Городская мистика

До полуночи остается ровно три шага. Я делаю их – и выпадаю в иную реальность. Ту, где возможно всё и не надо искать оправданий своим поступкам. Будем говорить начистоту: оправдания нужны тем, кто считает себя виноватым. А я не считаю. И никогда не считал. У меня все просто: нельзя нарушить законы, которых нет. Собственно, поэтому я и здесь. Хожу по улице, играю «в маньяка на прогулке», прячусь в тенях и смотрю в его окно. Четвертый этаж панельного дома. Не так уж и высоко. Если отойти подальше и забраться на гараж, то вполне можно разглядеть, что там, в его квартире. А там – ничего особенного. Тюлевые занавески, горшки с какой-то геранью на подоконнике, мелькающие отсветы телевизора… Все как у людей. У него вообще все – как у людей. Разве что глаза иногда... светятся. И нет, это не метафора, если кто так подумал. Я не пытаюсь добавить очарования блеклому образу. Это правда, у него действительно светятся глаза в темноте. А если мимо проезжает машина, свет фар бликует в них, как у дикого зверя. Так о чем это я?.. В последнее время частенько сбиваюсь с мысли… Ах да, окно! Пожалуй, это глупо, торчать под ним ночами напролет, но сегодня я не жалею о потерянном времени. У таких, как я, время давно не стоит во главе угла. Удивительная штука, если подумать: время убивает людей, а мы – вынуждены убивать время. Такой вот каламбур. Да и чем, если подумать, может заниматься праздношатающийся демон в полнолуние? Не пентаграммы же у себя дома рисовать! А ночь дивная. Тихая, безветренная, только по небу с ужасающей скоростью летит облачная дымка. Листья по одному падают на землю, без единого звука, точно во сне, падают и остаются лежать. Со своего места я вижу ручей – единственное живое движение в мертвом пространстве осеннего парка. Сейчас, в темноте, вода похожа на ртуть, на кровь, текущую в раскрытой вене этого сумеречного мира. Жаль, он не видит… Хотя он вообще не особо глядит по сторонам. Его глаза притянуты мельтешением экранных образов, строчек и картинок, они увязли в интернет-паутине и бытовом уюте. Даром, что светятся. Мне за него страшно. Не всегда, но порой накатывает жгучее ощущение НЕПРАВИЛЬНОСТИ, как при виде мотылька, который летит на свет и не знает, что это – грузовик. Воистину, лобовое стекло едущего КамАЗа лучше видеть изнутри… Когда я уже думаю идти назад, балконная дверь приоткрывается и на фоне комнаты, освещенной телевизором, появляется знакомый силуэт. Мелькает огонек зажигалки. Курит? Ну, конечно, запах листьев после грозы и свежая терпкая ночная прохлада его не устраивают! Надо обязательно испоганить все табачным дымом. Идиот. Посмотри хоть, какая луна! Видишь – она запрокинула вверх лицо и кричит. Она похожа на Марию Магдалину двадцать первого века, на проститутку, готовую уйти в монашки, с размазанной помадой и потеками туши на бледных щеках. Она долго держалась, она строила глазки и поджимала губки, она веками улыбалась клиентам сквозь слезы. Но никто не может терпеть так долго и не кричать. Она тоже не смогла. И теперь она кричит постоянно – отчаянно, бешено, беззвучно, тем криком, что сильнее разума и громче всех частот, доступных человеческому слуху. Но ты ведь слышишь ее, правда? Я – слышу. Всегда, каждое полнолуние. Каждый раз, когда облачная дымка несется по небу, то скрывая, то вновь показывая ее лицо. Ее крик замер над темными крышами, пустыми аллеями, макушками деревьев и одинокими фонарями. Кстати, ты не замечал, что фонари всегда выглядят одинокими? Даже если их много. Забавно, да? Силуэт на балконе ежится, будто от холода. Я могу видеть его лицо, когда он делает очередную затяжку, и сигарета разгорается чуть ярче. Лицо почему-то тревожное. Чувствует меня? Хм, вполне вероятно! С его глазами нетрудно почувствовать таких, как я. Таких как мы. Он просто еще не умеет к себе прислушиваться, доверять интуиции. В нем пока не проснулось это звериное чутье, позволяющее «унюхать» всех ночных тварей за неделю до их появления. У него внутри уже нарастает вакхический пульс: безумный грохот тамтамов, давящие пульсации литавр, тихий жалобный свист бамбуковой флейты – но он пока не способен услышать музыку. Эх, мальчик… Что же ты такой непроходимо упрямый? Все равно ведь не спишь по ночам, все равно глазеешь в это текучее небо. Неужели трудно хотя бы раз отпустить себя и пойти со мной – слушать луну? Я подбираю опавший листок. Грею его в ладонях, подношу к губам и легонько дую. Листок сразу же поднимается вверх. Описывает хитрую спираль, подчиняясь невидимым потокам намагниченного воздуха, и летит к балкону. «Привет, ясноглазый. Выходи, поиграем»… Сигнал достигает цели – мой листок впечатывается в лоб стоящего на балконе парня. Тот фыркает, машет рукой и от неожиданности роняет сигарету. А вот нечего тут курить! Лучше вниз посмотри. Видишь меня? Да-да, и не надо так удивляться. Будто ты не знал, что я приду. Эти капельки дождя на стеклах, и вой ветра в водосточных трубах, и ветки, царапающие твой подоконник – это все был я. Он замирает, чуть наклоняется вперед, свешивается за перила. – Прыгай! – зову я. Он слышит, но прыгать, конечно, не собирается. Глупо. Четыре этажа – не такое расстояние, упав с которого можно разбиться. Синяков бы наставил с непривычки, да и то из-за собственных страхов, потому что наверняка дернулся бы в полете. С балконов нельзя прыгать так, будто внизу тебя ждет твердая земля. Надо прыгать, будто ты хозяин воздуха и не спустишься, пока сам того не пожелаешь. Нет, все-таки не прыгнет. Не рискнет. Это ж закон Ньютона: все, что падает – разбивается! Люди не могут сигануть с четвертого этажа безо всяких последствий, так ведь? Брось! В такую ночь и с небоскреба падать не страшно! Такая ночь сама унесет тебя по ветру, за облачной дымкой. Как, по-твоему, ведьмы летают на своих метлах? Только не говори, что метлы у них какие-то особенные. С тем же успехом они могли бы летать на пылесосах, на стиральных машинах, гладильных досках и домашнем кинотеатре с функцией «саунд эраунд». Дело не в этом. Просто в такие ночи нельзя разбиться – и все тут. Силуэт пропал, видимо, ушел в квартиру. Я надеялся, что он сейчас одевается. Да, он не из тех, кто будет прыгать с балконов на удачу, босиком и в растянутой домашней футболке. Если и решит выйти ко мне – то наденет пальто и спустится на лифте. И не забудет выключить телевизор. И обязательно возьмет с собой ключи от квартиры, сотовый, документы и кошелек… Вот потому я за него и боюсь. Меня пугает его человеческий прагматизм. Так и хочется взять и разрушить этот карточный домик, а его самого швырнуть в темноту, в самые дикие закоулки, где уже просто не будет места вещам и правилам. Ну, какой тебе к черту сотовый, мальчик? Какие документы? Неужели ты не понимаешь: пройдет еще год или два, может, пять – и у тебя будет семья, работа и машина. У тебя будет медленно толстеющая жена и ворчливая теща, ремонт на кухне, дача по выходным, пиво с друзьями, унылый секс дважды в неделю и бритва «Джилетт» на полочке в ванной. А я предлагаю тебе целый мир. Я предлагаю тебе плюнуть на свои телефоны и паспорта, на законы тяготения и вообще на все законы – и пойти со мной. Чем это хуже? Телевизор и правда гаснет. Мягко щелкает замок на входной двери. Что, все-таки выходит ко мне? Я спрыгиваю с гаража и одним легким движением оказываюсь у подъезда. Прячусь в тени большого раскидистого вяза. Тут он меня не сразу заметит. Хочется как-то втянуть его в мою реальность, заставить включиться в игру. Да и просто интересно посмотреть, что будет делать. Пикает домофон – это вечное проклятье всех современных подъездов. Дверь открывается, и я замираю на месте. Он выходит на крыльцо. Останавливается, глядя в сторону гаража, где недавно видел меня. Хмурится, поняв, что меня там нет. Ну, а чего ты хотел-то? Что я буду стоять, как статуя, позволю тебе подойти с этаким