Записки врача-психиатра

♫ Ramin Djawadi — Fire And Blood ♫ 15 августа 2016 г. Я до сих пор так и не поняла, что за 混乱[1] сегодня произошел. Я заступила на смену довольно поздно — было уже почти девять вечера. Все наши разошлись, я села за стол дежурной, заполняла отчетность до одиннадцати вечера, а потом пошла совершать обход. Все было как всегда, ничто не предвещало беды, и, когда я дошла до одного из самых дальних закоулков, где располагались две комнаты для буйных, которые мы в основном использовали как кладовку, то заметила странность. У меня очень хорошая зрительная память, поэтому я прекрасно помнила, что одну из дверей подпирала старая метла вот уже несколько месяцев. Но теперь ее не было и это показалось мне подозрительным. Я решила проверить, в чем дело. Можете считать меня параноиком, однако моя подозрительность не подвела и на этот раз. Сквозь маленькое окошечко в двери я увидела, что в очищенной от хлама (внезапно) комнатушке на железной кровати спит некто. Я знаю в лицо всех пациентов и этот был явно не из них — абсолютно незнакомая мне физиономия. То есть, поступил новый пациент и мне не сказали? Да еще и посадили его в комнату для буйных? Да быть того не может. Потому что незнакомец крепко спал и даже не шевелился — буйный бы орал, бился головой об стену или в крайнем случае сидел на кровати и мрачно сопел, глядя мне прямо в глаза. Может, я и поступила опрометчиво, но все же достала из кармана связку ключей, и, открыв дверь, вошла и встала над Мистером Х с целью внимательно его рассмотреть. На мое счастье только начавшая убывать луна ярко светила сквозь зарешеченное окно наверху, роняя бледный свет прямо на незнакомца. Он лежал лицом к стене, но даже этого хватило, чтобы понять — он азиат и очень устал. — Эй, — потрясла я его за плечо, — эй, кто ты? Что здесь забыл? Никакой реакции. Пришлось потрясти заметно сильнее. Мистер Х сморщился и попытался отмахнуться от меня, но я не сдалась и ему таки пришлось открыть глаза. В них недовольство сменилось непониманием, а затем страхом. Незнакомец резко сел и отодвинулся от меня, выставив ладонь вперед. — Ты кто? — спросила я еще раз, — Ты как здесь оказался? Это психиатрическая больница вообще-то. Он испуганно и недоверчиво на меня смотрел, затем развел руками и непонимающе покачал головой. — Do you speak english?[2] — мне показалось, что он не знал русского. — No, — ответил незнакомец глубоким баритоном и что-то сказал на незнакомом мне языке, но очень похожим на японский. — 日本語を話しますか?[3] На этот раз Мистер Х среагировал сразу же — расплылся в улыбке и закивал: — はい、少しだけ。 При звуках моего второго родного языка от кого-то, кроме родителей, мой воинственный настрой сразу же испарился. Вряд ли какой-нибудь бомж или воришка будет говорить по-японски. — Ты кто и как здесь оказался? — спросила я опять у него, откинувшись спиной на косяк двери. В итоге, в ходе сбивчивого рассказа с легким акцентом выяснилось, что он не болен и не преступник, просто ему нужно на какое-то время залечь на дно, поэтому его и поместили сюда по указке шефа. Я, естественно, ему не поверила и тут же позвонила главврачу, хотя на часах почти было двенадцать. — Черт, — выругался он, когда узнал ситуацию, — прости, Онидзава, я замотался и забыл тебе о нем рассказать. Это я его туда поместил, завтра все тебе объясню — это не телефонный разговор, только никому не говори про это. Хорошо? — Хорошо, — вздохнула я и кивнула незнакомцу, мол все в порядке, твои слова подтвердились. Он облегченно упал на кровать. — А что мне с ним делать? — Оставь его. Пусть отдохнет. Бедняга не спал уже несколько дней. Можешь забыть о нем, а завтра я тебе все расскажу. Он не будет никуда выходить. Я решила последовать совету главврача и оставить «беднягу» в покое и уже собиралась молча покинуть комнату, как мне в спину донеслось: — Меня зовут Ким Вон Хён. Я остановилась, и пару секунд помолчав, бросила через плечо: — Онидзава Зоя, — и захлопнула дверь. 16 августа 2016 г. — Я служил когда-то в горячих точках, — передо мной грузно опустилась кружка, наполненная горячим зеленым чаем (не люблю черный), — не помню, упоминал ли я об этом при тебе, Онидзава. Я посмотрела боссу в глаза и помотала головой, сжимая в руках кружку. — Ну, теперь ты знаешь. Однажды ночью на нас внезапно напали. Много народу тогда полегло, и я бы полег вместе с ними, если бы мой товарищ не вытащил меня оттуда на себе. Я обязан ему жизнью. И вот спустя почти тридцать лет он обратился ко мне с просьбой приютить этого парнишку. Он из Южной Кореи, какая-то публичная личность. Мой товарищ слово какое-то назвал, да я уже не помню… — Айдол?[4] — предположила я, делая глоток и щурясь от жара. — Да, точно! Айдол. Какой-то скандал случился у них там, и чтобы спасти от разъяренной публики этого айдола, решили вывезти его за границу и где-нибудь спрятать. Мой товарищ знаком с менеджером этого корейца, вот тот и попросил его заняться, а он, в свою очередь, попросил меня. А я не могу ему отказать, сама понимаешь. Я понимала. Хотя вся ситуация больше напоминала сюжет драмы уличного театра. — И что вы собираетесь с ним делать? — поинтересовалась я, дуя на обоженные пальцы. Неужели нельзя было разбавить долбаный чай? — Да ничего, — главврач пожал плечами и подлил себе кипятка в бокал с черным чаем, — пусть поживет здесь какое-то время, пока у них там все не уляжется. Интернет есть, еда не класса люкс конечно, но всегда остается, и ему хватит. Главное, меня очень просили, чтобы о его местоположении и о нем вообще знало как можно меньше людей, — босс многозначительно посмотрел на меня. Я в ответ пожала плечами, — видать, очень серьезная заварушка с его участием произошла в Корее. — Он, значит, кореец? — спросила я, вспомнив, как он довольно сносно говорит по-японски. — Да. Не знаю, говорит ли он на каких-то еще языках, кроме корейского, но по-английски точно не говорит. — Он по-японски неплохо балакает, — в ответ на вопросительный взгляд шефа я пояснила, — ну ведь я вчера как-то узнала, что это вы его здесь оставили. — А, да, действительно, — главврач на секунду призадумался, но потом его лицо озарила ехидная улыбка, — значит, раз вы успели уже познакомиться, ты им и займешься! — Чтооо? — я аж чаем поперхнулась, — в каком это смысле займусь? — Как он проснется, расскажешь ему, что и где здесь находится, куда и когда ему можно выходить, а куда нельзя. Еду ему будешь таскать и справляться о том, как у него дела. Не хотелось бы, чтобы он здесь сдох, — босс так довольно потирал свои руки, что можно было