1
13 марта 2019 г., 15:29
Истинная любовь сказывается в несчастье. Как огонек, она тем ярче светит, чем темнее ночная мгла. Леонардо да Винчи
— Я закончил, всем спасибо за работу, — с широкой улыбкой на лице я поклонился, прощаясь с коллегами и попутно складывая свои вещи в кожаную сумку чёрного цвета с длинным ремнём. Вещей, впрочем, не так много: ежедневник, зарядка от телефона и папка с недописанными документами, с которыми снова придётся сидеть всё своё свободное время. Но даже предстоящая бессонная ночь меня не пугает. Сегодня ничто не сможет испортить моего хорошего настроения. Улыбка с лица не сползает даже тогда, когда на выходе из здания меня тормозит начальник и сообщает, что я могу попасть под сокращение сотрудников, которое идёт вот уже второй месяц из-за недостаточной эффективности отдела. Так хочется в этот момент плюнуть ему в его жирную рожу и уволиться к чёртовой матери, но я подавляю все плохие мысли и порывы, продолжая своей улыбкой слепить глаза этому уроду. На дворе начало августа, но я уверен, что даже солнце не светится так ярко, как я в эту секунду. Меня в принципе расстроить довольно сложно. Да, в детстве я очень много плакал даже из-за самой незначительной мелочи, постоянно обижался на всех и вообще был довольно капризным ребёнком. Не знаю, как меня только окружающие терпели. Но то был пятилетний мальчик из Пусана. Совсем ещё маленький Чимини. После переезда вместе с родителями в столицу Южной Кореи, примерно в одиннадцать, этот мальчик понял, что слезами совершенно ничего не добиться. И тогда этот Чимини начал улыбаться. Улыбался всем и всегда, не зависимо от ситуации. И мир заиграл новыми красками, жить стало легче, а дышать свободнее. С тех пор прошло тринадцать лет, а улыбаюсь я до сих пор. Однако сейчас эта улыбка была искренней и существовала вовсе не для того, чтобы поставить собеседника в неловкое положение. Совсем нет. Просто этот Пак Чимин был счастлив. Я будто парил над землёй и светился от радости, не пытаясь этого скрыть, окрылённый своим счастьем. Да что мелочиться? Я готов кричать во всё горло, чтобы все слышали, чтобы каждый знал о моём счастье. Думаю, именно этим я так выделялся среди других. Мне всего двадцать четыре, но я уже нашёл себя в этой жизни, нашёл любимую работу, жил в своей собственной квартире, не зависел от родителей, но самое главное — был влюблён. Все люди этого возраста только и делали, что пахали, как кони, на нескольких работах сразу, чтобы прожить до завтра и хоть немного разбогатеть. Они изнуряют себя, гробят здоровье, постоянно бегут по маршруту работа-дом-работа. Совершенно не замечают ничего вокруг и не умеют радоваться мелочам и видеть прекрасное вокруг себя. Я не такой. Никогда не понимал, и, наверно, не пойму людей, которые ради денег и высокого социального статуса готовы продать душу и предать семью. Меня больше привлекает духовное, высокое и прекрасное. В чём же, собственно, причина моего хорошего настроения и вселенского счастья, от которого вот-вот лопну? Мой ответ до банального прост и до тупого избит. Любовь. Волшебное, поглощающее в себя чувство. Я бы не стал описывать его и говорить про приевшихся уже бабочек, колики в животе, как при изжоге, и прочую чушь. Совсем нет. Я бы сравнил её с прыжком с парашютом. Вот ты стоишь, всё видишь, слышишь и ощущаешь вокруг себя, но уже через секунду ты бросаешься с обрыва и не чувствуешь ничего, кроме бешено колотящегося сердца и страха. Парашют ведь может и не раскрыться, а почвы под ногами уже нет. И шанса вернуться назад тоже нет. Если повезёт — эмоции захватят так, что до конца жизни не забудешь и захочешь повторить. В противном случае разобьёшься в лепёшку, и последнее, что почувствуешь, — огромная доза боли. Я никогда в своей жизни так сильно не любил. Да я даже не влюблялся ни разу! Я не могу похвастаться милыми историями из детства о первом поцелуе с понравившейся девочкой и собственном позоре на свидании в четырнадцать, потому что таких историй у меня просто нет. Я не считал себя каким-то ущербным или что-то в этом роде, хотя иногда в голове возникали некоторые вопросы. А потом, в один прекрасный день, я вляпался по самые уши, даже не заметив этого. Смотрю на наручные часы, добавляя шагу. Времени слишком много, а опаздываю я уже слишком сильно. Нет лишней минуты даже для того, чтобы элементарно зайти домой и переодеться, но даже это не огорчает. С каждым шагом улыбка становится только шире, из-за чего вскоре начинают болеть мышцы лица. Дыхание сбивается, а на лбу появляются первые капельки пота, когда я чуть ли не подлетаю