два сердечка

Рома не знает, что у Дани на уме — он слишком ребёнок и кажется, будто ему действительно ноль (zero) годиков (years). Потому что в какой-то момент он молча, ничего не сказав, в Москву прилетает из Ростова и в квартиру Худякова вваливается, открыв её своим ключом. Скидывает куртку влажную, ботинки, которые не удосужился от снега на лестничной клетке отряхнуть, и в шапке в зал врывается, падает к испуганному такой хуйней Роме на диван. На румяном от мороза уличного лице улыбка дурацкая, счастливая такая, глаза — с расширившимися зрачками (выглядит страшно, радужки карей почти не видно, глаза сами по себе тёмные) и горят так, что Локи за сердце хватается, чувствуя себя самым настоящим педофилом. Не выглядит этот Surfboy на двадцать один, вообще никак, пусть хоть бороду до пола отрастит себе. Даня шмыгает носом красным, хлопает ресницами мокрыми, слипшимися и Роме под нос пихает веточку еловую. Риддик рядом трется, хвостом радостно машет и Даню обнюхивает. Рома непонимающе брови вскидывает. — Молчи и нюхай! Круто пахнет, да? — Дань, солнце, — говорит спокойно, телефон откладывает и к Мейлихову поворачивается всем телом, пальцами пытаясь веточку отобрать. — Нюхай, говорю, — Даня не отдаёт. — Зачем? Ты думаешь, что я не знаю, как, бля, ёлки пахнут? — Нееет, ты не понимаешь! в Москве хвоя по-другому пахнет, не по-настоящему так, разве не замечал? Мы с Андреем после аэропорта за город поехали и там они так круто пахнут! Снегом. И чисто так, без выхлопных газов, без каких-то ненужных ароматизаторов и прочей фигни, — Даня головой качает, каплями воды, оставшимися от снега, с волос на Рому попадает и втягивает носом воздух шумно. Рома капли со щеки утирает, вздыхает так, будто его пытке подвергают и руку на данино бедро кладёт. — Чё ты от меня то, бля, хочешь? Я не различаю всё это, Дань, мне похуй, — говорит откровенно, честно, брови вскидывает и тут же глаза в непонимании щурит. — Подожди… почему у тебя штаны мокрые? Даня губы поджимает и плечами пожимает, типа, ну, бля, я не при чём тут, честно, и руку чужую убирает, поднимаясь медленно. — Даня, блять. От тебя теперь мокрый след на диване, — Рома ладонью по темнеющему пятну водит. Хмыкает недовольно. — Ну, мы это самое, — Мейлихов щёки дует и на Риддика лежащего взгляд бросает, веточку хвойную между пальцев зажимая. — У тебя даже свитер сырой, — Рома откровенно негодует, руками данины вещи прощупывая. — Вы чё делали, нахуй? — Бля, папочка, не ворчи. Мы же с Андреем за город поехали… Там снега навалило, ну и решили, в общем, ангелов поделать снежных. У меня раза только с пятого нормально получилось. Но зато шестой и последующие были крутыми, — в голосе как будто гордость за сделанное проскальзывает. — Мы в снежки поиграли немного и обратно в город поехали. А потом, когда я к тебе бежал, я.…У площадки детской кучу снега увидел. Мелкую, но дети там по ней лазали, — Даня снова руки ромины убирает, веточку на край дивана осторожно кладёт и начинает свитер снимать, чувствуя, как тот неприятно к телу липнет. — Только не говори мне, что ты решил с ними туда залезть. — Я залез, короче, и они меня закопать решили там, — снова носом шмыгает, вещь выворачивая. Встряхивает. Улыбается довольно. — Напоследок меня обкидали снегом, и я кое-как перед подъездом отряхнулся. Вот. — Пиздец долбоёб. Ты же заболеешь к хуям, блять, — Локи этим очень сильно недоволен, он хмурится и снова ладонями горячими к чужому холодному оголённому телу прижимается. — Хуею с тебя. — Спорим, не заболею! — Если заболеешь, я тебя отлуплю, — Рома говорит абсолютно серьёзно и исподлобья на Даню смотрит. — Шапку сними, бестолочь. — Больного? Серьёзно? Ужас, — Даня головой качает, шапку снимает, снег с неё уже почти растаявший на пол стряхивая под чужой вздох, и на Худякова старается не смотреть. — И больного, и когда выздоровеешь, не переживай. — Нет, так я точно не согласен, — брови сводит и влажные волосы в хвост собирает, собираясь штаны стягивать. — А если ты проиграешь? — А что ты хочешь? — Чтобы ты поехал ёлку рубить за город к Новому году, — Даня щурится и всё-таки глаза на собеседника поднимает, который в свою очередь руки на груди скрещивает. — Нет, бля, давай что-нибудь другое. Попроще. — Кота? — Какую ёлку ты хочешь? — невозмутимо спрашивает Рома, с дивана поднимается и толкает Мейлихова в сторону ванной. — Пошли, давай, под горячий душ, с меня чай. — Пушистую хочу. Красивую, чтобы охуенно выглядело и чтобы понавешать на неё всякого! — Если я проиграю, всё тебе будет.

***

Даня заложенным носом хлюпает разочарованно, когда на утро температуру меряет, и градусник пищит, показывает отвратительные цифры 38, 2. Голова трещит, тело ужасно ломит, а рядом Рома смеётся злорадно, пихая в подрагивающие пальцы три разные таблетки какой-то одинаково отвратительной хуйни. Мейлихов морщится, но пьёт послушно и прячется в одеяле, когда Рома нависает сверху, щурясь. — Ну, чё, нахуй, доигрался в снежки? Подставляй задницу, милый, — ведёт ладонью предположительно по чужому бедру, похлопывая аккуратно, и скалится. — Ужасно, Ромочка, я чувствую себя ужасно, давай не сегодня, — хрипит и отползает на вторую половину кровати, дрожа мелко. — Пожалуйста?.. — Я шучу, идиот, — бьёт по даниной ноге сильнее и выдыхает шумно. — Бактерия блядская ты, Дань. Спишь на диване. Давай, поднимайся, я нихуя не хочу болеть. — Неееееет, — пищит низко, так, что по ушам режет и лицом в подушки падает, сжимаясь в комочек. — Помилуйте, Роман Вениаминович! Но Худяков уже нащупал ногу Дани под одеялом и теперь тянет, совершенно бессовестно и на полном серьёзе собираясь согнать его из тёплой мягкой постели на уже разложенный диван. — Он твёрдый, я не пойду туда, — Мейлихов хнычет, за подушку Ромину цепляется и жмурится, отчаянно сопротивляясь. — Не пизди, солнышко, он мягенький. Я уже тебе, блять, постелил там, уёбывай, — дёргает резче и ладони перемещает на чужие рёбра, глядя на Даню серьёзно, с упрёком даже. — А ты мне мандаринов купишь? Много-много. — Куплю, но потом не жалуйся, что аллергия пошла. — А ёлку всё-таки привезёшь? — Как вести себя будешь. — Я сейчас пойду на диван, а ты отправь мне сердечко. — Даже два сердечка отправлю.