подумать, будто он нашел сокровища капитана Флинта. — Вы что, думаете, что мне больше заняться нечем, кроме как за здоровым корейцем смотреть? — моему возмущению не было предела. Как будто я медичка какая-то. Или еще кто похуже. — Ну не факт, что он здоров. Видела, какой он тощий? Да и вообще, поболтаешь с ним о своем, об азиатском, он же тебе какой-никакой, но собрат — главврач едва сдерживал хохот. — Не смешно, — надулась я и откинулась вглубь кожаного кресла. — Еще как смешно. Давай я лучше тебе еще чаю подолью. Вечер Смех смехом, а с шефом лучше не спорить, это все знают. Раз он сказал, что я теперь занимаюсь корейцем, значит так и будет. Одно хорошо — он обещал за это прибавку к зарплате. Так что хотя бы труды не за просто так будут. Перед тем как уйти домой, я зашла в закуток проведать моего нового подопечного. Он спал в той же позе, в которой я его видела вчера перед тем, как разбудить. Как будто даже не просыпался. Что же там с ним приключилось в Корее, что он беспробудно спит больше суток? Я занесла ему ужин, потому что не знала, когда он последний раз ел и вообще, когда проснется. Кореец на скрип двери даже не шелохнулся, продолжая ровно и глубоко дышать. В комнате было довольно душно, а во мне уже включился инстинкт мамки, поэтому я не без труда открыла маленькую зарешеченную форточку наверху комнатушки, чтобы воздух хоть как-то циркулировал, и после этого принялась пристально рассматривать айдола. Все его лицо выражало непомерную усталость. На бледном, скуластом лице как-то неестественно ярко выделялись аккуратно выщипанные вразлет брови с легким изломом, двойные мешки под глазами и пухлые, будто накачанные силиконом губы. Волосы у него были довольно длинные, сантиметров десять, не меньше, взлохмаченные, бледно-розового цвета с уже отраставшими черными корнями. Сам парень также был длинный, сто восемьдесят три сантиметра навскидку, особенно в глаза бросались стройные ноги и лебединая шея. Возраст неопределим, как и у большинства азиатов, в принципе. В России на таких парнях сразу ставят клеймо «педик», но в Корее, да и в Азии вообще, они являются объектом для подражания молодежи. На то они и айдолы. Мне парень показался похожим на лягушонка Пепе: нескладный какой-то, большеротый, долговязый. Теперь еще и ухаживай за ним. Эх, и почему у нас давно не было поступления свежего мясца, какие-нибудь буйные шизофреники например, или биполярщики в стадии мании. Было бы, чем прикрыться и не заниматься корейцем. Как мне его вообще называть? Ким? Хён? Вон? Вон Хён? Ким Хён? Или просто Пепе? Аааа, сложно. Подумаю об этом завтра. А сегодня вечером, думаю, можно будет устроить себе ванну с пеной и виски со льдом. 18 августа 2016 г. Вчера моя смена начиналась вечером, и я действительно хотела придти вовремя, но потом вспомнила усталое лицо Пепе и то, как долго он уже спал, и как, возможно, будет чувствовать себя, когда проснется один, в психбольнице, в чужой стране, поэтому жалость к нему все же пересилила, и я пошла на работу на несколько часов раньше. Гора бумаг, которую давно пора было заполнить, дожидалась меня на столе, поэтому, в общем-то, мне было, чем заняться. Я решила сразу взять корейцу обед, потому что была уверена, что он уже проснулся и съел то, что я принесла вчера. Я оказалась права наполовину — он снова спал, хотя еду съел, но как только я вошла, глаза открыл сразу же. — Привет, Онидзава-сан, — кореец сел на кровать и сонно потер глаза. — Привет, Пе… Ким Вон Хён, — захлопнув дверь ногой, с запинкой поздоровалась я, — как спалось? — Можно просто Вон Хён, — он улыбнулся, поджав губы, и у меня в голове промелькнула мысль, что, наверное, его фанаты падали в обморок, видя эту улыбку — айдол сразу становился очень милым и каким-то по-детски невинным. Даже не знаю, как это описать. Но он все равно был похож на лягушонка Пепе, хотя и выглядел гораздо лучше и свежее, чем раньше, — прекрасно спалось! Я нормально не спал уже очень много лет. Даже сразу не скажу, сколько именно. Но точно больше десяти. В этот момент мое лицо вытянулось. Я не то, что бы любитель поспать, но все же не отказываю себе в удовольствии раз в пару месяцев заснуть на 12 часов. Не представляю, как можно не высыпаться годами. — Я смотрю, ты все съел, — тарелки просто блестели, хотя я бы не сказала, что это была какая-то уж очень вкусная еда. Ячневая каша, сдобная булка и сладкий чай. — Дааа, было очень непривычно, но вкусно и сытно, спасибо. О, еще еда? Так много! — удивился кореец, глядя на поднос с супом, пюре с сосиской и компотом в моих руках. — Много? — засмеялась я, ставя перед ним обед, — по российским меркам это, в общем-то, мало. — Я за день мог съесть и меньше. Времени не хватало на еду, — снова улыбнулся Пепе и накинулся на принесенное. Глядя на то, как он уплетает за обе щеки казенную, пресную бурду, я подумала о том, что большинство из нас не так уж и плохо живет. — Так получилось, что меня назначили твоим куратором, — взяв стул из дальнего угла, я поставила его напротив Вон Хёна и уселась, закинув ногу на ногу, — так что по любым вопросам обращайся ко мне. Почему-то твое нахождение здесь является делом секретным, поэтому только ко мне и больше ни к кому. Понял? Вон Хён с умным видом и полным ртом покивал головой. — Хорошо. Как настанет вечер и большая часть персонала разойдется, я покажу тебе, где что находится, на всякий случай, и где можно меня найти. В дневное время тебе лучше не выходить отсюда, чтобы никто не увидел. Сплетни у нас разносятся быстро — «Одна баба Нюра чего стоит», подумала я, вспомнив нашу уборщицу-скандалистку, которая кроме того была еще и заядлой сплетницей — в общем, я буду заходить к тебе 2-3 раза в день, а когда меня не будет, то еду будешь брать из моего кабинета по ночам, я дам тебе ключ. Короче, вечером разберемся. Надеюсь, тебе есть, чем заняться. Кореец снова покивал головой и указал мне на ноутбук, лежащий в стороне. — Мне ваш главный сказал пароль от вай-фая, так что я наконец-то смогу посмотреть и почитать то, на что у меня не было времени уже много лет. Я очень доволен. И очень рад, что именно ты будешь присматривать за мной, а то я боялся, что здесь все будут говорить только по-русски. Боюсь, что тогда я бы сошел с ума от молчания, — он засмеялся, обнажив ровный ряд белоснежных зубов. Голливудская улыбка. Повезло же. Вон Хён так заразительно смеялся, что мои губы тоже тронула легкая полуулыбка. — Страшное местечко, однако, — спустя время сказал он, — такое все старое и мрачное, будто темница. И еще эти странные и жуткие звуки, доносящиеся время от времени издалека… — Ну это же психбольница. К тому же, у нас еще все более или менее сносно. В подавляющем большинстве психдиспансеры куда хуже обустроены. И с пациентами обращаются в разы жёстче, от чего и криков больше. Айдол передернул плечами. — Я никогда не был в подобных местах. И не думал, что буду. Мне не по себе. — Расслабься. Тебе повезло, что ты не пациент. Так что можешь не волноваться. В любом случае, кроме меня до тебя вряд ли кто-то сможет добраться — я решила, что хватит трепаться и пора идти к ненавистным бумажкам, — до вечера, Вон Хён. Смотри, не засни.

