Стирая пальцами вросшую боль

      Хэ Тянь не умеет согревать. У него внутри Антарктида развернула свои льды. Пустота пустила свои корни. И отчаянный крик заблудившегося когда-то ребёнка отдаётся эхом в голове. Он так и не нашёл дорогу назад.       Он умеет задевать, не отпускать, мучить и иногда быть нужным. Он умеет приводить в себя, поднимать, говорить правду. Он умеет быть сильным, угрожающим и немного человечным. Но не умеет согревать. Он не спасёт от леденящего одиночества, он сам в нём пропал вечность назад. Он может сжечь, но не согреть. Обратить человека пеплом, но не собрать по кусочкам.       Он думает об этом вот так: стоя посреди враз лишившейся всех теплых тонов, посеревшей маленькой квартиры. Он стоит так, беспомощно оглядываясь, не понимая, куда всё делось. Где рыжее пламя. Где запахи жизни. Где стук двух сердец, обитающих здесь. Принимающих его.       Он думает об этом, проходя дальше. Замирая на пороге маленькой комнаты. Ежась от холода. Застывая от пробежавшего ударами по костям леденящего сквозняка, шевелящего бесцветную, безжизненно трепыхающуюся штору. Он думает об этом, разглядывая потускневшую рыжую макушку. Разглядывая посеревшую кожу. Застывшие глаза. Неживые. Замёрзшие. Опустевшие.       А Тянь не умеет согревать. И понимает он тоже мало. В чужой боли. В чужом сердце. В чужой жизни. В своей душе.       И когда он подходит, не сводя глаз с лишённого всяких эмоций застывшего лица, у него нет ничего, что он может ему предложить.       Осиротевший.       Это слово приходит в голову первым, и оно до безумия точное. И оно про них. Тянь будто через пелену глядит на сгорающего изнутри Мо, ведь у Шаня есть чему разгораться, есть чему вспыхнуть, есть чему опасть и остаться на стенках пылью с запахом потухшего пожара. Ему есть, что терять, и у него есть, что забрать. Мо пустеет на глазах, смотря перед собой.       Осиротевший.       У Тяня ничего не шевелится внутри. Сердце не сжимает от жалости. У него пустота и темнота. У него невключённость в бурную жизнь вокруг и философские размышления. У него глаз стороннего наблюдателя, не участника. Тянь на самом деле мало, что чувствует, много, что понимает.       Тянь понимает, что он лишний. Что в чужом горе он те «я тебя понимаю», которые ни черта, по сути, не понимают. Тянь — Чэн, ранняя версия, а может кривое отражение. Чэн принимает свою пустоту, Чэн понимает свою холодность. Тяню она костью поперёк горла. Потому что сейчас у него много мыслей и ни одного действия. Он думает, что зря вмешался в жизнь Мо, он даже в собственной жизни лишний. У него ни поддержки, ни нужных слов. У него в голове: «С каждым может случиться. Это жизнь». И понимание, что это не нужно, Мо и так знает. Мо и так принял от жизни, чтобы понять — со всеми может случиться, твоя жизнь просто снова попалась под руку случаю, судьбе, кому-то свыше. Ты просто снова задействован в цепочке событий. Просто снова коснулось тебя. Но могло с каждым.       Действительно, могло с каждым. Каждый мог вечером быть не у себя. Быть в квартире того, кто вцепился клещами и не отпускает. Каждый может услышать звонок и лениво поднять трубку. Каждый может нервно ехать в холодном такси, сидеть рядом с тем, кто ничего не понимает, но делает, что просят. Каждый может спрашивать врача, чего ждать. Каждый может просидеть ночь и быть отправленным холодной рукой такого же бесчувственного наблюдателя за чужими рушащимися жизнями — домой. Каждый может быть здесь, но не быть сейчас. Каждый может потускнеть. Каждый может пропасть, потеряться, быть выбитым жизнью из уютного мирка, каждый может оказаться на холоде, на отшибе жизни. Каждый может сгореть, каждый может потухнуть, каждый… Каждый.       