Апокалипсис

Ветер свистит в ушах, собачий лай разрезает воздух на ровные части, красное солнце садится на западе – мы бежим к нему, и весь мир подгоняет нас в спину – хочет, чтобы мы успели увидеть закат с каньона. Ричард – собака, которую тебе оставили на пару дней друзья, явно давно не бегал по пересеченной местности, и сейчас радуется, словно ребенок, необычному виду, солнцу, вечеру, ветру и тебе – жизни здесь и сейчас, и каждый миллиметр пространства искрится чистой энергией. Ты в Австралии уже два месяца, и я до сих пор ничего не сделал – это отчаянно страшно, особенно когда явно опаздываешь почти на десяток лет. Спустя пару минут быстрого бега мы уже у каньона, а я, кажется, переоценил свои силы – одышка настолько сильная, что легкие почти выворачивает наизнанку. Ты тоже не в лучшей форме: на сетчатке глаза навсегда отпечатывается, как ты падаешь на землю у самого обрыва – сердце непроизвольно пропускает удар – и дышишь беспомощно тяжело, рвано. Только Ричард не чувствует себя уставшим – продолжает упоенно прыгать вокруг нас, виляя хвостом и явно негодуя из-за того, что мы не бежим дальше. Дышу. Медленно пытаюсь прийти в себя, и совершенно случайно ловлю самый лучший на свете кадр: распластавшись, лежишь на земле, и красноватые лучи солнца гладят тебя по лицу и волосам, а ты беззаботно улыбаешься, закрывая глаза руками. Ричард тоже не остается в стороне – упоенный, подбегает к тебе и ласково лижет руки, волосы, лоб – неуклюже отталкиваешь его руками и смеешься, пока я распадаюсь на составляющие. Это необъяснимо просто: ты лежишь на земле и смеешься, и весь мир впервые собирается в одно целое. Всё совсем не так, как в фильмах и книгах – вокруг не начинают взрываться фейерверки, не звучат фанфары и не гремит гром: ты просто лежишь на земле, и я понимаю, что на самом деле всю жизнь хотел только одного. Тебя. Прошедшие два месяца отзываются внутри каким-то больным счастьем – я практически открыто флиртую с тобой, и каждый раз сердце замирает на волоске, а ты светишься почти физически, да так, что от одного взгляда на тебя хочется жить. Может быть, всё это не так уж и неправильно. Ричард никак не может успокоиться и продолжает доставать тебя – будто в замедленной съемке наблюдаю, как ты приподнимаешься на локтях и садишься в неловкую позу лотоса, берешь его морду в ладони и говоришь ему что-то. Лучи скользят по твоему лицу, и ты смеешься, смеешься так, что я не могу дышать. Меня к тебе тянет с нечеловеческой силой – против своей воли делаю шаг вперед, и хочу закричать о том, насколько мир должен быть счастлив от того, что ты просто есть в нём. Похоже на смертный приговор. Неловко подбираешь под себя руки и встаешь с земли, медленно подходишь к самому краю обрыва – и смотришь вниз. Я почти умираю – ветер треплет твои волосы и рубашку, и до меня долетают волны твоей беззащитной открытости, фатальности, уязвимости. – Как будто между землей и небом. Оборачиваешься и улыбаешься мне – всё переворачивается, падает вниз, разрывается на части – твои волосы кажутся красными в лучах заката, а глаза похожи на небесные фонарики. Здесь и сейчас. Я давно уже всё решил. Глубокий вдох наполняет лёгкие кислородом, и я делаю медленный шаг вперед. Гравий оглушительно громко трещит под ногами, пока я иду к обрыву, но ты только продолжаешь смотреть вниз. Я всего лишь иду вперед, но сердце отбивает смертельный ритм на запредельной скорости и отдает его звоном в уши – весь мой организм превращается в музыку –бесконечно нервную, ломанную. Гравий больше не трещит – я стою прямо за твоей спиной, и десятилетнее опоздание подгоняет меня в спину. Осторожно кладу дрожащую руку тебе на плечо – ладонью чувствую, как тебя бешено передергивает. Окаменевшие, стоим так почти минуту – я смотрю на твой затылок, а ты смотришь вниз. Носки твоих ботинок висят в воздухе. – Егор…– произношу это имя впервые, и голос предсказуемо ломается на половине, пока ты предсказуемо бьешь меня разрядом в пару миллионов Вольт. Оголенные провода наших нервов переплетаются, путаются вместе, и теперь не разберешь уже, чья эмоция – чья. Всё что я мог сказать так никогда и не было сказано. – Егор… прости. Это всё или ничего, и секундный хронометраж моих действий растягивается на двести двадцать ударов сердца – я делаю последний шаг к тебе, обхватываю руками грудь и обнимаю со спины. тысяча вольт – мой нос, зарытый в твои волосы. десять тысяч вольт – мои руки, держащие твоё сердце. сто тысяч вольт–твой хрип на изломе вздоха. Замерли. Носки твоих ботинок висят в воздухе – мы стоим на самом краю обрыва, задыхающиеся и запредельное уязвимые – на этот раз оба. Куда-то на границу сознания закрадывается мысль, что если сейчас Ричард решит прыгнуть на нас – мы полетим вниз все вместе. Мир сужается до нас двоих – не осталось ни времени, ни пространства – только бешено колотящееся сердце. Я не могу точно определить, чьё. Чувствую, как медленно отмираешь, как осторожно накрываешь мою руку своей и откидываешь голову назад – рас-слаб-ля-ешь-ся. Я сейчас ощущаю