***

Он и правда не спал, героически дожидаясь меня. После ужина, когда мы отправились на экскурсию по пустому коридору, кореец зябко ежился и настороженно оглядывался по сторонам. Это выглядело так забавно — мужчина, на голову выше меня, который чувствует себя не в своей тарелке — что я не выдержала и рассмеялась, заверив его, что пока он со мной, ему нечего бояться. Вон Хён сделал вид, что обиделся, но все же немного расслабился. Я показала ему корпуса, куда лучше не заходить — отделения для активных и буйных пациентов, которые любят поорать и поноситься по коридорам, пока их опять не запихнут в палату; столовую, душ, показала, где мой кабинет и дала ему ключи, указала на те коридоры, где по большей части никого нет и именно по ним стоит ходить, если в этом будет необходимость, главный выход и черный ход для санитаров, медицинских работников и прочей челяди, курилку возле этого хода, но Вон Хён заверил меня, что не курит. Пожав плечами, я не отказала себе в удовольствии тут же выкурить сигарету, посмеиваясь над сморщившимся от дыма лицом моего лягушонка. Затем мы немного прогулялись по садику, болтая о том, о сем и вернулись в его палату. После прогулки лицо айдола слегка зарумянилось, от чего он стал похож на нормального человека, о чем я ему тут же сказала. Вон Хён посмеялся и ответил, что на таких харчах, которые я ему приношу, очень скоро он растолстеет и превратится в американца, в чем лично я, конечно же сомневаюсь. Сидя ночью над амбулаторными картами пациентов, я подумала о том, что давно не общалась ни с кем так легко и непринужденно. Кореец был спокоен и остроумен, смог поддержать любую из тем, которые я заводила. Мне это понравилось. Надо будет как-нибудь расспросить его о причине переезда сюда. И да, ему 28. Ненамного младше меня, а выглядит как школьник. Хотя, я сама недалеко от него ушла. До сих пор, когда покупаю сигареты, спрашивают паспорт. Вот они, азиатские гены. 20 августа 2016 г. Сегодня мы с Вон Хёном трепались особенно долго. Он рассказал, что до дебюта в составе кей-поп группы работал моделью и хотел быть преподавателем, но волею судьбы его заметил менеджер по кастингу айдолов на одних из многих съемок и пригласил в школу трейни.[5] Через два года он дебютировал. Оказывается, жизнь айдолов похожа на жизнь солдат в войсках спецназа. Вон Хён спал по 2-3 часа в сутки, а все остальное время вместе с мемберами группы проводил либо на шоу, либо на концертах, либо на тренировках, либо в кресле визажиста. При этом, так как айдолы являются примером для народных масс, они должны всегда улыбаться и не показывать никаких отрицательных эмоций, всегда и везде демонстрировать эгьё и заигрывать друг с другом в угоду публике. Родителей вживую он не видел уже несколько лет, только иногда удавалось пообщаться по видеосвязи. — Неужели это то, о чем ты мечтал? — спросила я корейца, наслушавшись этих ужасов. Немного подумав, он с легкой грустью ответил: — Если честно, не знаю. С одной стороны, быть айдолом — тяжелый труд, но с другой стороны — ты знаменит если не на весь мир, то на всю страну точно. А когда ты знаменит, ты получаешь деньги и можешь не волноваться о том, на что живет и что ест твоя семья. Японский язык Вон Хёну пришлось выучить потому, что Япония является основным импортером продукции кей-поп групп, она захотела видеть айдолов и у себя в том числе слушать их песни на своем языке. — Как ни странно, он пригодился мне не только при записи шоу, песен и интервью для японцев, — посмеялся Вон Хён, жуя соленый огурец. Огурцы я принесла как закуску к водке, которую кореец очень хотел попробовать. Подумав о том, почему бы и нет, решила выпить с ним вместе немного. Айдол хмелел прямо на глазах, а я так и не спросила его про скандал, поэтому вместо очередной стопки водки подбрасывала ему огурцы. — Так… Почему ты оказался здесь, Вон Хён? Что там у тебя случилось в Корее? Он резко изменился в лице — оно у него как-то потемнело, улыбка спала и вместо нее отразилась гримаса отвращения. — Это слишком грязное и абсолютно лживое дело. Прости, но мне бы не хотелось об этом говорить. Я спорить не стала и предложила выпить еще по рюмке. Вон Хён залпом опрокинул ее и, помотав головой, закусил соленым огурчиком. Я поражалась тому, насколько все-таки он контролирует свои эмоции. Это отвращение на его лице — первая отрицательная эмоция за те пять дней, что я его знаю. Даже водку он пил молча. — Слушай, — наполняя наши рюмки, начала я, — ты можешь не скрывать своих эмоций здесь. Вряд ли тебя кто-то накажет за них. Мне, например, точно будет проще взаимодействовать с тобой, если ты будешь просто самим собой. Договорились? Он поднял на меня черные осоловевшие глаза и произнес: — Это не так просто. Слишком много времени прошло с тех пор, как я был самим собой. — Постарайся, — подмигнула я ему и подвинула полную рюмку водки, — неизвестно, насколько ты здесь задержишься. Мы выпили последнюю стопку и, прежде чем отключиться, Вон Хён прошептал: — И все-таки соджу[6] лучше. Как-то привычнее. — Не знаю, — я пожала плечами, разглядывая агрессивную зубастую белку на этикетке бутылки, — по-моему соджу просто ослиная моча. Но этих слов айдол уже не услышал. 