Не каждый знает, как помочь. Тянь не знает. Тянь может сказать, что это мир такой. Что это жизнь такая. Что это люди сволочи. Что это тебе просто не повезло. Вот только это не нужно. Мо не нуждается ни в одном слове Тяня. И Тянь ему тоже не нужен, чтобы всё понимать. Из них двоих только Тянь и нуждается в живом огне рядом. Вот только огонь не всегда горит. Вот только Тянь не знает, как зажечь. В его руках все зажигалки ломаются, все спички выпадают из рук или не чиркают о пачку с искрой. У Тяня бракованные руки. Они не предназначены для огня. Он не предназначен для жизни. Лишь для рефлексии. Для принятия жизни, как есть. Осознания своего вип-места на её обочине. Для мыслей о высоком, о месте в мире, о мире большом и необъятном, жестоком, о мире с собой. О смирении с собственной неприкаянностью, ненужностью, одиночеством, с собой.       Но Мо всё равно не просит уйти. Не просит помочь. Он в принципе ни о чём и никогда не просит. И не просит быть рядом — тоже. Он сидит в себе и с собой, и очередной шрам, нанесённый жизнью, лечит самостоятельно — выжидая. Восстанавливается. Собирается. Глушит боль. Вживляет отколотый осколок себя, будто не выпадал.       Завтра Мо вольётся в колею, завтра Мо поднимется, выстоит, завтра Мо снова вернётся в больницу, завтра Мо будет заботливым сыном, стойким и необходимым. Завтра от разрушений не останется и следа. Только если знать, если присматриваться, если наблюдать, как Тянь, можно заметить сотни осколков, вклеенных обратно, и будто не разбивался, будто всегда был цел, только сеть чёрных линий, как на старой любимой чашке, едва заметных, расскажет — был разбит, но поднялся, был скинут с полки нормальности — встал обратно, отшвырнули ногой, потому что мешал, вернулся на место. И со всем этим сам, один, не нуждался в помощи. И сейчас не нуждается.       Завтра Мо не вспомнит, что Тянь сидел рядом в такси, завтра Мо не вспомнит, что Тянь сжимал ледяную руку своей бесчувственной, потому что так принято, потому что говорят, что помогает, потому что говорят, что сжимать чью-то дрожащую нервно ладонь — это участие. Потому что говорят, что если сделаешь сочувствующий вид и будешь сидеть рядом с понимающим взглядом, то, может, и не заметят, что внутри ничего нет, даже сочувствия. Даже жизни. Потому что там это было когда-то — забрали, но на место не вернули. А сам вернуть не смог, потому что ребёнок заблудился в отголосках памяти, а возвращается только с кошмарами, да так, что, кажется, и не нужно этого всего, пусть останется пустотой, лишь бы не возвращалось никогда. Завтра Мо и не вспомнит, какой Тянь на самом деле жалкий, какой на самом деле бесполезный, какой на самом деле нафиг не нужный в привычной жизни. Завтра Мо выбросит эту лишнюю деталь, как после починки обнаруженный лишний болт, без которого, оказывается, ничего не сломается, заработает даже лучше. Завтра Тяня не будет здесь, сам уйдёт, потому что сам знает — лишний, в горе не помощник, в здравии — пьёт кровь, в смерти, наверное, не пришёл бы даже на могилу, потому что больно смотреть на камень, за которым скрылся когда-то живой огонь.       Тянь всё же двигается, потому что Мо ещё не понял, какой он никчёмный. Потому что ещё можно всё исправить и стать на место, которого в сердце Мо полно, потому что людей только важных и необходимых туда пускает. Там мать и отец. И, возможно, надоедливый Цзянь И, потому что этот парень в принципе быстро занимает важные места, приходит раньше и с правильными словами и ненаигранным беспокойством, и сразу необходим.       Тянь садится на кровать скрипучую и тесную. Плечом к плечу с Мо, надеясь, что температура тела хотя бы не поддельная, хотя бы она согревает по-настоящему, пусть только снаружи. Пусть лишь руку, к которой прижался. Но физически греет. Значит, не такой бесполезный.       