к пешеходному переходу. До парка осталось каких-то жалких пятьдесят метров, но это расстояние кажется мне непозволительно большим сейчас. Только бы успеть. Забегаю в парк, на ходу пытаясь поправить эти чёртовы испорченные краской волосы, попутно верчу головой так, что шея начинает болеть. Людей в парке не так много, потому что большинство всё ещё на работе или добираются до дома. В такое время гуляют только мамочки с колясками и несколько групп подростков. Но никто из них меня не интересует. Я ищу лишь его. Улыбка медленно сползает с лица, а сердце пропускает пару ударов, потому что нужную чёрную макушку я найти не могу. Неужели не дождался и просто ушёл? — Как всегда опаздываешь, Пак, — слышу хриплый шёпот над ухом, когда глаза резко накрывают ладонями, погружая в темноту. Этот голос, эти руки мгновенно возвращают улыбку на её законное место, а сердце вновь колотится в груди в своём бешеном темпе. Но теперь уже не от бега или страха. — Привет, хён, — не поворачиваясь, проговариваю я и облегчённо выдыхаю, когда чувствую невесомое прикосновение губ к затылку. — Ты бежал? — парень убирает руки с моего лица, и теперь я могу видеть, как он оценивающе смотрит на мой потрёпанный внешний вид. Я даже не знаю, как выглядел со стороны, а мои попытки пригладить волосы вряд ли помогли. Наверняка лицо до жути красное, белая шёлковая рубашка уже не сидит так идеально и вылезла в процессе бега из чёрных узких джинс. А ведь я так долго сегодня утром собирался, чтобы всё было идеально. В итоге всё пошло как обычно. По самому мягкому человеческому месту, которое чаще используют в качестве ругательства. Ничего не отвечаю, вдруг смущаясь дико, когда он подходит ближе и поправляет спутавшиеся пряди блондинистых волос на моей голове. Как маленький мальчишка, которого впервые поцеловала та самая девочка. Хотя меня ещё даже не поцеловали! Юнги улыбнулся, заметив моё смущение, и предложил пройтись. Мы с ним знакомы не так давно, и я не могу сказать, что полгода отношений это достаточный срок для того, чтобы быть полностью уверенным в искренности чувств и полном взаимопонимании. Мы никогда и не клялись друг другу ни в чём, ничего не обещали. Разговор об этом был лишь однажды, но Юнги озвучил тогда то, о чём думали мы оба. «Такие слова говорят только отчаявшиеся люди, когда знают, что не смогут доказывать свои чувства действиями. Эти слова либо не значат совсем ничего, либо обходятся слишком дорого.» Он ни разу не сказал мне о своих чувствах, но он всегда рядом со мной. Я чувствую его любовь, его заботу. Вся та нежность, которой он меня одаривает, не имеет границ. Когда мы гуляем или сидим в его съёмной однушке, когда он целует меня или просто смотрит, я чувствую, что ему никто больше не нужен. После долгих лет скитаний он нашёл дом, к которому хочется возвращаться. И он всегда возвращается. Поэтому на его фразу о том, что ему нужно уйти, я лишь пожал плечами и скромно улыбнулся. Я не придал этому значения, потому что это было не первое наше расставание на неопределённое время, но хён внезапно остановился и взял меня за руку, после чего я сразу поднял на него заинтересованный взгляд. Юнги никогда не брал меня за руку, никогда прежде не делал таких долгих пауз между словами, никогда не выглядел таким потерянным. — Что-то случилось? — я пытался сохранять спокойствие, но к концу предложения голос предательски дрогнул, выдавая моё волнение. Я продолжал смотреть в его тёмно-карие глаза в ожидании ответа, но Мин не произнёс больше ни звука. Он смотрел на моё лицо и улыбался. Я готов поклясться, что эта улыбка была самой неискренней из всех в его арсенале, самой натянутой, что я когда-либо видел. Я тяжело сглотнул застрявший в горле комок нервов и попытался унять дрожь в руках. Я привык отдаваться ощущениям целиком и полностью, потому что они никогда не лгали. Моя интуиция никогда не ошибалась. Но в данный момент я чувствовал лишь жуткий страх, стремительно окутывающий с ног до головы, и беспокойство, только не за себя вовсе, а за дорогого человека. Глаза наполняются влагой, когда Юнги накрывает мои губы своими, даря нежный поцелуй. Он не делал попыток углубить его, не кусал и не оттягивал нижнюю губу, как это происходило все разы до этого. Он просто целовал, вкладывая все свои чувства, показывая весь спектр собственных эмоций всего за несколько секунд. Он будто прощался. Это впервые на моей памяти, когда я так хотел ошибиться. — Пожалуйста, уходи. Ты больше не должен быть рядом со мной. В детстве мы с друзьями ходили по всяким заброшенным или недостроенным зданиям. И в