26 августа 2016г. Вон Хён — первый человек в этом мире, который бы меня так слушал. Знаете, это сразу видно, когда твой собеседник что-то спросил у тебя, но по ходу рассказа ты не видишь блеска и интереса у него в глазах — то ли из вежливости спросил, то ли просто стало неинтересно. Но Вон Хён был не из таких. Он попросил меня рассказать о России, а это та тема, о которой я могу болтать вечность, не затыкаясь. Я рассказывала и рассказывала, увлеченно жестикулируя, а он все слушал и слушал, и ему действительно было интересно. Айдол задавал очень правильные вопросы, которые были направлены на то, чтобы понять саму суть предмета обсуждения, его глаза неотрывно следили за мной, и я почувствовала впервые за долгое время ощущение, похожее на счастье. Как иногда мало и одновременно много человеку надо для того, чтобы быть счастливым — просто, чтобы его кто-то внимательно выслушал. Еще я поняла, что подзабыла довольно много японских слов. Оказывается, язык без постоянной практики забывается просто стремительно, даже если ты чуть ли не с рождения на нем говоришь. Но все равно, общаться на японском спустя столько времени — невероятное чувство. Мне так хорошо и спокойно рядом с Вон Хёном: в диалогах с ним я полностью расслабляюсь и забываю о каких-то насущных проблемах, разносортные мысли, раньше носившиеся в голове вихревыми потоками, отступают на время, концентрируясь только на предмете дискуссии, даже бумажки не внушают в меня былой ужас. Еще Вон Хён понимает меня как никто. Мне всегда казалось, что мужчина женщину понять не может ни при каких обстоятельствах — слишком разное у нас мышление и методы познания мира — но он невольно полностью меня разубедил в этом. Мы пережили в жизни много разных ситуаций, но из многих извлекли одни и те же уроки и сделали одни и те же выводы. Это так… странно. За время общения с айдолом я поняла, насколько же была одинока всю свою жизнь — я погружалась в работу с головой, копалась в чужих мозгах и мне казалось, что общения с психически больными людьми и коллегами, занимающимися этими людьми, мне достаточно. Но обычный, нормальный, адекватный человек и пациент, или доктор, с которым можно поговорить только о пациентах — это не одно и то же. Далеко не одно. Я сама не заметила, как в любую свободную минуту теперь начала ходить в направлении к палате Вон Хёна, как начала наслаждаться просто пустым трёпом по сути, впитывая каждое мгновение как губка, и мне все равно мало. Словно сейчас мой изголодавшийся по нормальному человеческому общению мозг пытается наверстать упущенное за всю жизнь. Вчера я впервые за эту неделю обратила внимание на его внешность. Она значительно изменилась — лицо, носившее отпечаток многолетней усталости, подтянулось и разгладилось, мешки под глазами исчезли, а сами глаза раскрылись настолько, насколько это вообще возможно для корейца; даже излишняя худоба как будто ушла. Волосы, которые айдол тщательно укладывает каждый день, теперь аккуратно ниспадают, обрамляя лицо и добавляя ему какого-то мальчишеского очарования. Улыбка настолько сильно преображает его физиономию, что, кажется, начинает освещать все вокруг и невозможно не улыбнуться ему в ответ. Мы сидели у него, когда уже время перевалило за полночь, и я начала его подначивать: — Вот ты все время говоришь, что ваша группа танцевала и пела, пела и танцевала. Мог бы уж мне показать какой-нибудь шедевр хореографии. Я никогда не видела, как танцуют настоящие айдолы. Поначалу Вон Хён отнекивался и отшучивался, но когда понял, что я действительно этого хочу, то со вздохом поднялся с кровати, и, поставив какую-то задорную корейскую песенку, начал танцевать под яркий свет убывающего полумесяца. 神さま, как же он танцевал! Из долговязого, худощавого парня он в мгновение ока превратился в само произведение изящного искусства. Его движения были безупречно отточены и идеально синхронизированы с ритмом песни, а каждый взмах руки, каждый поворот головы, каждый прокрут ноги были настолько вовремя и настолько красивы, что на какое-то время я забыла, как дышать. Я нечасто бывала в местах, где люди танцуют, только несколько раз восхищенно наблюдала за чужими танцами, однако теперь понимаю, что они ни в какое сравнение не шли с хореографией и пластикой Вон Хёна. Мне сложно подобрать и в русском и в японском языках тот эпитет, который мог бы передать мое восхищение от увиденного, но кореец все понял и без слов. Впрочем, как и всегда. Перечитываю написанное и поражаюсь себе. Такое впечатление, что нахожусь под экстази. Больше не буду называть его про себя лягушонком Пепе. И нисколько он на него не похож. 29 августа 2016г. Вон Хён вчера спросил меня, можно ли ему выйти на улицу вместе со мной и я, немного подумав, согласилась, но предупредила, что провернуть это возможно только ночью. Так забавно, по большей части мы встречаемся в темное время суток, как два ненормальных вампира, которые, вместо того, чтобы пить кровь у людей, предпочитают довольствоваться одними лишь разговорами друг с другом. Не знаю, будет ли в этом году золотая осень, однако в последние деньки лета погода стояла отличная. Вот и вчера ночью — дул легкий ветерок, бледный белый свет фонарных столбов обрывочно освещал застывшую в сладком сне природу — только сверчки не умолкали и иногда покрикивали какие-то ночные птицы. В воздухе стоял терпкий запах уходящего лета, и было одновременно на сердце и хорошо, и грустно. Мы гуляли по тропинке в саду, изредка перекидываясь словами, думая каждый о своем и наслаждаясь прогулкой. Почему-то впервые за много лет мне захотелось поехать домой, увидеть маму и папу, утонуть в их объятьях, рассказать о своей жизни и просто почувствовать себя маленькой девочкой, которой можно ни о чем и ни о ком не беспокоиться. — Знаешь, о чем я думаю? — прервал мой поток ностальгии айдол, — у тебя такая сложная и ответственная профессия, наверное, самая трудная из всех, но несмотря на это ты сохранила в себе человечность, сострадание, жизнерадостность и способность удивляться мелочам. Как тебе это удалось? Я засмеялась, пожав плечами. — Не знаю, Вон Хён, я просто занимаюсь делом, которое у меня получается лучше всего — копаюсь в чужих мозгах и душах, пытаюсь хоть чем-то помочь. И самое главное, мне это нравится. Вдруг айдол отклонился куда-то в кусты, которые луч фонаря едва освещал и, покопавшись, что-то извлек оттуда и приподнес мне. Это оказался василек. — Ой, какая прелесть! — воскликнула я, бережено забирая цветок из его тонких пальцев, — обожаю голубой цвет. Мой любимый. — Вот именно об этом я сейчас говорил, — Вон Хён подался вперед и внимательно посмотрел мне в глаза, словно пытался добраться взглядом до моей души, — цвет этого василька идентичен цвету твоих глаз. Они такие же пронзительно-голубые и чистые. Несколько секунд молчания, прежде чем я осознала: слишком близко. Я сделала шаг назад, радуясь тому, что ночь скрыла мои пылающие щеки. Я что, смущена? Тебе сколько лет для смущения, бабка? Хорошо, что он не стал больше ничего делать и говорить и мы просто пошли дальше как ни в чем не бывало. Но черт, до чего же это было странно. И почему я смутилась? Не понимаю. Надо будет покопаться в себе поглубже. Перед тем, как я ушла совершать обход, Вон Хён окликнул меня: — Зоя. Я удивленно обернулась. Он никогда прежде не называл меня по имени. — Если когда-нибудь ты где-нибудь прочтешь или услышишь о скандале с моим участием в Корее, то не верь ни единому слову. Все это грязная ложь, провокация и клевета. Просто знай это, ладно? Он был непривычно серьезен и напряжен, и я рассеянно кивнула в ответ. 