снисходительным видом, будто делаешь мне одолжение, и спросить, что я тут забыл? А потом, конечно, пара язвительных замечаний, колкостей и насмешек, холодный взгляд из-под ресниц… И какая-нибудь тупая, но драматичная фраза, типа «оставь меня в покое, псих!». Обойдешься. Сам вышел ко мне – теперь сам и ищи. Это ведь нетрудно, надо лишь вынырнуть из твоего уютного квартирного быта, и почувствуешь, где я. А страх… Ну что страх? Ты со своим страхом, как с шубой в бане: и носить невозможно, и бросить жалко. Забудь об этом. Просто забудь. Слушай музыку и ничего не бойся. – Сэт! – громко зовет он. – Хватит прятаться, выходи! Ага, сейчас. Посвисти мне еще, тогда точно выйду. Ну, нельзя же быть таким ленивым! Включай свои глаза, пускай сияют, тогда и меня увидишь сразу. – Будем делать вид, что мне показалось, да? – морщится он. – Хотел поговорить – давай поговорим! Вот же непроходимый упрямец… Он что, и в самом деле не понимает, почему я здесь? Думает, мне от него что-то надо? Хотя да, конечно же, думает! Мало того. Он сейчас типа делает мне одолжение – оторвался от просмотра телепередачи, чтобы спуститься и поговорить. А то ведь так и буду стоять у него под окнами, один, в темноте, холодный, голодный и неприкаянный… И ждать его, как собака. Ну да. Черт возьми, мальчик, неужели ты так уверен в абсолютной неприступности своего жилища? По-твоему, зашел домой, запер дверь на замок – и никто тебя не достанет? Ха! Да хотел бы я с тобой поговорить, давно бы уже стоял на твоем балконе! Или сидел на твоем диване. Или мылся в твоей ванной… Исключительно ради смеха, чтобы посмотреть на твое лицо, когда ты услышишь тихое пение и шум воды, подкрадешься на цыпочках с кухонным ножом в руках и резким движением отдернешь занавеску… Нет. Я не хочу с тобой говорить. И никогда не хотел. Я хотел, чтобы ты вышел на улицу, со всем своим праведным гневом и невысказанными обвинениями, чтобы решил от меня избавиться – а на деле тебе пришлось бы меня искать. Звать меня, самому напрашиваться на разговор… И кто теперь кого преследует, а? Он спускается с крыльца, шагает на дорогу. – Сэт! Ну, хватит уже, я знаю, что ты здесь! Выходи, или я домой пошел. Да куда ты пойдешь-то? Не глупи! Я видел, как у тебя блеснули глаза. Всего на секунду, а может, на полсекунды, но этого хватило, чтобы твой тихий вечер с диваном и телевизором перестал казаться тебе одной-единственной реальностью. Ты уже заметил другую. Темную, дикую, безумную, с текучим небом и запахом листвы. Мою. И свою. Я легонько дую на деревья, и те отзываются тихим шелестом по всей улице. Где-то пронзительно воет собака. Я знаю, что она в этот момент вспомнила первобытное желание бегать по лесам, охотиться и рвать кого-то на куски, но потом ощутила себя в душной квартире, откуда нет выхода, и это показалось ей жутко неправильным. На долю секунды я потянулся к этой собаке, чтобы усилить Зов, но передумал и отпустил ее совсем. Незачем так мучить животное. Она любит хозяев. Да и дверь ей никто не откроет, чтобы выпустить на волю, а так, взаперти, она от Зова может сойти с ума. Парень на крыльце поводит плечами и вертит головой, пытаясь понять причину своего беспокойства. Но, конечно, так и не понимает. Или делает вид, что не понял… Я хищно улыбаюсь. Надо еще? Запросто! Тени от веток змеятся у него под ногами, ветер мягко гладит по затылку прохладными пальцами. Опавшие листья несутся по дороге, шепча его имя. В темноте пронзительно кричит птица – или не птица, почем тебе знать, мальчик, ты любое создание Тьмы готов принять за обыкновенную ворону, хотя и догадываешься, что вороны так не кричат… Ну, давай же, ответь им! Или хотя бы прислушайся! Это – часть мелодии. Я сам только что сыграл ее для тебя! – Ладно, судя по всему, выходить ты не собираешься, – холодно говорит он и поворачивается к подъезду. – Ну, это твое дело. Не хочешь – как хочешь. Я предлагал. Предлагал? Да ничего ты не предлагал! Ты вышел