один из таких случаев мне посчастливилось напороться на большой гвоздь, что торчал из доски. Тогда я проткнул ладонь практически насквозь и плакал несколько дней подряд, потому что было больно, а маленький шрамик до сих пор красовался на руке. Но сейчас я понимаю, что это была и не боль вовсе. Так, пощекотало немного. Потому что физическая боль никогда не сравнится с душевной. И сейчас эти слова режут там, где загнанной птицей бьётся ещё живое сердце. Вспарывают, заставляют кровоточить, оставляя глубокие рубцы. Такие раны не затягиваются. Я не знаю, почему меня вдруг начало трясти, а глаза заволокло прозрачной пеленой слёз. У меня начиналась самая настоящая истерика, хотя видимых для этого причин не было. Связывая себя с этим человеком, я прекрасно понимал весь риск и всю боль, которую мне придётся вытерпеть. Я часто не знал о его здоровье, местоположении, не имел возможности связаться да и понятия не имел, жив ли он вообще. Но моё сердце всегда верило ему и преданно ждало возвращения. Что же сейчас изменилось? — Юнги, что происходит? Я не понимаю, — я тщетно пытался отыскать ответы на свои вопросы в его глазах, пытался найти успокоение во взгляде. Но там не было ничего из этого. Он даже не смотрел на меня, всё время оглядываясь по сторонам, пока я пытался понять хоть что-то. Мин пытался прогнать меня, но после нескольких минут уговоров он не выдержал. Брюнет взял меня за плечи и встряхнул пару раз, чтобы я пришёл в себя хоть на это короткое мгновение. — Малыш, всё хорошо, поверь мне. Я буду в порядке, как и всегда, но сейчас тебе нужно уйти, — голос его немного погрубел, но это всё было напускное. Только для того, чтобы смысл сказанного лучше усвоился в моей голове. Но и это тоже не помогало, потому что мой мозг был отключён. Человеку не запретишь чувствовать, как сердцу не запретишь любить. — Но, Юнги!.. — Я люблю тебя, Чимини, — тыльной стороной ладони стирая слёзы с моих щёк, произнёс он. И эта короткая фраза будто разом лишила меня всех органов чувств и способности дышать. Весь мир замер на эти долгие секунды, пока я смотрел на его удаляющуюся спину. Ноги перестали держать тело, и я безвольной куклой рухнул на серый асфальт прямо посреди парка. Он никогда не говорил о своей любви, предпочитая действовать. А сейчас столь желанные слова стали ненавистными. Я закрыл ладонями уши, не желая слышать это, с трудом подавляя желание закричать во весь голос. Люди проходят мимо, оборачиваются и тыкают пальцами, корча недовольные и брезгливые рожи. Но мне плевать. Они никогда не поймут моих чувств. Им не узнать боли от слов о любви, за которыми на самом деле скрывается смерть. Сквозь толстый вакуум где-то вдалеке слышу крики, грохот и топот не одного десятка пар ног. Быстро встаю на ноги и поворачиваю голову в сторону, пытаясь найти источник такого шума, но жалею о своём решении в ту же секунду. Даже плакать перестаю от шока, потому что в парк вбегает спец отряд полиции, а около входа стоят три бронированные машины, на которых одна и та же эмблема. Её я узнаю из тысячи. Подразделение Ким Намджуна, вооружённое до зубов, направляется прямо туда, где три минуты назад шёл мой Юнги. Нет, это не может быть правдой, я не верю. — Тэхён, скажи, что это всего лишь сон, — молю я, глядя уставшими пустыми глазами на блестящий шлем парня. Тэ отделяется от остальной группы и ловит меня в тот момент, когда сил стоять не остаётся. — Мне очень жаль, Чимин, — хрипит друг, снимая шлем и со слезами на глазах глядя на меня. Хочется кричать, бесконечно долго обвинять во всём Кима и просить вернуть всё назад, чтобы у меня была возможность побыть с Юнги ещё хотя бы пару минут. Но я понимаю, что друг ни в чём не виноват, от него ничего не зависит. Он подчиняется приказам свыше, как и все мы. Никто и ничего не может изменить. Тэ медленно подводит меня к лавочке и усаживает на неё, опускаясь рядом. Друг сидит так близко, обнимает за плечи и успокаивающе гладит по белым волосам на макушке, шепча что-то утешающее. «Всё будет хорошо, это ведь ещё не конец», — говорит он с едва заметной натянутой улыбкой. Я всё ещё пытаюсь успокоить бушующий внутри ураган эмоций, силой подавляя всхлипы и дрожь во всём теле. Но осознание того, что ничего хорошо уже не будет, приходит в тот момент, когда по всему парку раздаётся оглушающий звук выстрела. Следом ещё и ещё. Моментально срываюсь на бег, игнорируя жгучую боль в груди и голове. И снова слёзы лишают возможности чётко видеть, но это не мешает мне в деталях рассмотреть окровавленное тело любимого, которого уносят трое полицейских. — Юнги!
