Святой дух

— Да Вы настоящий нахал, Мидория Изуку, — Тодороки ухмыляется слишком по-Тодороковски, чтобы Изуку мог действительно на него обидиться. — И как же можно Вас наказать? Мидория улыбается и задумчиво отрывается от его глаз, в которых плещется смешинка. Он позволяет себе деланно-ворчливо фыркнуть и пару раз предпринять довольно слабую попытку вырваться из настойчивых объятий, в которые его буквально затянули с головой — потому что теперь глаза Изуку были аккурат напротив тяжело вздымающейся груди, и потому что Мидорию и правда пьянило ощущение чужого тепла. Изуку тихо хихикает, перестаёт дергаться и скользит ладонями по вязаному свитеру, останавливаясь на плечах, и крепко-крепко сжимает его в кулак. — М-м, — протянул Изуку, ёрзая и опуская голову на диванную подушку, — даже не знаю. Может, в этот раз сам выберешь?.. — О, посмотрите-ка, — усмехается Тодороки и тут же проглатывает собственный смешок, когда Мидория опаляет его шею горячим дыханием, — он позволил мне. Изуку прижимается губами к сонной артерии, а потом не выдерживает и громко хохочет под мерцание разноцветных гирлянд и спешными поцелуями Тодороки, который не нашёл ни одной причины для того, чтобы не привести наказание в действие сию же секунду. Изуку сиял, а Тодороки было только за счастье находиться и греться в его лучах, а то, что Мидория с глубочайшей радостью и любовью дарил ему всего себя без остатка и вовсе заставляло Тодороки расплываться в безвольную лужицу. Мидория был его персональным солнцем, согревающим и дарующим домашний уют в снегопады, подобным сегодняшнему. Что хотел делать Тодороки? Обнимать Изуку всю жизнь. Что он делает? Считает его веснушки поцелуями. Гирлянда мерцала, Изуку сиял, Тодороки млел и плавился от одних лишь искр в его глазах, за окном шёл снег и выла метель. Плед согревал снаружи, горячий чай и смех Изуку — изнутри, а негромкая музыка, звучащая из старого радио (одна из немногих вещей, которые прежние хозяины квартиры оставили за ненадобностью), нисколько не мешала. Ну, вообще-то, если быть до конца честным, Шото её даже не слушал, потому что единственное, что в данный момент полностью и безоговорочно захватило его внимание, лежало под ним самим и хихикало от смущения, с удовольствием подставляясь под тёплые губы или шуточно брыкаясь. «Чудо» думает Тодороки, когда Изуку, раскрасневшийся и растрёпанный, внезапно замолкает и смотрит на него почти-что-чёрными глазами, долго и пристально, без тени улыбки или же шутки. Яркие зелёные огни отражались в тёмном омуте подобно звёздам в глади глубокого колодца; Тодороки был уверен, что его хватит сердечный приступ, если Изуку продолжит смотреть на него таким взглядом. «Невероятное чудо» думает Тодороки, стоит только Изуку медленно поднять руку и мягко коснуться его щеки; Шото дёргает уголками губ и тянется вперёд в тот же момент, когда Мидория резко привстаёт на локте и кладёт шершавую от шрамов ладонь на его затылок, притягивая к себе ближе. Он давит на грудь Тодороки, и тот подчиняется, поднимаясь с него и упираясь спиной в мягкую спинку дивана. Изуку удобно устраивается на его коленях и поглаживает ладонями шею, в то время как Тодороки и правда не знает, куда деть свои руки, чтобы не сорваться раньше времени. Через пару минут он всё же не выдержал и скользнул ими под тёплую толстовку Мидории, скользя по крепкой спине и прихватывая кожу. Они целовались долго, медленно, растягивая удовольствие, касались одними губами и углубляли поцелуй почти одновременно. Тени на стенах с невероятной точностью копировали их движения, и выглядело это слишком великолепно, настолько, что Тодороки, будь это в его власти, оторвался бы от Изуку и фотографировал бы каждое эстетическое движение сливающихся воедино теней. Шутка, ха, конечно же, шутка. Он прекратил бы целовать Мидорию только под угрозой жизни самого Изуку. Была метель, мерцали огни гирлянды, которая украшала стену, увешанную фотографиями, плед давно отброшен в сторону, потому что теперь не холодно — скорее жарко и до невозможности душно. Радио всё ещё играет (кажется), соседи справа что-то бурно обсуждают, а Тодороки слышит только смешанное неровное дыхание. — Вы сражены, сударь, — шепчет ему в губы Изуку, отрываясь буквально на пару секунд, но этого времени вполне хватило для того, чтобы Тодороки начал задыхаться. Ха, он определённо сошёл с ума, если без поцелуев этого парня ему становится плохо до трясучки. — Сражён, — повторяет за ним Тодороки, смотрит на Изуку немного пьяными глазами и утыкается носом в его шею. Изуку вздыхает. — Полностью. «Прекрасен» потрясённо выдыхает Мидория, когда отстраняется от Шото на расстояние ничтожно малое, но достаточное для того, чтобы увидеть, как переливается в тусклых огнях бледное (читать: покрасневшее и чертовски привлекательное) лицо. — Ты прекрасен, — бормочет Тодороки, касаясь пальцами волос Изуку и зажмуриваясь от того, насколько они были мягкими и приятными на ощупь. — Просто невероятно прекрасен. Изуку краснеет (как же иначе, это же Изуку) и утыкается в тяжело вздымающуюся грудь. Тодороки задумчиво водит ладонями по его спине, укладывая подбородок на плечо и, в конце концов, скрещивая