сюда, обернутый в свое человеческое, стандартное, привычное состояние, как в броню, и даже не попытался опустить забрало хоть на минуту. Что я могу тебе сказать – такому? Да ничего! Ничего я не могу сказать! С таким тобой будут разговаривать люди: друзья, соседи, одногруппники в институте, продавцы в магазинах… А мне ты такой не нужен. Мне нужен мальчик с сияющими глазами, который способен обходиться без этой эфемерной словесной шелухи. Хлопает подъездная дверь – он ушел домой. Ненадолго же его хватило… Испугался? Ну, посмотрим, как ты теперь будешь сидеть на диване у телевизора! Черта с два у тебя это выйдет. Глазеть на пустые плоские картинки после того, как вдохнул ночь – это все равно, что самого себя уложить в тесный гроб и деть вид, что тебе там нравится. Не сможешь ты этого. Теперь – не сможешь. И хоть до хрипоты себе доказывай, что это нормально, что все люди так делают, и надо просто успокоиться, потому что не было никакой манящей, пьяной от осенних запахов ночи, а был только псих, который стоит у тебя под окном. Я тенью скольжу в форточку, растекаюсь по потолку и жду. Вот он заходит в квартиру. Запирает за собой входную дверь – на два замка и цепочку, ну ты подумай! – прислоняется к стене, глядя невидящими глазами куда-то в пустоту… И медленно опускается на пол, обняв колени руками. Что с тобой, мальчик? Зацепило все-таки моим Зовом? Хотел последовать ему, но гордость не позволила? Да к черту твою гордость! Ночь только начинается. Не я сделал тебя таким, у тебя и раньше сияли глаза, ты всегда видел больше, чем другие. Тебе просто не нравится, что я тебя «заставляю». Силой тащу на свободу из привычной клетки. Ты – как та собака, которая не убегает из любви к хозяевам. Нет, ты хуже той собаки! У нее хотя бы есть причина. Если она убежит, променяв одну любовь на другую, то разорвет себя надвое. А ты? Как ты оправдываешь эту выборочную слепоту и лицемерие, которое называешь «нормальной жизнью»? Через несколько минут он все-таки встает и плетется на кухню. Заваривает чай, садится на диванчик у стола, обхватив чашку ладонями. Потом снова поднимается, гасит свет и садится обратно, в полной темноте. Зачем он это сделал? Ждет меня? Да нет, откуда ему знать, что я могу тут появиться... Скорее всего, дело не в этом. Просто электрическая лампочка после дышащей осенней темноты кажется ему какой-то издевкой. Резкий, неестественный свет. Глупый. Чужеродный. Ненастоящий… – Максим. Он поднимает голову и на мгновенье перестает дышать. С места не двигается, но плечи напрягаются, а руки, сжимающие чашку, будто каменеют. – Ты как сюда попал? – голос неожиданно спокойный, хотя и с явными нотками страха. – Через окно. – По балконам забрался? – Нет. – А как тогда? Я не отвечаю и пристраиваюсь у стены, в пятне лунного света. Скрещиваю руки на груди. – Хорошая ночь сегодня, да? Полнолуние. Зря ты побоялся, надо было прыгнуть… – С четвертого этажа? – Всего-то с четвертого. – Я… Не такой как ты, – он сжимает кружку побелевшими пальцами, опускает глаза. – Такой. – Хватит мне это повторять! Зачем ты здесь? Что тебе от меня надо? – Ничего, – мягко улыбаюсь я. – Теперь уже – ничего. Не захотел гулять, так сиди дома. Пей чай, смотри телевизор. А я сейчас уйду. Просто зашел поздороваться. – Слушай, Сэт… Я, конечно, тебе благодарен и все такое, но не надо являться ко мне домой посреди ночи, ладно? И перестань уже торчать под окнами. Это как-то жутковато. Я смотрю ему в глаза и хмыкаю. Жутковато. Какое глупое человеческое название для мелодии, которую он слышит в моем присутствии. Сказал бы еще «не по себе». Хотя нет, этого он не скажет – понимает все-таки, что очень даже «по нему». Но в том-то вся и жуть, видимо. Делаю уродливый книксен – чисто позлить, потому что он всегда ненавидел это мое шутовство – и растворяюсь в тенях, оставив его на кухне. Пускай сидит и цедит свой чай, раз уж ему так хочется. На самом деле, не хочется, но каждый