Тяню хочется сказать: «Малыш Мо, я пытаюсь». Тяню хочется спросить: «Что тебе необходимо — я сделаю». Тяню хочется молить: «Расскажи, как ты выжег кошмары из моей головы на этой своей кровати — научи». Тяню хочется о стольком попросить. Тянь на самом деле эгоистичная и бесполезная скотина. Тянь на самом деле потерявшийся, осиротевший ребёнок, которому необходимо тепло. Необходим огонь. Которому нужен Мо. Этот, целый, обжигающий, до безумия рыжий, до умопомрачения раздражительный и до невозможности дикий. В Мо, кажется, заключена сама жизнь. Мо, кажется, всегда знает, что хочет, что делает, как справиться.       — Я понимаю, — говорит Тянь, потому что другого сказать не может. Тянь звучит уверенно и с мастерски сыгранным теплом.       Тянь — актёр, который знает, как сыграть сострадание, как сыграть героя, чтобы поверили, но который не знает, кто его герой, чего хочет и зачем здесь, и потому делает всё верно, но никто не верит. Живых людей не обмануть сложенными в правильный домик бровями, встревоженной улыбкой, с измеренным в точности до градуса углом поднятия краешка губ. Мо вообще-то знает, что Тянь фальшивый насквозь, а за фальшью, вообще-то, ничего настоящего нет.       Мо поворачивается, будто впервые заметил, что Тянь всё это время был рядом. Мо смотрит устало, прищуренно, с каким-то отвращением к этому фальшивому участию. Усмехается. И будто на секунду там, в этих умных потускневших глазах, что-то загорается. Мо кладёт свою руку на сжатые в кулак пальцы Тяня.       — Я понимаю, что ты чувствуешь, Малыш Мо. — Тянь продолжает играть роль опоры и поддержки, хотя он, будучи такой фальшивкой, не выдержал бы даже брошенное на него пальто. Тянь даже не предмет, Тянь — декорация, плоская картонка с красивым видом, а зайдёшь за неё — бесцветность и пустота.       Мо сжимает его ладонь, и Тянь со странной радостью в своей пустоте замечает — силы не оставили Мо. Он настолько много побит жизнью, что исцеляется за секунды. Его так часто сшибали с ног, что он научился восстанавливать равновесие, не долетать до пола, где ждёт апатия и опустошение, а загораться с новой силой, тускнеть на мгновения, чтобы засиять ярче. И этого у Мо не сможет отнять жизнь, хотя так часто пытается вырвать важное.       — Ни черта ты не понимаешь, — откликается Мо, разжимая кулак Тяня.       Тянь сплетает их пальцы, чувствует, как Мо опирается на его плечо, и даже если Тянь — неустойчивая декорация реальной жизни, он готов выдержать груз Мо, груз того, кто вмешан в настоящую жизнь, кого сбивает её бурным потоком, но он всё равно находится в ней, не выплывает на берег и не идёт вдоль бурной реки, разглядывая эту жизнь со стороны, он не как Тянь. Он лучше. И он не заслуживает фальшивки рядом.       — Ни черта не понимаю, — кивает Тянь, усмехаясь, и в усмешке нет вымеренного угла для губ, а только выдох и расслабленная мимика. Мо не верит в его игру с самого начала. Его нельзя обмануть. — Ты мне не рассказываешь.       Мо не останавливается ни на секунду. Он кричит, возмущается, вырывается, обнимает, целует однажды и больше никогда, но никогда не объясняет. Будто жизнь так его гонит, что разъяснять нет времени и необходимости, потому что вокруг живые люди, и они понимают чужие чувства без разжёвывания. Но не Тянь.       Мо тяжело выдыхает. Прикрывает глаза, хмурится, лицо болезненно кривится, зубы сжимаются, но он выдавливает, и будто сталкивает тяжёлые камни с утёса в море.       — Я должен был быть здесь.       Тянь кивает. Мо должен был. Но Тянь снова прицепился к нему, обнял за шею, потянул в сторону своего дома. И Мо поддался.       — Я должен был выйти и встретить её.       Тянь смотрит на Мо, который всё ещё держит глаза закрытыми. Не должен. Потому что не знал. Тяню понятно. Как понятно и то, что винить себя в том, что не угадал, не почувствовал угрозы — нормально.       — Должен был знать, что вечером небезопасно.       Тянь качает головой. Небезопасно всегда. Просто маме Мо не повезло вечером.       — Я должен был почувствовать, что с ней что-то может случиться.       