руки, прижимая Мидорию ближе к себе. Вообще-то, Изуку сидеть было неудобно от слова «совсем», но он не двигался с места и только глубоко дышал, пытаясь успокоить собственное сердце, которое, похоже, решило податься в эквилибристы. Или канатоходцы. Или ещё куда-то, может, даже подработать кеглями для жонглёра. Гирлянда начинает мерцать быстро-быстро, и Тодороки, вздохнув, щипает расслабившегося Изуку за бок — тот вздрагивает и поднимает на него слипающиеся глаза. — Я хочу спать, Шото, — доверительно проговаривает Мидория и жмётся к нему сильнее. — Давай поспим, хорошо? Тодороки спать хочет, это правда, более чем; была бы его воля — он бы просто заперся с Изуку в квартире на день, а лучше на парочку (недель-месяцев-лет). Шото вздыхает, переводит взгляд на мобильник, который буквально в следующую же секунду разрывается противными трелями. — Пора на патрулирование, — выносит вердикт Изуку и сам встаёт с Тодороки, потягиваясь и после подавая ему руку. Шото смотрит на неё с обидой, но принимает, пусть и нехотя. Забить на всё и остаться в тёплой квартире не кажется такой уж плохой идеей. — Вперёд, мой герой, пора спасать мир от пьяниц и несовершеннолетних хулиганов. Тодороки хмыкает и поднимает плед с пола, небрежно оставляя его в углу дивана. В любом случае, он им ещё пригодится. — Почему нам всегда достаётся подобная рутина? — недовольно бухтит Шото, переодеваясь в геройский костюм и регулируя датчики измерения температуры его тела. — Потому что мы новички, — мягко поясняет Изуку, но Тодороки знает, что он тоже раздражён перспективой ловить малолетних преступников, сбежавших из дома. — Повернись, я помогу застегнуть. Шото разворачивается к нему спиной и вздрагивает, когда чувствует прикосновение холодных пальцев к обнажённой коже. Изуку коснулся его случайно и слишком быстро, не задерживаясь, но Тодороки всё равно ощущает, как табуны мурашек проходятся по всему его телу, оставляя после себя приятную дрожь. — Готово, — произносит Мидория за его спиной, когда бегунок оказался в самом верхнем возможном положении, а Шото вспоминает, как дышать, — можешь обуваться, я сейчас. Тодороки хмыкает и спешит в прихожую; он не успевает переступить порог и наклониться за первым ботинком, как на его шею ложится что-то мягкое и до жути приятное на ощупь. А ещё это «что-то» пахнет настолько приятно, что хочется зарыться в него носом и дышать-дышать-дышать, пока лёгкие не будут заполнены этим запахом до краёв. Шото выпрямляется, смотрит в зеркало и с удивлением окидывает взглядом тёмно-зелёный шарф, который сейчас Изуку старательно обвязывает вокруг его шеи. — Что? — немного смущённо реагирует он на вопросительный взгляд, — на улице метёт. И не смотри на меня так. У тебя хоть и ледяная причуда, но от болезни ты не застрахован. Не забывай, что ты герой. Если ты выйдешь из строя, в районе станет на одного героя меньше, сейчас нас хоть и много, но всё ещё недостаточно, да и я не хочу, чтобы ты болел, потому что… — Изуку. -…и ты понимаешь, да, что ты, вообще-то, мой парень, эм, уже как два года, это нормально, что я забочусь о тебе, — заканчивает Мидория. Тодороки улыбается и мягко целует его в щёку. А потом ещё раз. И ещё парочку. Мидория жмурится и, не выдержав, притягивает Шото за шарф и прижимается своими губами к его, задерживаясь так на пару секунд. Тодороки, вообще-то, успевает расплавиться. — Патруль, — напоминает Изуку, но шарф не отпускает. Тодороки кивает. Шото глаз от него оторвать не может, сердце его колотится, губы припухли и слегка побаливают после долгих поцелуев, а ещё Тодороки восемнадцать, он герой-новичок и обязан каждый вечер патрулировать выделенный район. Сейчас он бы с радостью обменял свой статус на один спокойный день в компании своего парня и тёплого пледа на двоих, но Изуку встряхивает головой, мягко улыбается и первым открывает входную дверь — когда он успевает надеть любимые бутсы, непонятно вообще. Может, когда Шото вспоминал, как дышать, а может, когда Тодороки в очередной раз выпал из реальности, как бывает практически каждый раз после порывистых поцелуев Мидории. Шото улыбается, кидает последний взгляд на зеркало, с нежностью поглаживает шарф и щёлкает выключателем, гася свет. Они хоть и герои, но всё ещё новички, а значит, зарабатывали не так много; Тодороки хоть и сын бывшего героя Номер 1, но он давно отказался и от своего отца, и от какой-либо помощи с его стороны. Изуку ждёт его на улице, метель спала; Тодороки зарывается носом в шарф и подходит к нему, протягивая перчатки. Из окон их квартиры всё ещё мерцает гирлянда разноцветными огнями («Ну и пусть», — думает Тодороки, исподтишка разглядывая вмиг сосредоточившееся лицо Изуку), радио выключено (потому что экономить и ещё раз экономить), а вместо метели — размеренно падающие снежинки, тающие на всё ещё горячей коже щёк. — Вперёд, мой герой, — весело говорит Изуку, поворачиваясь к Тодороки лицом и даря тридцать восьмую улыбку из личного списка Шото — улыбку, на которую нельзя не ответить. Тодороки кивает, приподнимая уголки губ (вообще, как Изуку он не будет улыбаться никогда, так что это можно считать достойной попыткой), и делает шаг по скрипучему снегу. — Вперёд.