3 сентября 2016 г. 9:00 Я только что вернулась с ночного дежурства и курю уже, наверное, сигарету пятнадцатую за эту ночь. Сердце колотится как бешеное, руки легко трясутся и для полной треморной картины осталось, чтобы голова задергалась. Чтобы хоть как-то привести свои растрепавшиеся мысли в порядок и взять себя в руки, я должна записать все, что было сегодня ночью. Все начиналось как обычно, ничто не предвещало беды. Заполнив амбулаторный лист нового пациента с депрессией, я как обычно пришла к Вон Хёну за очередной порцией болтовни. Я не сразу поняла, что с ним что-то не так — то ли настроения не было, то ли заболел, но выглядел айдол сегодня каким-то рассеянным, молчаливым и непривычно серьезным. Он, конечно, никогда не отличался болтливостью, но всегда был довольно расслаблен, спокоен, часто вставлял какие-то комментарии в мой поток слов или задавал какой-либо вопрос. Но только не сегодня. Вообще, кореец напоминал мне боксера, у которого скоро начнется бой, от которого зависит его карьера и вся дальнейшая жизнь. И сейчас он собирается с силами и морально настраивается на борьбу. — Вон Хён, — позвала я его, внимательно разглядывая, — ты в порядке? Случилось чего? Может, заболел? Ответа не последовало. Я положила ладонь на его лоб, проверяя температуру. Он был прохладный, как у всех здоровых людей. — Ты устал что ли? Мне, может, уйти? — я не особо понимала, в чем дело и слегка забеспокоилась. А вдруг он чем отравился? Айдол медленно повернулся ко мне, пристально глядя в глаза. Почему-то мне запомнилась прядь бледно-розовой шевелюры, которая упала ему на лицо в этот момент. Он, словно в замедленной съемке, поднял руку и заправил мне за ухо выбившиеся волосы. Затем его пальцы, продолжая это движение, скользнули вниз и, едва касаясь кожи, прошлись по шее вплоть до ключицы, пока меня запоздало будто не ударило током и я с возгласом: «Ты что?!» отскочила от него. Адреналин с огромной силой вбросился в кровь из надпочечников и сердце скакнуло до горла, а та дорожка на шее, прочерченная его пальцами, горела огнем. Он впервые прикоснулся ко мне. В первый раз за все время. — Ты что делаешь, Вон Хён? Совсем что ли уже? — не могла понять, почему простое прикосновение к шее вызвало во мне такую бурю эмоций — я совершенно не контролировала себя в этот момент. Во мне смешался какой-то безумный коктейль гормонов, который я была не в состоянии разделить на составляющие под немигающим пронзительным взглядом этих черных глаз. — Ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе? — тихо спросил айдол. Я не могла справиться с дыханием и возмущенно посмотрела на него. Что за тупые вопросы он задает? Зачем вообще тронул меня, так еще и за шею! — Что? В смысле? Что за странные вопросы? Нет, не хочу, зачем вообще все это? В отличие от меня Вон Хён казался абсолютно спокойным, если не ледяным. — Тогда если не хочешь, то зачем приходишь ко мне каждую ночь? Зачем сидишь рядом, так близко? Зачем смотришь мне всегда прямо в глаза и ловишь каждое слово? Его сладкое ванильное дыхание, выталкиваемое мощными легкими, доносилось до меня, заставляя все сильнее краснеть. У меня не было ответа на его вопросы и я не придумала ничего лучше, чем рывком вскочить с его кровати и убежать в спасительный коридор, подальше от его продирающего насквозь взгляда и тонких прохладных пальцев. Я забежала в курилку и сунула в рот сигарету, скурила в минуту, зажгла еще одну и еще, роняя раскаленный пепел на руки и не чувствуя этого. Дрожащие ноги подкосились и я рухнула на скамейку, стоящую рядом. Свежий воздух более или менее отрезвил меня и я поразилась сама себе — что со мной происходит? Что происходит?! Я как будто действительно сошла с ума вслед за своими пациентами. Что за сцену я устроила в палате? Меня что, никогда мужики не касались? Еще как касались! Но черт подери! — ни одно из их прикосновений не вызывало во мне ТАКОЕ. Я даже не могу описать, что именно. Дура. Сумасшедшая дура. Так я прошаталась по коридорам своего родного психдиспансера всю ночь, прокручивая в голове этот сбивший меня с ног эпизод и почти не вынимая изо рта сигарету. Мне просто надо успокоиться. Успокоиться и все расставить по своим местам, рассортировать по полочкам, отделив мух от котлет, а зерна от плевел. Как я всегда это делала, что и помогало мне оставаться в здравом уме и твердой памяти все это время. Мне нужна передышка. Мне нужен отпуск. Хотя бы недельный. 11 сентября, 23:20 Сегодня мой первый рабочий день после недельного отпуска, который босс дал без особого сопротивления, но с большим удивлением. Я не стала ему ничего объяснять, просто сказала, что очень устала и хочу взять перерыв. Сейчас, сидя у себя в кабинете и заполняя уже битый час амбулаторные карты новоприбывших пациентов под желтый свет настольной лампы, я чувствую себя в относительном равновесии, чтобы все записать. Всю неделю я спала, валялась в ванной, курила на балконе и очень много думала. Я мысленно произносила его имя: «Вон Хён» и прислушивалась к своим внутренним ощущениям. Ощущений было море. И поначалу мне ничего не удалось разобрать. Тело и та субстанция, которую я называю банально — душа, отзывались мгновенно, прямо-таки трепетали от одного его имени. Я уже не говорю о том, что происходило со мной при вызове из глубин памяти его образа. Ноги так и подгибались, между ними становилось позорно влажно, как на второй день менструации, и дыхание учащалось, тяжелело. И самое главное — хотелось к нему. Моя психика изо всех сил сопротивлялась тем картинам, которые мне подбрасывала ее эмоциональная и чувственная составляющая, но, как психиатр, я понимала, что надо позволить им прокрутиться, надо дать им право на жизнь чтобы понять, как с ними работать, и я уступила. Мне хотелось подойти к нему и прижаться всем телом, потереться о плечо как кошка, а затем свернуться клубочком у него на коленях. Мне хотелось, чтобы он гладил своими длинными пальцами мои волосы и позволял мне зарываться в свои. Мне хотелось уткнуться ему в шею и вдыхать его запах, пытаясь безуспешно насытиться им. Мне хотелось, чтобы он крепко обнял меня и никогда-никогда не отпускал, чтобы своими черными бездонными глазами смотрел только на меня и больше ни на кого. Мне хотелось попробовать на