Тянь думает, что Мо винит себя во всём и всегда. Может, это успокаивает — думать, что можешь предугадать беду, что сможешь быть в то время и в том месте. Но это слабое утешение. Тянь никогда не оказывался в нужное время в нужном месте. Потому что не существует этого правильного момента. Только стечение обстоятельств. Или судьба. Ни в том, ни в другом случае не знаешь, чего ждать.       — Ты… — не должен себя винить, Малыш Мо. Ты не должен предсказывать сотни событий, которые могут произойти. Ты не должен всегда находиться рядом, чтобы не допустить беды. Ты не нуждаешься ни в одном из этих слов. Потому что они не помогают.       — Ты можешь винить меня, как всегда, — вдруг легко говорит Тянь.       Эти слова правильные. Живые. Нужные. И, кажется, вырывают Мо из потока самоуничижения. Он открывает глаза, медленно поворачивается, хмурится.       — Ёбаный Хэ Тянь опять утащил в свою блядскую квартиру, — Тянь хороший актёр, но Мо не его типаж, выходит кривая карикатура на образ Мо, но она работает. Потому что Мо смотрит. Слушает. Слышит. — Заставил готовить и воспользовался тем, что я настолько добрый, что не смог бросить его, уёбка, одного. Потому что его блядская квартира поглощает. И пока я помогал мудаку, который запутался в собственной никчёмной жизни, моя собственная блядская жизнь решила, что я недостаточно натерпелся. Но завтра я встану, отправлюсь к матери, и мы будем в порядке. И, возможно, я, наконец, избавлюсь от одного мудака, из-за которого чуть пару раз не разрушилась моя психика и моя жизнь. И заберу маму из больницы. И этот мудак больше не появится в моей жизни.       Мо смотрит, сжимая ладонь Тяня сильнее. Злится? Восстанавливается? Осознаёт, что, когда Тянь рядом, его жизнь разрушается? Тянь отбрасывает эти мысли в сторону. Он эгоистичный ублюдок, который не умеет согревать и восстанавливать. Зато он мастерски справляется с тяжёлой правдой, даже если она тяжёлая только для него. Даже если она рубит только его. Даже если она убивает.       — Потому что это правда, Малыш Мо, — говорит Тянь с лёгкой улыбкой. — И ты это знаешь. Кончай винить себя и обрати внимание на вечного виновника всех твоих проблем.       Мо смотрит, хмурится сильно. Тяню кажется, что, если Мо сожмёт его ладонь сильнее, она затрещит, а кости осыпятся на вечно скомканное одеяло на кровати.       — Ты… Ты, блядь… — Мо зло хватает Тяня за воротник кофты. Тянь игриво приподнимает бровь.       — Злишься? Правильно, Малыш Мо, злись на меня, а не на себя. — Ты, блядь, мудак, — он рывком притягивает Тяня за воротник к себе, рука, сжимавшая его пальцы, теперь тоже цепляется за ткань. — Ты мудак, ты блядь… Какого… Что ты, блядь, несёшь, мудак?! Какого хуя ты решил, что знаешь, какое место занимаешь в моей жизни, мудила?!       Злость Мо почти ощутима, она искрит, и пламя, разгорающееся внутри Мо, кажется, перекидывается на комнату. От ветра, проникающего из открытой балконной двери больше не холодно. У Мо горят щёки, зубы стиснуты, и, кажется, ещё немного и он зарычит уличным бешеным псом, или размахнётся, как дворовый кот, и снимет с лица Тяня когтями все маски, оставив кровавые полосы.       Тянь не умеет согревать. Тянь умеет распалять, злить, обращать добро ненавистью. Тянь умеет заводить, умеет делать из себя мишень, выдавливая из безразличных к нему людей ответную реакцию.       — Ненавидишь меня, Малыш Мо? — Тянь говорит, с интересом ребёнка разглядывая исказившиеся злобой черты, столько жизни, столько чувств. У Мо нет полумер, он всегда на полную, всегда опаляет. — Правильно, ненавидь меня, а не себя.       Мо распахивает глаза, и Тянь закономерно ждёт удара. Он изучил Мо. Но тот ослабевает хватку, с ужасом вглядываясь в лицо Тяня. Его глаза бегают по его лицу, замирают на взгляде. Глаза в глаза. У Тяня дёргает что-то во внутренней пустоте, его заблудившийся ребёнок не понимает мелькнувшего в глазах Мо чего-то.       — Я…       Мо всё ещё держит воротник, теперь уже ослабевшими пальцами. Тянь почти видит, как огонь унимается, будто кто-то ослабил. Но он там есть. Он горит. У Мо глаза больше не тусклые. Они согревающие.       — Я… не ненавижу тебя, мудак, — у Тяня лицо — маска, но Шань знает, как заставить её реагировать. Брови едут вверх. Рот открывается. Тянь вообще-то теряет контроль над собственным лицом. — Хоть ты и прогнивший насквозь ублюдок… я не ненавижу тебя…       Мо поджимает губы и упирается лбом в свои кулаки на воротнике Тяня. Вжимается, и его колючие волосы странно щекочут шею Тяня. У Мо спина неестественно согнута, так уязвимо, как у дворовой кошки, которую прикормили. У Тяня в пустоте не звучит эхо. У Тяня потерявшийся ребёнок в душе застывает, прочувствовав этот странный момент. У Тяня нет объяснения чужим чувствам. У Тяня руки действуют интуитивно, обхватывая спину, прижимая к себе. У Мо внутренний огонь загоняет сердце бешенным ритмом. Тянь почти слышит этот громкий стук. Он почти чувствует его, в унисон собственному. У Тяня в пустоте зажигается свет, когда Мо, всего на секунду застыв в изумлении, после обвивает одной рукой шею Тяня, другой спину. Мо испуганно дышит ему в плечо. Тянь потерянно гладит Мо спину. Мо медленно отстраняется, не до конца, только взглядом мажет по лицу Тяня, чтобы после потерянно глянуть на приоткрытый рот, из которого вырываются сиплые выдохи, вдохи беззвучно шелестят. Тянь думает, что если после того, что он собирается сделать, Мо ему вмажет — это будет неплохим завершением исцеления. Для обоих. И Тянь одной рукой касается этого колючего рыжего затылка, а другой всё также поглаживает спину. И он не понимает, кто кого целует, и это почему-то неважно, ведь Мо жмётся ближе, и так доверительно. Тянь целует, а внутри, в пустоте, где горит свет, потерянный ребёнок находит тропинку, заросшую, пугающую, усеянную кошмарами, и стук шагов эхом прокатывается по Тяню. Мо целует горячо и быстро, Тянь — медленно, выжидая, когда дикий Мо сдастся, даст себя приручить, у них не поцелуй, а борьба и исцеление.       Тянь думает, что уметь согревать не так важно. Тянь думает, что огонь Мо разгорается в мгновение. Тянь думает, что неплохо уметь распалять пламя.       Мо отстраняется. Смотрит смущённо-хмуро. Тянь, проводя холодными пальцами по этой горячей щеке, думает, что был нужным сегодня. Что, возможно, помог. Что льды внутри него пошли трещиной. Мо — глобальное потепление для его вечной мерзлоты. Тянь думает, что не так уж и плохо — растаять для Малыша Мо.       — Я не ненавижу тебя. Хоть ты и мудак.       Тянь чувствует, как губы растягиваются, как в его пустоте разгорается тёплым рыжее солнце. А «мудак» из уст Мо звучит, как признание.       Мо просит остаться, ведь в блядской квартире Тяня всё равно нехуй делать. Мо просит сходить с ним в больницу утром, потому что вонь лекарствами терпеть невозможно в одиночку. Мо засыпает рядом, но перед тем, как провалиться в сон, грубо бубнит едва различимое: «Если ты теперь свалишь из моей жизни, я тебя найду и раскрою череп». Тянь сипло смеётся и долго лежит, разглядывая потолок, до конца не веря, что ему не послышалось. Пока Мо во сне не упирается ему в рёбра лбом, пока его пальцы не цепляются за кофту слишком сильно, пока он не начинает сопеть. Пока не закидывает одну ногу на Тяня. Тянь закрывает глаза.

Потерянный ребёнок находит долгую дорогу домой. Рыжее солнце растапливает льды Антарктиды. В пустоте громко бьётся сердце, запуская по венам жизнь.

      Тянь поворачивается на бок, прижимая Мо к себе. Завтра, возможно, Мо забудет обо всём сказанном. Завтра, возможно, обнаружит никчёмность Тяня. Завтра возможно всё.       Сегодня в Мо снова горит ровное пламя. Сегодня отколотый кусочек вернулся на место, став частью странной тонкой сети черных линий на любимой склеенной чашке.