Апокалипсис

Я люблю тебя. Как и когда это началось – вспомнить не получается, сколько бы я ни старался. Возможно, в тот самый момент, когда я увидел тебя впервые, а ты улыбался так, будто бы знал меня всю жизнь. Может, когда ты самоотверженно учил меня играть на гитаре, и задыхался от смеха оттого, что я не мог контролировать свои пальцы. Может, когда ты подобрал первую мелодию на мои стихи – и только тогда они зазвучали по-настоящему правильно. Возможно, это никогда и не начиналось – я любил тебя всегда. Любая жизнь состоит из моментов, и моя – не исключение. Можно долго говорить об их красоте, погружаясь в полусладкое вино разношерстных воспоминаний, но на самом деле это не будет иметь никакого значения. Важно лишь то, что в каждом из этих моментов я люблю тебя. Конечно же, ты ничего не знаешь. И, конечно же, ты не любишь меня в ответ. – Посмотри, какая красотка, – говоришь мне каждую пятницу в нашем любимом баре. Каждый раз о разных девушках. И каждый раз ты уходишь с ними, оставляя меня посреди переполненной комнаты, где грохочет бессмысленная музыка, и танцуют бессмысленные люди. Эти девушки всегда оказываются абсолютно пустыми и никогда не задерживаются в твоем доме дольше, чем на двенадцать часов. Всегда и никогда – вся суть моей любви. Это похоже на фильм, который внезапно остановился на самом интересном моменте, и ты никогда не узнаешь его продолжения. Похоже и на идеальный стих, который никак не получается закончить, и он годами задыхается на обрывке тетрадного листа. Похоже на тебя, когда ты хочешь сказать что-то до жути важное, заправляешь волосы за ухо, и так ничего и не говоришь. Любовь вообще похожа на тебя, веришь? Всё, что у меня есть и когда-либо было, кажется, поместится на обрывке старой фотокарточки – той самой, которую незаметно для нас сделал твой папа во время нашей первой репетиции. Я сразу попросил забрать её себе – всё, что делает меня живым, прячется теперь между зачитанных до дыр страниц старой книги. Вспышка навсегда запечатлела момент, в котором ты смотришь на меня – тем самым, немного больным, завороженным взглядом – до дрожи в коленках редким и настолько же фатальным. Я знаю, что это обычное совпадение – ты, раскрасневшийся после первой хорошо сыгранной песни, просто смотришь в мою сторону. Но по вечерам пятниц рука неизменно тянется к шкафу, чтобы хотя бы на пару секунд почувствовать другую версию реальности – ту самую, в которой ты можешь меня любить. Единственную из реальностей, в которой я действительно что-то значу. Самая ценная вещь, которую я когда-либо имел – результат глупой и нелепой случайности. Это почти не больно. Из всех тех воспоминаний, хранящихся на пыльных страницах моей памяти, есть одно самое особенное. Если честно, я хотел бы его не помнить, стереть и навсегда вычеркнуть, но спустя много лет этот фрагмент по-прежнему бежит по моим венам, натыкается на артерии, угрожая когда-нибудь всё же распороть меня изнутри. Однажды, в одном из ненавистных мной баров, ты не обратил внимания ни на одну девушку – только бесконечно заказывал алкоголь, шептал бессвязные шутки на ухо и приглашал танцевать. Музыка грохотала, а вместе с ней грохотали все мои внутренности, и я умирал каждый чёртов раз, когда твоя рука оказывалась на моём плече. Знаешь, это что-то вроде пытки – мы никогда не могли быть вместе, но в эти секунды я на мгновение верил. – Лёвчик, почему ты такой грустный? – спросил ты, снова опаляя моё ухо своим дыханием. Твои руки на моих плечах, лицо на расстоянии трёх сантиметров от моего, а тело вжато в тело – похоже на апокалипсис. – Хочешь прогуляться? – кричал ты мне уже в щеку, а я задыхался. Ты практически висел на мне, когда мы продирались к выходу сквозь толпу людей. Кто-то кричал нам что-то вслед, но это было абсолютно неважно, ведь мир впервые в жизни казался обманчиво правильным, впервые не был чужим. Шатаясь, мы добрели до ближайшего круглосуточного ларька и купили две бутылки дешевого красного вина, и целый час пытались достать из них пробки. Конечно, всё закончилось тем, что мы вернулись