Спят ли рыбы?

1-8.       Отвратительное и ставшее привычным чувство страха, разрастается паутиной и запутывает в своих сетях все создание. Страшно в первый раз и в третий, потом уже нет, так делились опытом, но это пятый, а колотит, как в первый. Сорок пять секунд, сердце забьется быстрее и тело пробьёт дрожь, это по расписанию. — Моя сотериология очень проста… — Куроо сбивает с иглы жидкость, показательно. — Не интересно. — Ойкаве хочется дерзить, а получается лишь затянуть жгут и пытаться не казаться трусом. — Ваши души, в принципе, не спасти. — Акааши растирает кожу, вен не видно, как и синяков. — С чего это? Каждый имеет шанс на раскаяние. — Я о том, что нельзя уберечь то, чего нет. — Сильно. — Бокуто. — Глубоко. — Ойкава. — Мы, как мистер Скалл? — Куроо. — Мы, как и большинство грешников, откладываем раскаяние на завтра. — Акааши мог бы вести ежедневник, в котором они каждый понедельник или каждое первое число хотят с чем-то завязать. С киберспортом получилось, да и только с ним. — Ну, это же последний раз. — А он был девять дней назад. — Прощальный? — Да коли уже. — Страшно — это не тонкая игла, чуть заходящая в вену, страшно — это дожидаться сорока пяти секунд. И в ожидании этих секунд, препирания софиста и скептика — это отвратительное музыкальное сопровождение, в застывший на часы миг, до ненависти к себе и жизни в целом. Тоору помнит сигареты в шестнадцать, джин в семнадцать и траву полгода назад, растворы эфедрина и фен он не помнит. Как и того, кто предложил попробовать, проводить опрос не было желания, к тому же на одну кандидатуру подозреваемых уже было меньше, а вычислить, кто из двух, было легче. Куроо не рассматривался, он был больше любителем алкогольной части. Но его обвинить можно, хотя не честно, Ойкава первый им навязался, даже если и хотел потом избавить себя от их знакомства. Кажется, мир стал инверсией. 1-9.        Куроо как-то по пьяни заикается, что иногда дома одному одиноко, так что в день, когда они с Бокуто продуктивно проводят выходной, просматривая и анализируя чужие матчи, чтоб потом составить стратегию, Ойкава врывается к нему в квартиру с пакетом золотой рыбки.        Узнавать расписание поездов уже стало частью расписанием дня Тоору, находить пару свободных часов в неделю для Куроо и компании, было не сложным, а чем-то уже привычным. Тоору сам обозначил этот момент, потому что назойливые Куроо и Бокуто под дверьми не сулят хорошему началу дня и, в конце концов, они все равно всегда, как по прописанному сценарию, оказываются у Куроо дома. Хината стоит рядом и просит взять его в большой город хотя бы раз, Куроо точно не будет против, он сам звал Хинату на тренировки, но аргументы не работают, как и ворчащий рядом Тобио. Детки хотят побыть со взрослыми, Тоору, упиваясь нынешним господством, в присущей манере издевается и брать их с собой к Куроо не собирается.        Дни становятся длиннее, как и тренировки Куроо. Усердие, что он прикладывал и время, которое он тратил на совершенствование своей игры, вызывали зависть и восхищение. Фанатики вроде него, в будущем делают карьеру и живут между сезонами на вечеринках с моделями. Бокуто так видел их совместное будущее. Только Акааши был не согласен, но молчал, как и Ойкава. Жизнь — это не вечеринка с моделями, по крайней мере, их ближайшая. Модели это хорошо, а экзамены — не совсем.        В еще одну бесконечную ночь, говоря о жизни и будущих играх, где Куроо заявляет, что Сейджо и Фукуродани в сухую продуют Некоме, Акааши разбивает горячо начавшийся спор, где в действие уже пошли приемы, типа «ты играешь по одной стратегии всегда», «а у тебя дебильные ангиологии с кровью и кислородом», и который, вероятней всего, закончится дракой, цитирует Ойкаву: «Меня раздражает глицериновый дым». На следующий день в кармане Куроо ликвид заменяется пачкой сигарет. 1-10.       Под совсем раннее утро, протрезвевший Куроо, после очередного культурного вечера, приходит к выводу, что если это не закончит он, то не закончит уже никто. Взять на себя ответственность начать жить нормально, сегодня, а не в мифическом завтра или с понедельника, не наступившего года, нужно сейчас, пока не передумал. Он оглядывается по сторонам и пытается сосчитать спящих на полу людей, а потом просто встает посреди комнаты и начинает кричать: — С меня хватит. — С меня думаю тоже. — Где-то на полу Акааши поднял руку — Было всегда. — За этим не в состоянии встать, открыть глаз и так же величественно составить Куроо компанию, продолжил спать. Пить три дня подряд — это самоубийство. — С чего такие решения? — собрав силы, приподнявшийся Бокуто потянул Куроо за ногу и вернул лежать на пол. — До меня тут снизошло… я не бессмертен. И ты тоже. И он. Даже он. Все мы. — Умри, пока молодой, бро. — В двадцать семь. — Это клуб мертвых музыкантов, а не спортсменов. — Акааши проснулся окончательно, но ни открывать глаза, ни вставать он не собирался, лишь натянул на голову какое-то покрывало, скоро солнце начнет слепить и будет хуже. — Тогда пока не увидишь поля Елисейские. — Бокуто. — Кажется, там было не так — Ойкава зевал, встал с пола вместе с подушкой и пошел лечь в кровать, надеясь, что она пуста, потому что никто до нее не дошел, а не потому, что там что-то вроде земли, червей, не переваренного обеда или склада мусора. И это малый список того, что он уже находил в ней, после культурных вечеров. — Лувр? — Бокуто. — Францию. — Куроо. — Увидеть Париж и умереть, идиоты. — Чей это голос Ойкава не разобрал.

