два сердечка

Даня, когда Рому видит, улыбается уголками губ, потому что тот хмурится и агрессивно тычет по экрану телефона, явно набирая какое-то гневное сообщение. Даню такие люди немного забавляют, он подходит бесшумно, рукой его плеча касается и… бумажник протягивает. — Ты обронил, — говорит мягко и тут же губы обветренные поджимает. Рома глазами сначала хлопает в непонимании, с лица Даниного взгляд на кошелёк переводит, щурится. По карманам себя хлопает, вероятно, чтобы удостовериться, что он действительно выронил его и брови только сильнее сводит. Мейлихов хмыкает. Берёт покрасневшую от холода ладонь Локи своей тёплой, кладёт в неё бумажник, потому что Жак неподалёку выдыхает громкое «Даня, бля, пошли», абсолютно нетактично пальцем проводит меж чужих бровей и смеётся коротко. — Не хмурься, тебе не идёт, — и разворачивается, машет Жаку и догоняет его. — Спасибо, — Рома говорит это громко, пропустив последние слова мимо ушей, заставляя Даню головой дёрнуть, и закуривает. Прячет потерянную вещь на своё место. Пишет Рощеву удивлённое «я чуть не проебал кошелёк, прикинь» и выдыхает едкий сигаретный дым. Для Дани это не знакомство, для Ромы — тоже. Поэтому по-настоящему, по всем этим общепринятым правилам они знакомятся после съёмки «афиши». И всё то время, пока Даню снимают, Худяков с него взгляда практически не сводит, наблюдает внимательно, потому что он такой… искренний какой-то слишком, нет этой фальши отвратительной в его словах и действиях. И взгляд ещё детский такой, улыбка, кстати, тоже, до невозможности, блять. Рома сначала думает, что ему не больше пятнадцати. И мозг отрицает отчаянно, и внутри как-то неприятно внутренности сжимаются, когда интернет выдаёт «двадцать лет». Рома интернету верить не хочет. Даня после съёмки сам к нему подходит и руку жмёт, волосы назад убирая. Локи сжимает его ладонь сильнее, чем должен бы, но Дане всё равно, Даня улыбается. Они говорят от силы минут пять, успевают телефонами обменяться, а потом Мейлихова утягивает Энтони, да и Роме Денис начинает названивать. И они расходятся. Просто вот так. А через пару недель Рома почти про Даню забывает. Только в феврале они начинают пересекаться так часто, что забыть про него почти невозможно, пусть они оба и увлечены работой над альбомами, на студиях зависают, вся хуйня. А ещё через время… как бы… Выходит так, что Даня оказывает вжатым в мятые подушки Роминой постели. Локи понимает, что Даня, очевидно, пьяный и не соображает особо, но это не отменяет того факта, что он выгибается, как девчонка настоящая, задницу подставляет, дрожит, пальцами простынь тёмную сжимая, комкая сильнее, и стонет глухо. Рома рычит ему на ухо, волну мурашек, бегущих по его телу, ловит, волосы кудрявые сжимает в кулаке и ебёт так, что Данечка задыхаться начинает, ноги лишь шире раздвигая. Худяков кусает Данечку больно за позвонки выступающие и его бёдра сжимает так сильно, что пальцы болеть невольно начинают. И кончает на спину, как оказалось очень даже гибкую, под его скулёж пьяный, по заднице шлёпая звонко.

***

Никому из них за произошедшее не стыдно, потому что когда Рома глаза открывает, на часах одиннадцать утра, Дани рядом нет, а в телефоне смс-ка. «Сорян, конечно, за всю эту ситуацию, но мне не стыдно». Следом ещё одна. «Я, кстати, не сбежал, у меня просто встреча важная».

***

Рома не понимает. Всё происходит между ними так, блять, быстро, что Рома не понимает, когда Даня успел подружиться с Риддиком, частично поселиться в его квартире, перетащив некоторые свои вещи, и залезть в голову так глубоко, что пиздец нахуй так делать. Аж сдавливает всё внутри и в груди щемит банально приятно. А ещё не понимает, когда боязнь написать сообщение после девяти вечера перешла в звонки по фейстайму в третьем часу ночи. — Рооома, чё, спишь? Не спи, замёрзнешь! — говорит радостно, как только Худяков, протерев глаза, звонок принимает и губами к камере прижимается, причмокивая. — Типа чмокнул тебя, окей? — и смеётся. — У меня девятого, а это уже совсем завтра, концерт в Москве, ты не забыл, пёс? Если тебя не будет, я приеду и сожру тебя! — Блять, Даня, ты бухой? — спрашивает хрипло и хмурится. — Ты мог позвонить с утра, сучёныш? Хуею с тебя, не могу просто. Сказал же, что, бля, приду, я же купил билет, когда о твоём туре ещё не объявили, успокойся. А теперь доброй ночи нахуй. — Это хорошо. Я тебя люблю, — и снова смеётся. — Я иду спать, заебал. — Не рычи, мне обидно! — Даня, — говорит устало, когда радостный собеседник в трубке затихает. — Я тебя тоже люблю, всё, пиздуй давай спать, поступи как умный человек, то есть как я, — Рома раздражённо тычет по экрану и отключается под смех чужой. Задорный такой, охуеешь. Думает пару минут, перед тем, как снова заснуть, и отправляет Мейлихову пса и сердечко. Одно. Два сердечка, ладно.