Миротворец

и грезится рыжим, безжалостно рыжим сырой португальский рассвет. («миротворец», ozilla)*

Проснулся Веллингтон на своей походной кровати. В комнате стоял едкий запах уксуса. Люди вокруг порхали и хлопотали, из общего дурмана то и дело выплывали чьи-то образы. Реальные или нет, Веллингтон уже не знал. Велозу, Китти, Бонапарт из камня и холода — вместо лица у него был след от удара. Глаз не было — ни пепельных, ни стеклянных. Веллингтон хотел извиниться. Он думал, что Бонапарт забрал у него Нея. Этот самый Бонапарт в образе Марса-Миротворца. Но это всё дурь, злость и последствия давней обиды. Миротворцем был Веллингтон. Грудь, плечи и руки — всё горело огнём, словно с него живьём сняли кожу. Спина одеревенела, лицо щипало. Но всё это было маленьким и несущественным перед простым и светлым осознанием своей вины. Это Веллингтон убил Нея и никто другой. Ему ведь так хотелось мира. Жёсткий скрипучий голос орал прямо над ухом: — Пишите в Италию! Срочно! Пусть сделают копию. Скорей, как можно скорей! Это скандал, никто не должен узнать!.. Слышите?! Никому ни слова! Веллингтону было плевать. Он не сошёл с ума, он знал это. Через неделю всё забудет, опять станет ровным и чопорным. И дальше пойдёт Железным. Принятие вины принесло облегчение, смута в груди улеглась. Веллингтон падал обратно в сон. Перед этим успел подумать: «Статую я разбил, но собаку обидел зря». Проснулся на дне оврага, в Португалии. Пальцы коснулись земли, а она на ощупь — как тёплый пудинг. Повернул голову и увидел рыжие вихры, красные уши. Увидел мальчика. Нет, Мишеля. Веллингтон потянулся к нему всем телом, хотел говорить, касаться, но больше всего — просить. Ней быстро прервал его: — Это ничего, Артур. Это совсем ничего. Мишель простил его, а больше и правда ничего не было. Ночь уходила, в воздухе пахло рассветной сыростью. Мишель лежал рядом, Веллингтон слышал, как билось живое пылкое сердце. Над ними шагали армии — одна, вторая, третья... fin.