ведь имеет право на выбор, да? * * * Мы познакомились несколько полнолуний назад, весной. Я шел по мосту и увидел его: самого обыкновенного парня, уныло бредущего мне навстречу: руки в карманах, взгляд рассеянный, в ушах наушники. Так выглядят люди с бессонницей, которым надо бы встать пораньше, но лежать невмоготу, хочется на улицу. Я бы, может, и не обратил на него внимания, но тут на мост выехала машина. Водитель явно был нетрезвый – бедную «тойоту» заносило на хрупком весеннем ледке, и она выписывала зигзаги, то и дело выезжая на встречную полосу. Парень тоже ее заметил, поднял глаза… И я увидел, как в них отразился свет фар. Как у кота. И как у меня самого. Такое часто бывает. Демоны, родившиеся в мире людей, не знают собственной природы, верят, что они люди, и скептически относятся ко всем неувязкам и странностям. Наподобие дикого желания пойти выть на луну, особенно, когда она полная, какой-то звериной жажды гулять в темноте и обостренной интуиции. Таких полукровок можно отличить по сияющим глазам. Большинство из нас не спешит восстанавливать справедливость и объяснять этим недо-демонам, что они живут неполной жизнью, но мне всегда за таких обидно. Это... ну, я не знаю... как не сказать инвалиду, что на самом деле он может ходить. Да что там ходить – летать! У меня прямо все свербит внутри, когда я вижу этих несчастных, и дико хочется разрушить иллюзию, которую они считают жизнью. Хотя бы просто из чувства солидарности. Я, в конце концов, тоже не сразу понял, кто я такой, и теперь считал своим долгом помогать себе подобным. ...В общем, случилось именно то, чего я боялся. Водитель, увидев нечеловеческий зеленоватый отсвет в глазах парня, дал по тормозам, «тойота» вильнула, закрутилась на месте – и ее вынесло на обочину. Прямо на одинокого пешехода... Я и пикнуть не успел, а его уже сбило, подкинуло в воздух и швырнуло в темную воду с остатками тающих льдин. Пьяные нас постоянно сбивают. Черт знает, почему. Говорят, по статистике, ночные демоны – одна из главных причин городских аварий. Послышался плеск. Я свесился за перила моста и увидел, как парень беспомощно барахтается в воде. Сознание он почему-то не потерял, но от шока, боли и холода не мог плыть сам и медленно-медленно, будто во сне, опускался на дно, в ледяные объятия реки. Не задумываясь, я прыгнул следом и вытащил его. Одним рывком: из воды – в темный парк, шумевший голыми пока ветвями у самого берега. Содрал с него одежду, закутал в сухую прошлогоднюю листву, как в одеяло, заглянул в испуганные ничего не понимающие глаза. Он силился говорить, но не мог: ледяная вода сковала ему легкие, сломанные ребра не давали даже вдохнуть. Но мне было плевать на слова. Я уже понял, кто он, и этого было достаточно. Не знаю, сколько мы там просидели, в этом парке. За временем я не следил. Только впитывал в себя лунный свет и направлял его в парня, залечивая раны и пытаясь отогреть замерзшее тело. Сначала он хрипел, задыхался и дрожал от холода, но потом затих и, молча, смотрел на меня снизу вверх. Часами. Когда срослись последние кости, и луна, сделав свое дело, скрылась за деревьями, ушел и я. Видимо, кто-то его подобрал потом, или он сам доковылял до дома, но на следующую ночь, придя на то место, я нашел только разрытую кучу сухой листвы. Не было и его одежды. Я запоздало пожалел, что так и не поговорил с парнем и не узнал, как его зовут, но что-то мне подсказывало, что он сюда еще вернется. И я не ошибся. Три ночи спустя он опять пришел на мост и закурил, глядя на темную реку. Падать до этой реки было метров пятнадцать, не меньше, и до берега плыть еще столько же. С разбитой головой и переломанными конечностями явно не доплывешь, особенно по ледяной воде, об которую сильно ударился при падении. Стоило один раз глянуть ему в лицо, чтобы понять, о чем он думает. Нереально! Вот просто нереально выжить после того, как попал под машину, свалился в реку и почти утонул. А