тебя острее, чем самого себя – как неритмично ты дышишь, как всё ещё подрагиваешь кончиками пальцев и взлетаешь куда-то выше, как наконец позволяешь себе выключить все свои системы. Это похоже на что-то космическое: ты впускаешь в себя энергию, и она сразу начинает концентрироваться в электрические заряды. У тебя так много тока, что я боюсь. Десятилетний ад трещит по швам, ломает изнутри рёбра и вырывается, наконец, наружу –весь мир загорается огненно-красным пожаром. Вокруг нас полыхает абсолютно всё – дно обрыва, листья деревьев, крылья пролетающих мимо птиц и даже небо. Чувствуешь. Отчаянно медленно разворачиваешься в моих руках, скользя ладонями по предплечью – ноги всё ещё на самом краю. Пара секунд плюс четырнадцать касаний, и вот мы уже лицом к лицу – ты поднимаешь глаза и смотришь смотришь смотришь на меня. Я, наверное, впервые не отворачиваюсь. Мир резко снимается с паузы: ты льнешь грудью к груди, скользишь ладонью по плечу, сгибаешь руки в локтях и бережно держишь меня за спину. Что-то обрывается где-то между – я обнимаю тебя в ответ, а ты бьешь меня током – не специально, просто ты такой. Из-под опущенных ресниц заглядываешь в глаза – и я вижу абсолютно всё. Всё, что когда-либо существовало на этой планете и всё, что когда-либо будет существовать, каждую каплю мирового океана и каждый электрон, бьющий по моему телу – всё это здесь и сейчас помещается в пространство твоих зрачков. Я так сильно тебя люблю. Оглушительный щелчок – все мои тормоза и предохранители навсегда обрываются где-то между сердцем и солнечным сплетением. Меня больше ничего не держит, и поэтому я кладу большой палец тебе на щеку, и сокращаю дистанцию между нашими лицами – касаюсь носом носа, мажу щекой по щеке и на мгновение останавливаюсь, дыша губами в губы. Ты пахнешь водой, лимоном и сигаретами. Закрываешь глаза, разом обрывая видимый мне поток энергии – атакуешь уже на другом уровне: твои пальцы запускают в моё тело тонкие, острые шипы – вкалываешь самого себя в мои вены, впрыскивая смертельный приговор на прямой путь к сердцу. Ты пахнешь водой, лимоном и сигаретами. Я даже не делаю последний вдох – тело само преодолевает микрочастицы расстояния между, и мои губы уже на твоих губах. Весь окружающий мир обрывается разом и полностью – остаётся только стократно усиленный вкус твоего дыхания. Я, наверное, растворяюсь в пространстве – сейчас кажется, что нет и не было ничего, что не есть ты. Углубляешь поцелуй, крепче перехватывая мою спину – ноги начинают подкашиваться, и я остро осознаю: мы стоим на самом краю обрыва, и нас обоих не держат ноги. Смеюсь про себя: в одной из версий реальности ты наверняка крепко перехватываешь меня за воротник рубашки, теряя равновесие и откидываясь назад – и мы вместе летим куда-то вниз, ты держишь меня за спину, и весь оставшийся мне мир пахнет только водой, лимоном и сигаретами. Возможно, всё это происходит и в этой – мне кажется, что я падаю дальше, чем вниз – к истокам самого себя, к чему-то бесконечно малому и запредельно огромному – своей единственной и настоящей основе. Моё изначальное я смотрит на меня, и я вижу – оно отчаянно любит тебя. Это стоит пары миллионов вечностей. Отстраняешься резко, разом обрывая паутину эмоций – прижимаешься лбом к моему, и я чувствую, как сильно тебя трясет. Веду дрожащей рукой по твоим волосам, медленно запуская в них пальцы – душа висит на волоске, готовясь вот-вот покинуть тело. Я не знаю, что делать дальше – все возможные слова кажутся пустыми и нелепыми, помятыми и изношенными, будто старые ботинки. Отодвигаешься на пару сантиметров, и я вижу твой сумасшедший, абсолютно пьяный взгляд. Выглядишь так, будто не веришь в произошедшее – замыкаешься в себе и, кажется, впервые не можешь меня прочитать. Слова никак не могут найти выход наружу – толпятся в горле, и ни одно из них не является достаточно нужным и веским. Всё, что я могу сказать, кажется глупым, мелочным, слишком маленьким – ничего не подходит, совсем. – Ты, – не слышу, скорее чувствую, как говорю, – Много лет назад, в парке, я должен был сказать «ты». Происходящее – нож у горла – ты весь будто бы стекленеешь, будто пропадаешь куда-то, а я никак не могу тебя найти. Темнеет. Отмираешь отчаянно резко, совсем без предупреждения – поднимаешь глаза, и меня сносит взрывной волной. Это не описать словами и музыкой, не описать абсолютно ничем, что может быть доступно человеку – у тебя в глазах шок наслаивается на потрясение, невозможность поверить смешивается с торжеством и, вдруг, до меня доходит. – Дурак, – слышу сквозь белый шум твоей сумасшедшей улыбки, – Какой же дурак. Что-то обрывается в сердце – притягиваешь меня к себе, и сжимаешь в объятиях с сумасшедшей силой. Мир уходит за грань – я не уверен, но кажется, что мы оба плачем – соленые дорожки на щеках будто бы выжигают кожу. Чувств слишком много – люди не могут вынести столько, и все эмоции смешиваются в какой-то счастливой истерике – я прижимаю тебя к себе крепче, ещё и ещё крепче, чтобы больше никогда никогда не отпустить.