вкус и консистенцию его губы, узнать, как он целуется, ощутить, как его слюна смешивается с моей слюной, его тело растворяется в моем теле, а его душа перемешивается с моей душой. Мне всего этого хотелось сразу, здесь и сейчас. Впервые в моей жизни. Не подумайте, что я какая-нибудь старая дева или синий чулок, нет. Просто я всегда относилась к своему телу и к мужчинам в том числе, как к интересному объекту для изучения. Я лишилась девственности в университете абсолютно осознанно, попросив сделать это своего друга Мишу, который рассказал мне историю про женщину-садистку и который по сей день в меня безответно влюблен. Я хотела узнать, каково это — становиться женщиной. Мишу я выбрала из-за того, что он был умный, интересный и не вызывал у меня отвращения. Все. От поклонников никогда отбоя не было. Они и в ногах у меня валялись, и под окнами ночевали, и замуж выйти за них предлагали. Но мне было все равно — моей абсолютной и безоговорочной любовью являлась только наука. Моя любимая фраза: «Ты мне станешь интересен только тогда, когда за тобой признают какое-нибудь психическое отклонение». Иногда я спала с кем-нибудь ради разнообразия, но это было нечасто — к счастью, у меня нет какой-либо зависимости от секса, может потому, что я ни к кому никогда не чувствовала привязанности? Перед моим отъездом на Дальний Восток Миша умолял меня остаться. Сначала говорил, что сделает все для того, чтобы я была счастлива, затем, когда понял, что это бесполезно, говорил о перспективах работы в Москве. Но и это не убедило меня — самый やばい[7] происходит именно на периферии, это все знают. Поэтому, пообещав писать и махнув на прощание ручкой, я укатила сюда, в город N, о чем никогда не жалела. До сегодняшнего дня. Я всегда была свободной и самодостаточной, чем ужасно гордилась и нисколько не тяготилась. Но теперь я не могу по-прежнему себя контролировать и это ужасающе бесит. Я не понимаю, что со мной происходит. Что за психическая болезнь посетила меня, докатилась и до моих задворок души? Так, открыть поисковик МКБ-10. Пусть я знаю ее наизусть, но вдруг все-таки что-то да упустила. Так, органические расстройства, посмотрим. Деменция — нет, делирий — нет, амнезия — нет, кататония? В общем-то нет, я же могу себя контролировать внешне. Мании — нет, расстройства поведения — нет, умственная отсталость — нет… Черт подери, мою болезнь не включили в состав МКБ. Надо попросить босса взять меня на слет психиатров с собой или заставить его поднять вопрос о включении в список этого くそ. (след от сломавшегося карандаша. Далее записи ведутся ручкой) Нужно не обманывать хотя бы саму себя: я понимаю, что это. В глубине души я знаю, чем больна. Но мне так страшно признаться в этом себе, что я гоню это слово прочь. Я так долго бежала от него, всю свою жизнь высмеивала, сомневалась в существовании, глубоко внутри осуждала пациентов, поддавшихся этой болезни, зная, что расплата за нее обязательно наступит, но все равно бросающихся в этот чертиный омут с головой. Оказывается, она приходит так внезапно. Ты даже сама не заметишь, как она пронзит твое сердце стрелой, смазанной ядом. Ты не выбираешь человека, к которому будешь испытывать ее и я не знаю, кто выбирает. Однако я знаю точно — контролировать ее почти невозможно. Я пытаюсь изо всех сил, я стараюсь, правда. Я хочу, чтобы она оставила меня в покое, ушла туда, откуда пришла. Потому что еще чуть-чуть — и я не выдержу оборону. А если я проиграю ей, то вся моя жизненная философия, вся идеология, все то, на чем стоит моя личность — все потеряет смысл. Разрушится как карточный домик, сдуется как пыль на дороге. Я к этому не готова, я этого не хочу. Черт возьми, я так сильно боюсь. К тому же понятия не имею, что творится у самого Вон Хёна в голове. Но в любом случае, я буду бороться против этой болезни до самого конца. Я не сдамся. Я буду его избегать столько, сколько это возможно, и, может быть, эта напасть сама отступит от меня и позволит мне снова стать с (очевидно, здесь ручка соскальзывает, запись обрывается). 13 сентября 2016 г. Жизнь может измениться полностью в один момент. Просто развернуться на 180 градусов и пойти совершенно другим путем. Мы что-то планируем, загадываем, в чем-то уверены, чего-то боимся, на что-то надеемся, но на самом деле все это — пустое. Мы никогда не сможем предугадать, что ожидает нас даже через минуту. Поэтому о каких вообще планах может идти речь. Вот и я тоже. Какая же дура. Я сидела у себя в кабинете и описывала свой душевный раздрай в дневнике, было уже темно, а за окном шел холодный дождь. Может, поэтому я не обращала внимания на шумы? Или просто он ходит настолько беззвучно? — Интересная картина, — знакомый звук глубокого баритона прошил меня насквозь с головы до пят, отчего рука дрогнула и ручка прочертила в дневнике некрасивую черту. По телу прошел табун мурашек, ноги задрожали, а страх сковал горло. Мдааа, не думала я, что мне придется прочувствовать весь спектр этой пресловутой болезни на собственной шкуре. Мое Сверх-Я надрывалось в голове как сумасшедшее, вопя: «Соберись! Возьми себя в руки! Подними голову!». Я медленно оторвала взгляд от дневника, моля всех на свете богов, чтобы он не смотрел на меня. Но было глупо на это надеяться — он смотрел. И прямо в мои глаза. — Это ты изображена на ней, правда? Разбираешь свои ненавистные бумажонки? Очень реалистично, — Вон Хён говорил о портрете, висевшем у меня над головой, но сам, не отрываясь, смотрел на меня. Я непроизвольно сглотнула. Надо было что-то ответить. — Да, — голос отдавал какой-то нервозной хрипотцой, пальцы до побеления вцепились в край стола, — меня нарисовала одна пациентка, — сердце, и без того колотившееся в грудной клетке как бешеное, болезненно сжалось от воспоминаний о Маше, — я повесила его в кабинете в память о ней. Вон Хён медленно моргнул. Он был одет в какую-то серую свободную футболку с дурацкой веселой надписью на английском, которую от волнения я не могла прочитать. Под глазами вновь залегли темные круги, будто айдол опять совсем перестал спать. И есть. — Тебя не было неделю, — он сделал шаг вперед, — целую, мать ее, неделю, — еще шаг, — я приходил сюда каждую ночь, — его руки уперлись в другой конец стола, — ты избегаешь меня? Вон Хён подался вперед, и его черные глаза оказались на расстоянии тридцати сантиметров от моих. Я непроизвольно отпрянула назад. Внутри все бурлило, а от запаха ванили, донесшегося до моих ноздрей, я чуть было не сошла с ума. — Я не… — начала я, а потом подумала: почему это я должна оправдываться и