Chagrin de l'esprit

Он вернется сегодня. Вернется в то место, которое стало единственным и самым родным домом. Ох, оказывается, это страшно. Что, если они не примут его? Что, если забыли? Да нет, быть такого не может. Он так скучал по горьковатому запаху табака, постоянно исходившему от одежды Павла Афанасьевича. По озорному и звонкому голосочку Софьи, по спокойным и ненавязчивым нравоучениям Лизы… и по нему.

***

Стройный, статный юноша стоит, облокотившись об огромный раскидистый дуб. Молодой человек чуть насмешливо смотрит на то, как мальчик помладше пытается сплести венок из сочных одуванчиков. Крупные цветы выскальзывают из неумелых рук, пачкая одежду и бледную кожу. Старший наблюдает эту очаровательную картину еще какое-то время, но вскоре не выдерживает и медленно подходит к парнишке. — Помочь? Тихий, бархатный голос прорезат тишину, заставив младшего непроизвольно вздрогнуть. — Ах, а вот и ты. Знаешь, я ведь пытался найти тебя все утро. Павел Афанасьевич сказал, что ты спозаранок вскочил на коня и умчался в неизвестном направлении. И даже не предупредил. А я-с, между прочим, терзал душу переживаниями. Не стыдно? Юный Александр рассмеялся, напрочь игнорируя возмущенный взгляд. — Если бы кое-кто был более внимательным, mon cher, то обязательно заметил бы крохотный листочек, оставленный в его спальне. Сказанное заставило Алексея буквально вспыхнуть. — Ох, право, не стоило. А если бы кто-то заметил? Нужно быть осторожнее, мы же не… — Не хотим, — мягко обрывает его Чацкий. — Но риск был оправдан. Теперь у меня хотя бы есть оправдание. Юноша опустился на землю рядом с Алексеем и, отложив уже изрядно помятые одуванчики в сторону, взял мальчика за руки. — Mon Amour, мне нужно уехать. Я чувствую, как меня губят эти стены. Поехали, поехали со мною. Молю, mon cher, я же не проживу без тебя и дня! На глазах младшего появились слезы. Но, как и подобает в приличном обществе, он быстро взял себя в руки и понимающе улыбнулся. — Mon ami, нет ничего сильнее, чем мое желание отправиться с тобой, но мне скоро поступать на службу, а это, как ты знаешь, самое важное событие в моей жизни. Премного благодарен за столь великодушное предложение, но вынужден отказаться. — Mon amour, что такое вы говорите? Неужто для вас служба важнее меня? — Прошу прощения, Александр Андреевич, кажется, вам пора.

***

Да, по нему. По мальчишке, что младше его на какие-то жалкие два года, но такой смышленый, милый… Наверное, он ненавидит Чацкого за столь эгоистичный поступок. Его глаза в тот миг. О, только ради этого взгляда стоило остаться. Но нет же. Юношеское упрямство погубило все.

***

К вам Александр Андреич Чацкий.* Он проходит в залу. На него устремляются три пары взволнованных глаз. Софья отмирает первой и с совсем неприемлемым в светском обществе визгом бросается к нему на шею. — Сашенька! Господи! Вернулся! — Софья Павловна, ну что за фамильярности? Кажется, столь обаятельным барышням, как вы, не пристало себя так вести. Чацкий укоризнено взглянул на девушку, не выпуская ее из обьятий. На что она, манерно цокнув языком, попыталась отстраниться от молодого человека. Он, в свою очередь, лишь крепче обнял ее и, приподняв, закружил по комнате, заразительно хохоча. — Ах, Софья, как я рад! Я так скучал! Затем, опустив девушку на пол, Александр крепко обнял Павла Афанасьевича, коротко чмокнул Лизоньку в щеку и замер, осознав, что его нет. — Позвольте узнать, куда же запропостился мой милый друг? В комнате повисла неловкая тишина. Первой нарушила молчанье Софья: — Так он давеча отправился куда-то. Вот, доселе и не вернулся… — И не сказал куда? — промолвил Чацкий с неприкрытым волнением в голосе. — Нет, как услыхал, что ты возвращаешься, так и убег, — хмуро добавил Павел Афанасьевич. — Словно сам не свой был. Представляешь, Саша, он даже не собрался толком. Как был в старом домашнем платье, так в нем и ушел. Помещение вновь погрузилось в тишину.

***

Наступил вечер. Дом Фамусовых наполнялся гостями. А как же иначе? Александр Андреевич наконец-то вернулся домой. Все смеются, разговаривают, выпивают. И только Чацкий забился в угол, тоскливо оглядывая пришедших, изредка здороваясь со старыми друзьями. А его все еще нет. Ну и на кой-черт он приехал?.. — Ну, полноте, Сашенька, гости предвкушают увлекательные рассказы о твоих странствиях. Самому не надоело стоять тут будто изваяние? — тихо, но грозно проговорила Софья. — Ему нужно побыть одному, понимаешь? Тебя так долго не было, а он… он был один. Знаешь, сначала замкнулся в себе, ни с кем не разговаривал. Заперся в спальне и провел там несколько дней. Ох, папенька тогда чуть из ума от беспокойства не выжил. Мы с Лизой украдкой носили ему еду с кухни. Потом ничего. Отошел. А сейчас ему нужно свыкнуться с мыслью, что ты снова здесь. — Что? Он… Господи. Чацкий побледнел. Перед его глазами возникла наиужаснейшая картина из всех существующих. Его мальчик, его сокровище. Сидит со стеклянными глазами и думает… о чем думает? — Саш, Саша, Сашенька, тише. Сейчас с ним все хорошо. Успокойся. Чшшш. Ну глянь, глянь, народу-то сколько. Увидят. Тише. И тут в помещение вошел юноша. Он был среднего роста, с прияными чертами лица, одет по последней моде. — Алексей… — глухо выдохнул Чацкий.