в ларёк и купили штопор. У тебя бешено тряслись руки, когда ты открывал вино – у меня бешено билось сердце, когда я на тебя смотрел. Наверное, мы чем-то походили на маниакальных неврастеников, сбежавших из реабилитационного центра неподалеку. Раз – и ты всё-таки открываешь бутылки, и улыбаешься так радостно, будто у тебя только что родился ребенок. Два – и мы добредаем до ближайшего парка, где падаем на траву и пытаемся найти наши созвездия на затянутом тучами небе. Ты так сильно смеешься, когда я нахожу наверху созвездия бутылки пива и злополучного штопора, что давишься вином, и мне приходится осторожно бить тебя по спине. Ты сжимаешь мою руку, и кажется, я давлюсь вином тоже. Три – и ты рассказываешь о том, что тебе в этом мире не место. Рассказываешь о том, что он холодный и до жути кривой, слишком острый и отчаянно нелепый, просто не-пра-виль-ный. – Смысл есть только в любви, Лёвчик, – ты смотришь на меня, и я умираю снова. Четыре – и мы уходим из парка, потому что вот-вот начнет светать, а ты хочешь увидеть рассвет. Пять – и ты говоришь: – Знаешь, Лёвчик, мне кажется – я влюбился. Слова падают на асфальт с той же скоростью, с которой моё сердце сжимается до размеров абсолютной пустоты. Дыхание перехватывает, и я до боли в ладони сжимаю горлышко бутылки вина. Мне так страшно, что ты скажешь об очередной девушке. Я так надеюсь, что ты скажешь обо мне. – И… что ты думаешь об этом? – говорить спокойно не получается – голос предательски дрожит, выдавая панику. Ты выглядишь нервным, слишком нервным. – Я думаю, это лучшее, что я испытывал в жизни, – вдруг улыбаешься от уха до уха, и я забываю сделать вдох. Возможно, это было лучшее, что испытывал в жизни я. Твоя улыбка состояла не из мышц, приподнявших уголок рта, а из чистых чувств. Не биология растянула твои губы, это сделали оголенные нервы. Никогда ты не улыбался так, ни до, ни после, и тогда мне казалось, что существование планеты Земля в галактике Млечный Путь вело лишь к тому, чтобы когда-то увидела мир всего одна улыбка. – И кто же… счастливица? – голос опять дрожит, и ты замечаешь это. Молчание. Молчание. Молчание. Ты молчишь около минуты – проходит несколько лет. Мы стоим друг напротив друга – у тебя снова бешено трясутся руки, у меня бешено трясется всё. Я превращаюсь в один сплошной нерв, который резко реагирует на каждое твоё движение. Ты делаешь вдох, и соленая вода океана проникает в мои легкие. Ты окидываешь меня взглядом, и я стою посреди пожара в дремучем лесу. Твои пальцы немного крепче обхватывают горлышко бутылки, а я оказываюсь в эпицентре торнадо. Это апокалипсис, не меньше. Пожалуйста, скажи «ты». Ты долго смотришь, изучающе и странно. Окидываешь взглядом с ног до головы, и я чувствую, что если это продлится ещё секунду – я взорвусь и взорву весь этот чёртов мир вместе с тобой. Но секунды беспощадно идут, а мы продолжаем стоять, и Вселенная до сих пор остаётся целой. Наконец, ты резко подносишь бутылку к губам, и опустошаешь – залпом. Бей меня, убивай меня – я весь перед тобой. Смотришь на меня, и на мгновение я вижу в твоих глазах любовь, торжество, счастье – всё то, что всегда мечтал там увидеть. Тебя распирает от чувств, и ты смотришь на меня. Это апокалипсис, не меньше. – Наташа, – говоришь ты тогда и спустя много лет, в безлюдном парке и моих кошмарах, всегда и никогда одновременно. Ты опускаешь взгляд, пока пули твоих слов словно в замедленной съемке летят в сторону моей груди. Я могу рассмотреть каждый оттенок их цвета, каждую букву не моего имени, представить целиком любой фрагмент жуткой боли, которая меня настигнет. Когда слово достигает цели, это гораздо больнее, чем я предполагал. Мир не рассыпается на части, рассыпаюсь я. Пальцы резко разжимаются, отпуская бутылку в свободный полет, и она падает падает падает вниз. Как же так получается, что о серый асфальт разбиваюсь я? – Извини, никогда не думал, что ты влюбишься в Наташу, – оправдываюсь, пока небо медленно разрушается наверху, пока всё то, во что я на одну безумную ночь поверил, распадается на атомы. Это