок судорожно выдыхает. Истерика глохнет в груди, будто её никогда не было. Холодные пальцы заторможено опускаются на ладони Мо, всё ещё сжимающие ублюдские щёки. Движения ублюдка острожные, чтобы не спугнуть. Будто подкрадывается к добыче. И Мо мерзко от того, что он не может его оставить. Просто встать и уйти. Потому что в расчёте. Хотя бы в этом, наконец, рассчитались. Но вдруг в голове скользнуло ещё кое- что, за что Мо даже не думал рассчитаться, за что Мо возненавидел этого ублюдка в один миг и так люто, что до сих пор от ненависти задыхается ночами. Мо сглатывает, выдыхает ртом сквозь сжатые от страха зубы.       — Спасибо, Малыш Мо, — засохшим листом по асфальту звучит этот чуть гнусавый после недавних рыданий голос.       И это единственное напоминание о том, что несколько секунд назад он был разбит. Успел собраться. Мо сумел его собрать.       — Малыш Мо, не делай того, о чём потом пожалеешь, ладно? — с какой-то отчаянной, скребущей грудь грустью произносит на выдохе ублюдок, и выжимает эту блядскую фальшь из губ.       Пытается образумить. В разбитом состоянии, когда едва думается о других, этот ублюдок всё ещё оберегает Мо от ошибки. И это ответ на вопрос, почему от этого ублюдка так сносит крышу к херам. И это ответ на слова ублюдка. Нет, сделает. Потому что он, кажется, отдал весь воздух этому ублюдку, и нужно забрать…       — Малыш Мо, посмотри на меня.       Твёрдо. Теперь даже голос привычно хриплый не напоминает о той слабости. Но Мо и так смотрит на ублюдка, так давно уже смотрит, что становится плохо где-то внутри. Это хочется выпустить, чтобы не один ублюдок и один Мо, а разделить на двоих. Хочется. Но он всё равно поднимает взгляд, чтобы увидеть ублюдка. И это — чёртова тьма в серых глазах с до ужаса расширенными зрачками. И это чёртово предупреждение Мо, что если он сделает то, что хочет, ублюдка сорвёт, с цепи. Предупреждение, что не отпустит, если Мо захочется убежать от того, что произойдёт, от того, что Мо сам сотворил. И на все эти знаки «стоп» так отчаянно плевать, что Мо снова опускает взгляд на эти губы в опасной близости.       Выдыхает:       — Блядь.       Подаётся вперёд, касается едва-едва, и пальцы холодные и длинные смыкаются на его затылке. И это словно попасть в капкан, который так долго высматривал, но оступился, и он захлопнулся, поймав тебя. И на это тоже плевать, потому что сердце херачит где-то в горле, а эти губы утягивают Мо во что-то такое пиздецовое, что не понятно, кому здесь первому сорвало крышу. Потому что отчаянно хочется этого, этих тягучих ощущений внизу живота от того, как ублюдок играет с его губами, как ловит рваные выдохи, как водит пальцами по коротким волосам, как прижимает к себе другой рукой, касаясь горячей ладонью кожи под задравшейся футболкой. Как Мо сам смещает ладони с лица на шею, обхватывает, будто тонет, и… Мо вообще больше не понимает, что делает, но это так правильно. Желаемо. Необходимо.       Мо, честно говоря, не хочется знать, что будет завтра. Возможно, опять попытается сбежать. Возможно, открыться ублюдку только казалось таким притягивающим, манящим, но как только волна уйдёт, останется только страх получить удар в открытую грудь. Да, Мо, определённо, попытается сбежать от этого. От всего этого.       Тянь, будто услышав сумбур в голове Мо, отрывается первым. Прикрывает глаза, вжимается лбом в лоб и дышит рвано, устало, едва соображая.       — Малыш Мо, можешь сбежать, если хочется.       Мо отчаянно хочется. Но ещё отчаяннее хочется того, чтобы этот лоб так прижимался к нему всегда, доверительно, устало, надёжно. И Мо пытается подумать, чего хочется больше, что необходимее. Сам замечает, как дёргается на рефлексах, как пытается кинуть быстрый взгляд в сторону двери, как ищет путь к отступлению. И Мо закрывает глаза крепко, стараясь понять, чего в этом больше: страха собственных неправильных чувств, или страха того, что это убьёт его предательством в спину, если не сбежит.       — Я не буду заставлять, Малыш Мо. Если хочешь, мы можем забыть это… всё это.       Мо не знает, чего хочет. Пока пальцы Тяня не очерчивают его ухо мягко, чутко, нежно. Мо жмурится сильнее, не выдерживая обострённых чувств внутри и ощущений снаружи. Пока Тянь не прижимается покрасневшими, уже не солёными, губами к его лбу долго, чувственно, правильно. А потом отстраняется. И Мо чувствует, как горит там, где касался Тянь. Сил называть его ублюдком хотя бы мысленно нет никаких. Последняя стена пала. И Мо просто хочется, чтобы горело так по всему телу, не только на губах и на лбу. И от этого осознания Мо распахивает глаза в испуге, неверие, страхе. Надежде?       Тянь отодвигается, трёт покрасневшие глаза, поправляет волосы, выпрямляет спину. И нет больше того, обнажившего свою слабость. Есть никогда не рушащийся ХэТянь, а остальное — померещилось.       — Малыш Мо, надеюсь, там дверь не нараспашку? — этими словами отрезает всё произошедшее до.       Мо качает головой, не веря. Снова преобразился на глазах. Снова нацепил лживую маску на лицо, будто так и должно быть. Снова закрыл ту уязвимую часть. Хорошо, что закрыл ту часть. Там очень темно и холодно. Плохо, что снова лжёт, будто, кроме темноты и тоски, у него ничего нет.       — Да срать мне на твою дверь. — Выдыхает. Пытается собрать мысли.       — Мне, вроде как, тоже, но…       — У тебя даже стащить нечего, только если эти блядские коробки.       — Тоже, верно, — полусмешок, почти обманул. Вот только глаза дёрнулись к лицу Мо, что-то выискивая. Но, кажется, не нашли. — Ладно. На этот раз захвати всё же куртку. Я в душ. Прикрой дверь, когда уходить будешь.       Тянь притворяется снова, и до противного реалистично. Бесит до одури. Хочется, чтобы открылся опять. Мо только что собственноручно расхуячил последнюю стену в собственном сознании. Только что отбросил все мысленные преграды. А Тяню хоть бы хны, снова цепляет это своё — привычное. Мо хочется наорать, избить. Но когда он зло выпрямляется, глядит на спину Тяня, та совсем немного ссутулена. Совсем немного уязвима. Совсем немного человеческая. Уставшая. Мо думал, что идёт к выходу из квартиры, но остановился в нескольких сантиметрах от Хэ Тяня. Как только ноги принесли? Положил ладонь меж лопаток, уткнулся лицом в выпирающие на шее позвонки, скользнул губами по коже. Выдохнул. Тянь замер.       — Малыш Мо, дверь, судя по всему, нараспашку, беги, — Тянь хочет выдать смешок, но выдаёт лишь своё напряжение.       Предупреждает. Просит. Говорит, что не выдержит, если завтра наскочит на стену снова. Но Мо не слушает. Больше не хочет. Потому что внутри то, раздирающее, отчаянно жаждет касаться этой блядской спины и шеи. Потому что Тянь забрался куда-то, откуда не вытащить, не вырезать. Он там. Образовался, разросся, захватил всё. И Мо просто бездумно ведёт пальцами по покрывающейся мурашками спине, вырисовывает узоры. Перед глазами уже не спина, сам не заметил, как Тянь развернулся, теперь пальцы гуляют по крепкому, впалому животу. И это тоже правильно. Крышесносяще. Особенно, когда ХэТянь — его ублюдок, — обхватывает горячими ладонями, прижимает к себе, касается сухими губами виска. И дышит, спокойно и правильно.       Мо не хочет помнить из того дня лишь одно — как ХэТянь растрескался на его глазах, как сломался. Потому что это было ударом под рёбра. Потому что за твёрдой оболочкой уверенности в себе оказалось сплошное одиночество, нарывающее болью. Мо больше не огрызается, когда Тянь между глупыми подкатами предлагает остаться. Потому что просит он лишь тогда, когда накатывает. Когда вот-вот и сорвёт. Мо до ужаса боится, что того снова закоротит. Когда Тянь не просит, Мо ложится у себя, кладя телефон у самого уха, выкрутив громкость на максимум. Потому что кошмары бьют иногда неожиданно, и он не хочет, чтобы Тянь снова справлялся со всем один.

***

И Мо отчаянно не понимает, как из случайного свидетеля чужого крушения превратился в это…что-то?