бояться? Как говорил Македонский: лучшая защита — это нападение. — Отойди, Вон Хён, — произнесла я максимально стальным голосом, который вообще был возможен в данной ситуации, и выпрямилась, — не стоит пытаться меня продавить. Это не сработает. Он повторил мое движение, но не сдвинулся с места, смотря на меня сверху вниз. — Я никуда не уйду, пока не получу исчерпывающего ответа на свой вопрос. Его голос был не менее стальным, чем мой, и я поняла, что сильно недооценила своего противника. Мы были в одинаковых весовых категориях. — Я не обязана перед тобой отчитываться, — отрезала я и встала из-за стола, намереваясь выйти на улицу и разорвать этот удушающий контакт. — Обязана, — он загородил мне проход своим телом и упер руки в косяки, — ты в ответе за тех, кого приручила. Пока я изображала на своем лице гнев, скрывая растерянность, и лихорадочно соображала, что же мне делать и как выкрутиться из этой щекотливой ситуации с наименьшими потерями, то боковым зрением заметила, как из-за угла появляется тень, отбрасываемая грузным и медленно ползущим существом. — Зойка! — послышался старческий клёкот, — Зойка, у тебя сигарет не найдется? Черт, баба Нюра! Почему эта противная бабка до сих пор не уползла к себе в логово? Она должна была исчезнуть еще час назад! Действуя на автомате, я схватила Вон Хёна за руку и бегом потащила в направлении его палаты. Если эта старуха увидит айдола, да еще и в моем кабинете, то конец моей репутации и его тайному пребыванию в нашем психдиспансере. Наверное, если бы мы участвовали в забеге на короткие дистанции, то точно поставили мировой рекорд. Едва мы забежали за спасительный угол, в поле зрения появилась туша уборщицы, которая медленно, как каракатица, заползла в мой кабинет и через минуту выползла обратно. — И где ее черти носят? — ворчала она под нос, удаляясь в противоположном от нас направлении, — курить охота пиздец. Когда бабка исчезла за поворотом, адреналин чуть-чуть схлынул, и я с облегчением закрыла глаза. Пронесло. Но тут же вспомнила, что рядом со мной стоит тот, кто посеял во мне болезнь-чье-имя-не-называется и, подорвавшись, чтобы быстро уйти, тут же оказалась у него в объятьях. Его ванильный с перчинкой запах тут же окутал меня с ног до головы, лишая воли, подчиняя себе, расслабляя. Я чуть не поддалась искушению обнять его в ответ, но тут же вспомнила героическое обещание, данное самой себе, что я буду сопротивляться болезни до последнего, и, упираясь в твердую грудь, стала вырываться. — Отпусти, Вон Хён, — никакой реакции, только руки сильнее сжались вокруг талии, — отпусти говорю. Я очень прошу. Мне надо идти. Я была похожа на синицу в руках великана — все мои попытки вырваться были совершенно бесполезны — айдол держал меня мертвой хваткой, молча смотря мне в лицо сверху вниз, не сгибая длинной шеи. Когда я устала бесплодно сопротивляться и на какой-то момент притихла, чтобы отдышаться, он взял мое лицо в руки и прижался губами к моим… В конце концов он победил меня. Но мне не в чем себя упрекнуть — я боролась столько, сколько могла. Однако даже такие люди, как я, не могут вечно держать оборону. Как только я сдалась, мое тело и мои чувства мгновенно оттеснили разум на задворки и заняли господствующее положение. Руки, прежде упиравшиеся в грудь Вон Хёна, крепко обвили его шею, губы, упрямо сжимавшиеся под его напором, разомкнулись и позволили языку айдола проникнуть сквозь зубы и соединиться с моим языком. 神さま, до чего же его губы были мягкими! Они словно обволакивали всю меня, так нежно, но настойчиво сминая мои. Его руки начали блуждать по моему телу, то взъерошивая волосы, то опускаясь на талию и скользя по бедру, а тело-предатель так и льнуло к Вон Хёну, пытаясь будто диффундировать в него. Мы целовались как сумасшедшие, ошалело, страстно, много. Как хорошо, что в эту часть коридора почти никто не заходит, потому что, боюсь, в этот момент мне бы было вообще наплевать, видит нас кто-нибудь или нет. Думаю, айдолу тоже. Когда от переизбытка эмоций я начала сползать вниз, Вон Хён легко подхватил меня на руки и, キスをしながら[8], понес к себе в палату. Он аккуратно положил меня на кровать и, нависая сверху, опять прильнул к моим губам, а его руки стали медленно расстегивать на мне халат, после чего скользнули под пуловер, заставляя мое тело дрожать от его прикосновений и повышать свою температуру. Я сбросила с себя оковы одежды, оставшись в одном лифчике, и стащила футболку с него через голову, а когда айдол избавил меня от последней составляющей, мы, наконец, крепко прижались друг к другу разгоряченными телами. Он прочертил носом дорожку от уха до ключицы, завершив ее нежным поцелуем, и стал ласкать языком одну грудь, сжимая в прохладной руке другую. Почему только Вон Хён делал это настолько, как мне казалось, искусно, что в моих глазах потемнело и с губ слетел первый стон за эту ночь? Я зарылась пальцами в его густые жесткие волосы, откинула назад голову и закрыла глаза, дабы полностью погрузиться в ранее незнакомые и даже чуждые мне ощущения. Оказывается, женские соски — настолько чувствительная вещь, что, твердея под нежными губами и влажным языком любимого мужчины, кажется, будто они раскалены и охлаждены одновременно и это непередаваемый контраст, от которого хочется отпрянуть, чтобы остановить эту сладкую пытку и выгнуть спину навстречу, прося еще. Айдол медленно, оставляя влажные, горячие следы, прошелся от ложбинки в основании шеи до самого лобка и начал осыпать поцелуями мой живот, а его руки в это время оглаживали все мое тело, будто они были его глазами и он хотел запомнить на всю жизнь, как я выгляжу. Вон Хён стянул с меня и с себя джинсы, отчего мы оба остались нагие и абсолютно беззащитные друг перед другом, с обнаженными душами. Я прижала его к стене и села ему на бедра, привстав, благодаря чему получила возможность смотреть на его лицо сверху. Я по-новому рассматривала эти темные брови вразлет и ранее не замеченную мной бороздку между ними, проводя по ней пальцем и по всему остальному, эти глаза с двумя черными безднами с плескавшимся на их дне обожанием в окантовке смоляных коротких ресниц, этот прямой нос со скошенным кончиком, который я нежно поцеловала по всей длине, этот четкий, в виде сердечка, губной желобок, верхнюю, которая, как ни странно, побольше, и нижнюю губу, аккуратный, небольшой подбородок, четкие края нижней челюсти. Я по всему прошлась пальцами и всему подарила по поцелую. Особенно задержалась на губах, которые на первой встрече резко мне не понравились, но теперь стали самыми