апокалипсис. Ты смотришь на то, что осталось от меня, и на секунду в твоём взгляде я вижу падающие небоскребы. Или хочу думать, что вижу. Я ненавижу имя Наташа. Это слишком жестоко даже для любви – заставить меня поверить, методично вывернуть наизнанку, а потом не собрать обратно – просто разорвать на части, точно также, как спустя пару часов я рвал ту самую фотографию. Парадоксально, но любовь, кажется, меня не любит. С Наташей у тебя ничего не получилось, зато получалось с другими девушками. Ты редко посвящал меня в подробности своих отношений с ними, но иногда пытался писать стихи о ком-то, читая их мне. Они звучали бы правильней, если бы ты заменил все «она» на «он». Это страшно, ведь моя жизнь всегда вращается вокруг тебя, будто ты – солнце. Ты им и кажешься, со своими волосами цвета первых его лучей и улыбкой, озаряющей все вокруг. Я еду за тобой в душный Израиль просто потому, что тебе так хочется. Я иду в армию, ведь это способ там зацепиться и получить гражданство, ведь тебе кажется, что именно в этой стране мы сможем чего-то добиться. И меня всё устраивает, ведь мы играем вместе и даже строим совместные планы на будущее, но сказка не может длиться вечно, не правда ли? – Я не вернусь, – однажды говоришь ты. И уезжаешь туда, куда я не могу последовать за тобой. Я связан контрактом с израильской армией и у меня нет родственников в Австралии, которые могли бы обеспечить мне долгосрочную визу и хоть какие-то перспективы. Ты просто уезжаешь, забирая с собой мою душу, оставляя мне только тело. Всё рушится. Опять. Я остаюсь один в чужой стране на чужой планете, центр моей галактики смещается на другую сторону Вселенной и на долгие пять лет наступает вечная ночь. Просто потому, что тебе так хочется. Просто потому, что тебе это кажется правильным. Всё, что у меня есть – телефонный звонок раз в неделю, страх и ежедневные кошмары с простым до боли сюжетом. Каждую ночь я просыпаюсь с криками, ведь каждую ночь твой самолет снова и снова отрывается от поверхности земли и оставляет меня одного, на этот раз навсегда. Иногда мозг услужливо генерирует другой сюжет, и в нем я – свидетель на твоей долгожданной свадьбе. Ты счастливо улыбаешься невесте и говоришь, как долго искал её. Ты говоришь, что она – единственная, кто кажется тебе своим на этой чужой планете. Пять лет. Я пишу десятки, сотни песен, выплескиваю адскую боль на тонкие страницы ежедневников, и даже они, кажется, не могут её выдержать. Я читаю их тебе по телефону, и каждый раз голос предательски дрожит, ведь в каждой из них присутствует неуловимая тень моего главного кошмара – твоего самолета, но ты предпочитаешь не замечать ни-че-го. А, казалось бы, только идиот не заметит. К моему счастью, тенденция заканчиваться есть не только у сказок – билет на другое полушарие стоит полцарства, но я всё же покупаю его. И всё начинается заново. Мне совсем не нужно, чтобы ты любил меня в ответ. Самоубеждение – лучший друг врага любви. Я пытаюсь доказать отражению в зеркале, что любовь – односторонний процесс, что мне достаточно просто отдать тебе всё, что есть. Ответа не требуется. Абсолютно ничего не требуется, только твоё «долго и счастливо», и не важно, с кем. Всё дело в том, что таких, как я, не любят в ответ. Любовь – это то, что остаётся от сердца, пока ты медленно умираешь. Это предельно просто. – Когда-нибудь ты встретишь своего человека, – говоришь ты, когда я, выпив, жалуюсь на любовь, всё ещё тщательно подбирая слова. Но я уже встретил. – Кто-нибудь тебя точно полюбит, не сомневайся, – улыбаешься ты. Но мне это не интересно. Я хотел, чтобы это был ты. На самом деле, это – дело привычки. Больше десяти лет любовь разбирает меня по винтику, сжигает на костре, замораживает и размораживает, бьет отбойным молотком и разбивает на куски. С ней невозможно бороться, ведь у неё гораздо больше шансов задушить меня во мне, чем у меня – проделать то же самое с ней. Эта любовь – неизлечимая болезнь, с которой хоть как-то, но можно жить. У меня есть моё всегда, а ты можешь подавиться своим оглушающим никогда.