он ведь не только выжил, на нем ни единой царапины! Если даже кто-то его спас, куда делись переломы? И вообще... был ли он, этот «кто-то»? Версия о том, что нечистая сила телепортировала его из воды в парк, а потом исцелила раны с помощью лунного света, его, понятно, не устраивала. Не удивительно – какому скептику захочется в такое верить? Но и объяснить это логически он не мог. А потому стоял и прикидывал разные варианты, отметая их один за другим. Хмыкнув, я появился из тени и махнул ему рукой. Узнает меня или нет? Он узнал. Нахмурился, пытаясь понять, не обманывает ли его зрение, закусил губу... И двинулся навстречу. «Ну, привет, ясноглазый, – улыбнулся я, когда он подошел и остановился в двух шагах. – Как тебя зовут?» «Э-э-э... Максим», – тихо выдавил он, не отводя от меня глаз. «А я Сэт. Будем знакомы. Ты бы не купался в такой холодной воде, Максим, а то, не дай бог, еще простудишься...» «Я и не купался. Я упал!» «Что за глупость? Кто вообще падает с мостов, когда можно просто полететь над водой?» «Что?..» – Он сдвинул брови, не понимая, о чем я говорю. Но потом замотал головой и спросил напрямую: «Это ведь ты меня вытащил, да?» «Разумеется, я! А ты думал, это чудо? Или что у людей под действием адреналина кости сами срастаются за одну ночь? Ладно, я не прошу благодарности! Мне даже верить на слово не обязательно. Да ты и не поверишь... Но, поскольку ты жив, здоров и сверкаешь тут на меня своими бликующими в темноте глазами – не хочешь ли сегодня составить мне компанию и пойти, повыть на луну?» Парень только изумленно выгнул бровь... и, конечно, никуда не пошел. Ни в ту ночь, ни в другие. А потом постепенно убедил себя, что этого не было. Или было, но совсем не так. Например, я действительно мог его спасти, но безо всякой мистики: нырнул и вытащил на берег, а все остальное ему привиделось. И не было никакой луны, никакого молчаливого диалога между нами, глаза в глаза, никаких листьев и никакой крови. Только машина с пьяным водителем и случайный псих в моем лице, который оказался рядом, кинулся в воду и спас утопающего. Из чистого альтруизма. Он не хотел помнить. Он всеми силами убеждал себя, что все это – выбрыки напуганного мозга, ложь и кривые зеркала. Он хотел остаться в уютных и знакомых человеческих рамках, где нет места чудесам, которые выше его понимания. И, во имя темного неба, как же это меня бесило! * * * До полуночи остается два шага. На улице тихо и ветрено, туманную дымку опять несет по небу, сухие листья катятся по дорогам, сбиваясь в кучи. Полная луна, едва поднявшись над городом, снова пропадает в тумане. Выхожу на улицу, глубоко вдыхаю, щуря глаза, и мечтательно улыбаюсь. Пахнет осенью. Ветром, опавшей листвой, сыростью и немного, совсем чуть-чуть – безумием. Ведьмина ночь… В такие ночи кого только не встретишь на улицах, всем хочется погулять в темноте. Всем, кроме него. Тихо, на цыпочках, крадется мимо какая-то тень. Я замечаю ее лишь мельком, но не поворачиваюсь – тень меня боится. Она совсем маленькая, не больше пятилетнего ребенка. И если забыть о том, что пятилетних детей здесь в принципе быть не может, я решил бы, что это девочка. Мягко скользнув за ограду парка, она пригибает голову, дожидается, пока дунет ветер, и шорох листвы погасит звуки ее шагов, а потом опрометью бежит к деревьям. Влезает на одно и уже оттуда испуганно глядит на меня. Киваю: не бойся, мол, все в порядке, я и сам такой же. Одна тварь другую не обидит... Существо немного расслабляется, но с дерева, конечно, не слезает и не отводит настороженных глаз. Нервные они все-таки, эти ведьмочки. Постоянно всего боятся. Слава богу, люди их не видят, а то совсем бы перепугали. То есть, некоторые видят, конечно. Но такие и не лезут – прекрасно понимают, что не надо прицельно глазеть на ведьмочек, надо только вдохнуть в себя темноту, насколько хватит легких, вежливо пройти мимо и раствориться в ночном мире так же, как и