нежными, самыми любимыми, самыми красивыми в мире. Я осыпала поцелуями сухожилие грудино-ключично-сосцевидной мышцы, прошлась по ступенькам трахеи, лизнула кадык и впилась в стернальную часть ключицы. Я хотела двинуться дальше, но Вон Хён выдохнул мне в ухо: «Больше не могу» и опрокинул на спину. Не успела я ничего сообразить, как он лег меж моих ног и прошелся языком по ставшей сверхчувствительной промежности. Меня как будто обдало снизу жаром и я со стоном выгнулась. Вон Хён аккуратно проникал в меня языком, пальцами, целовал меня там, и, как мне кажется, я в тот момент лишилась чувств от возбуждения, потому что местами не помню, что происходило. Возможно ли такое, что человек может терять сознание от желания? Я не знаю, но со мной это было наверняка. Когда он, наконец, вошел в меня легко и безболезненно, мне захотелось только одного — слиться с ним максимально, настолько, насколько это возможно. Мы сплелись в единый ком, в единый организм, который не мог мыслить — только чувствовать. Мне казалось, я слышу, как по его крови текут гормоны, чувствую, как они вбрасываются в нее, вижу, как сокращаются его мышцы и по ним бегут электрические импульсы. Я — это он, а он — это я. Видимо, это и есть сакральный смысл секса, который человечество окончательно опошлило и сравняло с землей, превратив лишь в животный инстинкт и механические телодвижения, которые никому из участвующих сторон не приносят удовлетворения и того удовольствия, которое сейчас испытывали я и Вон Хён. Он выдыхал в меня воздух, а я выдыхала в него то, что ранее выдохнул он — даже дыхание в ту ночь было одно на двоих. Мы вместе, синхронно, приближались к тому пику наслаждения, которое можно достигнуть только в том случае, если ваши сердца бьются в унисон, состоят из одной и той же материи и гоняют одну и ту же Любовь. Да, я полюбила. Полюбила безумно, страстно, сжигающе, испепеляюще. До самого дна. И убить эту Любовь так и не сумела, хотя видит Бог, если он есть — я пыталась изо всех сил. Может и к лучшему, что не удалось, ибо после того, что люди называют глупым, пресным и слишком простым для этого словом «оргазм», который мы испытали одновременно, я была готова умереть тут же, и как бы меня не убили, я бы ничего не почувствовала, качаясь на волнах безграничного счастья и любви в красных тонах. Хотя, может быть, я и правда тогда умерла. Мы оба умерли. Без даты. Я не знаю, как много времени уже прошло — день ли, неделя, а может и год. А возможно, что и всего несколько часов. Это неважно. Все в этом мире, кроме его глаз, потеряло для меня всякий смысл. Наверное, у каждого человека есть что-то или кто-то, после появления которого жизнь делится на «до» и «после». Для меня это Вон Хён. Все, что было до него — просто существование, суета. Оно выполняло единственную, но самую важную функцию — вело к Нему. Если бы не было хотя бы одного компонента, хотя бы единственной незначительной мелочи — мы бы не встретились и я так и померла бы в этом психдиспансере, думая, что выполняю какую-то важную миссию и помогаю людям. Теперь я понимаю, что когда ты познаешь Любовь, то жизнь никогда уже не станет прежней, а время не повернуть вспять. Любовь — это когда ты хочешь научиться готовить, чтобы радовать Его своими кулинарными шедеврами, даже если у тебя совершенно нет к этому делу таланта. Любовь — это когда ты хочешь родить ребенка от Него как символ вашей Любви, хотя никогда не хотела детей. Любовь — это без раздумий шагнуть в огонь или бездну для того, чтобы спасти Его. Любовь — это читать Его мысли без слов, зная, что Он точно также читает твои. Любовь — это смотреть в Его глаза и понимать, что кроме этого тебе больше ничего не надо. Как я сейчас. Теперь я могу понять, почему, потеряв того, кого человек по-настоящему любил, он идет за веревкой или ножом, чтобы уйти вслед за любимым; почему психика в попытке спастись от ужасающей боли и всепоглощающего чувства утраты порождает диссоциативную фугу; почему вслед за Любовью по пятам идет и Страдание. Мне невыносима даже мысль о том, что Его когда-то не станет. Я вряд ли смогу это выдержать. Поэтому я должна оставаться с Ним рядом, чтобы попытаться уберечь от всего, что в моих силах, защитить или умереть вместе с Ним. — Я не хочу отпускать тебя, — мой голос был похож на шелест листвы от ветра в ночи. Как долго я не говорила? Да и зачем вообще было что-то говорить? — Я тоже, — его голос был точно таким же, — но люди не дадут нам быть вместе. Ты нужна своим пациентам. А меня скоро увезут на Родину — я еще не отработал весь срок по контракту, а теперь мне нужно будет работать в разы больше, чтобы покрыть все расходы агентства из-за скандала. — Что же делать, Вон Хён? — он так крепко обнял меня, что я с трудом могла дышать, — мы же не сможем жить друг без друга. Он сдвинул брови и глубоко задумался. Через несколько минут его лицо прояснилось и он ослабил объятья. — Мы можем сбежать, — я недоуменно подняла бровь, но айдол с энтузиазмом продолжил, — да, сбежать, отбросив наши прежние личности. В любом случае, без заработка и липовых документов мы не останемся. Мы же в России. Здесь всегда требуются рабочие руки, а взятки помогут решить любую проблему. Я очень вынослив, могу работать кем угодно и сколько угодно, ты с медицинским образованием, такие люди всегда в цене. Деньги на первое время у меня есть, а когда более или менее устроимся на новом месте никем не узнанные, я обещаю, что сделаю все, чтобы ты никогда не боялась завтрашнего дня и не жалела о предыдущем. И тогда, когда мы отбросим этот ненужный хвост нашего прошлого, то, наконец, сможем жить свободными. Только ты и я. Только вдвоем. Теперь настало время мне призадуматься. Новая жизнь, липовые документы… Мне нужно будет оставить все прошлое здесь, в этом психоневрологическом диспансере города N, где произошло столько всего. Но я не смогу быть счастливой без Вон Хёна, нет. Я быстро зачахну, завяну здесь, в этом месте, куда не проникает свобода и по коридорам шатаются только психически больные люди. Теперь уже я не смогу жить по-прежнему в месте, куда бежала из дома при первой возможности. Каждый человек хочет быть счастливым, а я такой же человек, как и все остальные. Меня нельзя за это винить. Я посмотрела Вон Хёну в глаза и он понял мой ответ без слов. Да, я сбегу вместе с ним, чтобы начать новую жизнь, нырну с утеса вниз головой в пучину океана, чтобы вынырнуть с другой его стороны, переродившись, и постараюсь быть такой, какими не удавалось быть миллионам людей из десятков и сотен поколений — быть счастливой.