***

Бал был в самом разгаре, когда Молчалин решил-таки поприветствовать виновника торжества. — Доброго здравия, Александр Андреевич. Какими судьбами вы вновь забрели в нашу скромную обитель? Неужто устали путешествовать? — Здравствуй, Алексей Степанович. Да вот. Сердце потянуло в родные края. Я долго думал кое о чем и наконец нашел правильный ответ, по приезде решил поделиться этим с одним важным для меня человеком, а он, видимо, не хочет меня видеть. Глаза собеседника непроизвольно расширились от подобных откровений. Он даже представить себе не мог, что Саша вернется ради него. — Кхм, мило. Уверен, что этот человек уделит вам немного своего времени. — Нет, дорогой, вы не понимаете. Если мой риск не оправдается и этот человек меня не простит… Не знаю. Моя жизнь потеряет смысл без него. — Лет через двадцать вы больше будете жалеть о том, что вы не сделали, чем о том, что сделали. Поэтому поднимайте якоря и уплывайте из тихой гавани. Ловите попутный ветер в свои паруса. Пользуйтесь. Мечтайте. Делайте открытия.** — Вы действительно так думаете? — Без сомненья, mon cher. — Тогда… позвольте попросить вас выйти со мной буквально на пару минут. — Пройдемте-с.

***

Теплый летний вечер. Совсем как тот, в который он уезжал. Вон и поляна одуванчиков. Память услужливо подкидывает отрывки вечеров, которые они проводили там. Как думали о вечном. Рассуждали о том, что немногое на свете долго бывает важным.*** Из воспоминаний его вырвал родной голос: — Ну-с, Александр Андреевич, что вы хотели сказать? — Человек привыкает к одиночеству и к независимости; не факт, что это хорошая привычка.**** Я тоже привык. А потом в моей жизни появился ты. Весь такой солнечный, теплый, любимый. И я испугался. Испугался того, что наши чувства не примут в этом обществе. Посчитают нас безумными. И решил, что смогу забрать тебя, увезти. Но я не учел то, что ты можешь отказаться. А потом просто боялся вернуться. — Ты доволен поездкой? — Как всякий, кто едет, чтобы от чего-то убежать.***** Повисла тишина. Первым, как ни странно, ее нарушил Чацкий: — Ну, что скажешь, mon ami? — Я, э-э-э, Саша… — Об этом я и говорил, Алеша. Нет, я не виню тебя. Так и должно было быть. Чацкий опустил глаза и, развернувшись на каблуках, побрел в сторону поляны. Не успел он пройти и десятка шагов, как сзади раздался судорожный вздох. И в ту же секунду кто-то запрыгнул к нему на спину. Не удержав равновесие, Чацкий повалился на траву; ожидаемого удара не последовало, теплые и сильные руки крепко прижимали его к чьей-то крепкой груди. Где-то за спиной раздался тихий шепот: — Ну и куда ты ушел, глупый? Никогда не даешь мне договорить. А теперь слушай меня, договорились? Я места себе не находил, когда осознал, что больше, возможно, тебя не увижу. Сокрушался из-за того, что оставил одного. А потом… потом решил, что так будет лучше. Ну, знаешь, как обычно бывает: теряешь нечто безумно важное и дорогое, мучаешься, а потом в один миг осознаешь, что так, кажется, нужно. И вот оно находится. Само. А ты даже усилий не прилагал к этому. И внутри так горько-горько от собственного цинизма. И больно. Да так, что боишься увидеть вновь. Но ты решаешься. И это стоит всего. Он замолчал чтобы перевести дыхание. Его ладонь нашла руку Чацкого и крепко сжала. Еще раз глубоко вздохнув Молчалин продолжил: — Я люблю тебя. Всегда любил. Больше всего на свете. И если в нашем обществе это считается сумасшествием — к черту его! Потому что я до сих пор обожаю смотреть в твои сияющие глаза. Когда блестят так ярко, что, кажется, ослепят. И касаться нежной, бархатной кожи кончиками пальцев. И наблюдать за тем, как ты задумываешься о чем-то. И когда ты сжимаешь мою руку. И напеваешь что-нибудь. А ещё можно прослушать, как бьётся твоё сердце и чувствовать твоё тепло и ощущать тебя рядом. Мы так давно не виделись, но все это я помню, словно и не было этих лет разлуки. Ну, что скажешь? — Пойдем, попращаемся со всеми?

***

Фамусов отошел от окна. — Ну наконец-то. Я уж думал, что они никогда не решатся. Фух. Устал я от всего этого. Ладно, двое есть; теперь можно взяться за моих милых девушек. А то меня скоро стошнит от их робких взглядов. Да-с, возраст уже не тот. Одно радует: закончу с ними, так можно и на покой.