они. Рано или поздно такие люди садятся-таки на швабру и вылетают в окно. Если им везет. А если нет – они гибнут в тупой рутине. Или спиваются. Не хотелось бы мне, чтобы его постигла такая судьба. Над головой бесшумно проносится стайка молохов, и я прибавляю шагу. Вот кто мне всегда импонировал – так это молохи. В темноте их можно спутать с летучими мышами или птицами, но на самом деле, это ни те и ни другие. Молохи – нечисть. В самом прямом смысле этого слова. Если поймать одного и рассмотреть внимательно, увидишь острые темные крылья, шесть пар лапок и совершенно кукольную мордочку, как у пупса. А впрочем – это как повезет. Есть такие «мордочки», что хочется взять мухобойку и прихлопнуть... Но самое смешное: молохов видят все. И люди и нелюди. Едва заметное движение, которое улавливаешь краем глаза и думаешь «показалось» – это они и есть. Когда-то я имел привычку махать им рукой. Не потому, что мне они так нравились, а просто. Для меня молохи были неотъемлемым атрибутом Ведьминых ночей, и я думал, что с ними надо здороваться. Так люди в чужой стране приветствуют земляков, даже не зная их лично. Но потом до меня дошло: «кукольные мордочки» к моим потугам индифферентны, плевать они хотели на мое дружелюбие и вообще на всех, кто ходит по земле. Поэтому я перестал махать и только отслеживал направление их полета. Не знаю, почему, но молохи всегда летят в ту сторону, где есть что-то интересное. Сегодня наши цели, видимо, совпадают: они движутся в направлении Максова дома. Вряд ли к нему лично, скорее, где-нибудь там неподалеку проходит шабаш… Но мне нравится думать, что мой упрямый мальчик, выйдя покурить на балкон, заметит их, и его глаза опять засветятся, хоть на секунду. Если так – хотелось бы мне это видеть. Почти бегом подхожу к подъезду. И вот он: стоит на балконе с неизменной сигаретой, глядит в небо, провожая взглядом стаю молохов, поджимает губы, словно не давая себе сказать лишнее... Заметил их все-таки? Подумывал крикнуть от испуга, но потом вспомнил, что у него соседи, да и вообще, скорее всего, эти кукольные мордочки ему почудились? Ну, что ж, разумно! Когда живешь с людьми и соблюдаешь правила поведения в социуме, не стоит орать без повода. Мало ли, услышат, не так поймут... Подумают, что псих… Да ведь и не было там, в небе, ничего особенного, правда ведь, милый? Как только зайдешь домой – сам себя в этом убедишь. Надо только закрыть балконную дверь и включить свет. И телевизор, конечно – как без него? Реклама очень помогают в трудном деле возвращения к скепсису, проверено поколениями! Жду, пока он меня увидит. Зову мысленно: давай же, опусти глаза! Ты ведь знал, что я приду! Собственно, потому и вышел курить на балкон: хотел посмотреть, не появился ли еще у твоего дома прилипчивый спаситель! Секунда, другая... И да, он глядит вниз! Безошибочно и сразу находит меня под окнами, вздыхает... и вновь отворачивается. Подобные вздохи обычно классифицируют как «я слишком стар для этого дерьма» и «как же мне все это надоело». Но в глазах мелькает свет. Именно такой, как я и хотел. – Прыгай! – опять зову я. Но он, конечно, снова не прыгает. Мотает головой, будто отмахиваясь от назойливого насекомого, зло кидает с балкона окурок и уходит в квартиру. В темном окне вспыхивают мельтешащие голубоватые отсветы телевизора. Этакий хитрый посыл на три буквы, специально для меня: никуда, мол, не пойду, говорить не о чем. Ну, нет – так нет. Если он и завтра не выйдет… Все, умываю руки. В конце концов, кто я такой, чтобы мешать парню самозабвенно врать самому себе? Хочется ему – пускай делает вид, что он человек! Таких гибридов, полулюдей, полудемонов, не знающих о своей истинной природе, тьма тьмущая! Правда, большинство, едва услышав мою музыку, плюет на все и уходит выть на луну в компании себе подобных, но раз ему милее телевизор – то ради бога! И так с апреля за ним бегаю. Мне в какой-то степени даже нравится «маньячить» у