***

Часы отсчитывают два часа дня. — Хрустальный замок. — А-а? Под разрезанную голосом Куроо тишину, Ойкава выходит из полудремы, поднимается и смотрит, рядом Куроо и у него закрыты веки. Тоору тянет руки к потолку и потягивается, в голове шумит, а желудок требует еды, он бы и бумагу съел, если бы нашел чистый лист в скопе макулатуры на полках. У кровати Бокуто укрывался футболкой, а под головой смятое покрывало, в кресле Акааши под двумя одеялами, но вот Яку с Дайчи, спавшие у Куроо за обеденным столом, точнее, один на и второй под, сначала напугали, потом удивили. Он не помнил, в какой момент они приехали. Он не помнил, чтоб хоть раз они присутствовали за подобием такого вечера. Или же это тот тип людей, что появляется уже тогда, когда все готовые и всем на всех все равно. Ойкава тихонько, чтоб никого не потревожить, открывает холодильник и пьет остатки сока прям из пакета, а еще думает, звонить Ивайзуми или нет. — Моя жизнь в моей голове — это хрустальный замок. Ну знаешь, — пауза затянулась, Куроо присуще зависать, поэтому Ойкава особо не задумывался над его словами в такие моменты. — У меня в голове. Там… высокие башни, зеркальные поверхности, винтовые лестницы. — Бред какой-то. — Да, ты дослушай. Вот я стою посреди огромного холла и в каждом зеркале хрусталя отражаются мои прожитые дни. Это как музей памяти, только из зеркал. — Ты такой сентиментальный, а я даже сейчас говорю и это просто слова. — Яку проснулся. — Позвоните кто-нибудь Льву, он обещал принести с утра лапшу. — Зависть — плохое чувство. — Куроо мысленно дал ему по лицу, подняться он еще не может. — Сам звони, как капитан говорю. — Отведи мне отдельный этаж. — внезапно говорит Ойкава, не задумываясь над своими словами. 1-11.        Говорят, что испытывать стресс полезно, он ведь мобилизует силы в организме, повышает сахар, жить становится легче, как и справиться с упавшим на голову, но Тоору смотрит на ситуацию. — Господин, меня это оскорбляет. — Понимаю мон шери, это так же выше и моих сил. Его стресс сравним с непосильным грузом и он надорвется, если попытается его нести, сдвинуть или просто удержать на месте. Какая безнадежная ситуация. — Он поправил меня в очень грубой, бестактной, я бы даже сказал, мерзопакостной форме. — Возмутительно. Акааши крутит у виска, это все, что он может сделать, ну, еще и посмеяться. Ха, если посмотреть на Акааши, для него этот стресс и не стресс, а норма жизни, значит, не все так плохо. — Как жаль, что инквизицию отменили, этот грех искупит лишь костер. — Как жаль, что его нельзя вывести на площадь и забить камнями. Тоору ищет поддержки у Акааши, но «ты сам виноват» читалось в чужом взгляде. — Ему положено двадцать плетей. — Вот, — отворачиваясь от своего собеседника, заканчивая с театральным закатыванием глаз и обмахиванием меню доставки пиццы, как пышным веером, Куроо обращается к Ойкаве. — Именно так мы бы с тобой и поступили, если бы ты и дальше мешал нашей дискуссии. — Детройт не продавали за доллар, продали здание в нем, читать заголовки нужно внимательно. — Тоору сделал ошибку, он не Акааши, он не может брать его модель поведения, ему это не спустят. Акааши поглядывал на время, пора домой, а Ойкава справится, наверное. — Вы слышали это? Он опять за свое. — Тридцать плетей, Ойкава Тоору-сан. — Найдите четырех свидетелей, — вмешивается Кейджи, когда встает. — И только потом выводите на площадь.