него под окнами, провоцировать и заставлять светиться его глаза… Но он, похоже, свой выбор сделал. Не силой же его вытаскивать! Я могу «привести лошадь к водопою», но все остальное – за ним! * * * Шаг до полуночи. Стою на железных перилах его балкона, смотрю в окно – и опять там эта чертова герань, мать ее так. За шторами, естественно, мерцает голубой экран, однако, больше ничего не видно. Балконная дверь заперта – видимо, ходит курить в подъезд. Ночью бдительных бабушек можно не бояться, они давно спят и не ругаются на «злостного нарушителя закона». Гадаю: войти или нет? С одной стороны – это последний шанс, другого не будет. И не потому, что я не хочу, а потому что, ну, сколько можно-то? А с другой... он ясно дал понять, что не хочет меня видеть. Даже, вон, курит в подъезде. Значит, все для себя решил. Выбрал меньшее из двух зол: сказать «спасибо, но прощай», вместо того, чтобы потакать бреду какого-то психа из чувства благодарности. Глупый, пугливый мальчишка… Мотаю головой и все-таки спрыгиваю с бортика балкона, чтобы просочиться в комнату. Он, конечно, там: сидит на диване, вытянув ноги на журнальный столик, смотрит, как тампоны «Тампакс» могут поменять его жизнь, позволив носить белое в любой ситуации. М-да, информативный у него вечер. А мог бы найти для него так много иных, куда более удачных применений... – Привет, ясноглазый. – Опять ты? – вскидывается он. Глядит на запертую балконную дверь и непонимающе хмурит брови: – Как ты все-таки сюда попадаешь, а? – Просачиваюсь. Как еще? Он делает недоверчивое лицо, и я улыбаюсь. Ну, а какого ответа, собственно, ты ждал? «Влезаю через форточку»? «Вскрываю замки булавкой»? «Выплываю из канализации»?.. Сам ведь уже понял, что я никогда не вру! – Не делай так больше. Пожалуйста. Дергаю плечом, плюхаюсь на его диван и тоже вытягиваю ноги. Теперь голубой экран показывает, как супермодель с подиума, зачем-то надевшая полицейскую форму, гоняется за преступником и вот-вот его поймает. Господи, какая бездарная альтернатива полуночной прогулке! Жуть берет… – Может, все-таки угостишь чаем бедного замерзшего гостя, который заглянул к тебе на огонек? – Ты ведь не пьешь чай. – Попытаюсь понять, в чем прелесть, раз уж он тебе так нравится! Что хорошо для тебя – то и для меня, видимо, не отрава, как думаешь? – Сэт… Зачем ты пришел? Смотрю ему в глаза. Они сейчас не светятся, но что-то в них такое… Разочарование? Злость? Азарт?.. Не понятно. – Пришел последний раз тебя увидеть, Максим. Больше не приду. И последний, самый последний раз предлагаю повыть со мной на луну, пока она еще высоко. Он молчит и смотрит на меня так долго, что мне самому делается не по себе. В его глазах теперь не только потенциал к свету. В них все эти вероятные жизни, которые он мог бы прожить: с медленно толстеющими женами, детьми, квартирами, работами… С простыми человеческими радостями. Я смотрю на это и думаю: а ведь ему, наверное, хочется быть человеком! Просто жить, как они. Пройти все эти этапы… Ну, и какого хрена я тогда действую ему на нервы? – Ладно, – говорит, наконец, он. Встает и открывает защелку на балконной двери. – Эх, накрылись мои каникулы... – Каникулы? – Ну, сам знаешь... Нам, демонам, надо как-то убивать время. Когда живешь веками, оно уже не стоит во главе угла. Вот я и устроил себе каникулы в мире людей. Думал хотя бы лет десять поиграть в «самого обыкновенного мальчика». Но потом эта авария случилась, ты меня спас, начал ко мне таскаться… Нельзя было просто забить, а? Но ты, видимо, еще молодой, не понимаешь, каково это – хотеть нового опыта. Короче, пойдем! Пока ты сам не начал телек смотреть… – и первым вылетает в окно, оставив меня на диване с открытым ртом. Какое-то время действительно пялюсь в экран, как завороженный. Думаю: а ведь не так уж она плоха, если подумать, эта супермодель, эффектно поймавшая преступника... Но потом быстро мотаю головой, встаю – и вылетаю за ним.